Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Три года спустя. Кабинет Чонгука в головном офисе «Kim Global» был таким, каким и должен был быть у президента такой огромной и серьёзной корпорации. Стекло, хром, чёрный полированный гранит, мониторы, встроенные прямо в стены, и панорамные окна от пола до потолка, из которых открывался вид на мегаполис, затянутый вечной серой дымкой. Ни пылинки, ни бумажки, ни единого лишнего предмета. Даже ручки в стакане на столе стояли по определённой схеме остриём вниз, колпачками вверх, синхронно, сука, будто их выстроил педантичный маньяк с ОКР. Чонгук сидел за этим столом и усердно пялился в монитор ноутбука. Чёрный костюм от Армани сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая раздавшиеся за три года плечи и узкую талию, которую теперь не скрывала вечно расстёгнутая косуха. Волосы были аккуратно уложены, открывая высокий лоб и цепкий сосредоточенный взгляд. И только пирсинг над бровью и в губе придавал налёт бунтарства образу образцового CEO, который, по слухам, за два года утроил состояние холдинга, вытеснил трёх серьёзных конкурентов и заставил совет директоров ходить по струнке. И только Чимин, ворвавшийся сейчас в кабинет, как всегда, без стука, знал правду и то, чего это стоило брату. — Гук, Гук! Ты только посмотри на это! — завопил он с порога, взмахнув свежей газетой. В его голосе звенело столько неподдельного восторга, что казалось, стёкла в окнах задрожат от высоких нот. Но Чонгук даже не повёл бровью, продолжая водить пальцем по тачпаду. — Ну что у тебя опять, Чим? — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Очередная звезда попалась пьяной? Или опять какой-то айдол устроил дебош в ночном клубе? Не, ты видишь, я работаю! Иди посплетничай со своим женихом. Юнги, кстати, вчера жаловался, что ты его бросил ради новой коллекции «Gucci». Чимин не купился на эту провокацию. Он уже подлетел к столу, отодвинул локтем ноутбук брата и со всей дури шлёпнул газету перед носом Чонгука. Таблоид, глянцевый, пахнущий свежей типографской краской и деньгами. — Вот, балбесина! Посмотри, говорю! — Чимин сунул ему журнал прямо в лицо, перекрыв экран, на котором всё ещё маячила таблица с годовыми отчётами. — Ты меня слышишь вообще, ау? Совсем скис без личной жизни, да? Я тебе говорил и… — он осёкся, потому что увидел, как мгновенно изменилось лицо брата. Чонгук поднял глаза на таблоид… и всё: его мир на мгновение перестал существовать, как бы банально это ни звучало. Его вечно уставшее от работы лицо застыло, как у восковой фигуры в музее мадам Тюссо, кончики ушей покраснели, а лежащие на столе пальцы слегка задрожали. Сердце, которое он считал давно забальзамированным, закатанным в банку и подписанным этикеткой «не трогать, опасно для психики», сделало кульбит в грудной клетке, ударилось о рёбра, отскочило в позвоночник и снова вернулось на место, заколотившись с частотой, несовместимой со спокойной жизнью и нормальным давлением. С чёртовой, блядь, обложки на него смотрел ОН. Лицо, которое он тщетно пытался забыть три года. Лицо, которое преследовало во снах. Лицо, которое он видел на каждой рекламной вывеске в метро, на каждом билборде, в каждом глянцевом журнале, который попадался ему в руки, потому что вселенная — та ещё ехидная сука с отличным чувством юмора. Ким Тэхён собственной персоной. Фотография на обложке глянца была сделана с умом, с выверенным светом, с той долей профессионального цинизма, который превращает живого человека в товар или в чью-то мечту. Его бывший омега и всё ещё муж по документам смотрел на него с обложки — чуть сверху вниз, с лёгкой, чуть насмешливой полуулыбкой, которая как бы говорила: «Я знаю, что ты хочешь меня. Но ты никогда меня не получишь, и это делает тебя таким жалким, что мне тебя почти жаль». А внизу — жирным шрифтом — яркий заголовок: «Знаменитый модный дом «L’Amour Fou» и его муза, неподражаемый Ким Тэхён, представят свою новую коллекцию «Renaissance» на Неделе моды в Сеуле. Эксклюзивный показ — уже в эту пятницу». — Он прилетает, Гук! — Чимин уже пританцовывал на месте, а его теперь выбеленные до естественного русого волосы подпрыгивали в такт его ликованию. — Впервые за столько лет, представляешь? Мы сможем его увидеть! Ну, точнее, я смогу, а ты, если будешь хорошим мальчиком, может быть, тоже. Я уже достал нам приглашения! — Он выхватил из кармана розового пиджака два золотых прямоугольника и помахал ими перед носом брата. — Первый ряд, между прочим. Ну кто молодец? Правильно, я молодец! Юнги, кстати, тоже идёт, но он будет смотреть только на меня, а не на подиум, потому что он, в отличие от некоторых, ценит то, что имеет, и не разбрасывается мужьями направо и налево. Чонгук медленно отложил газету на край стола с той преувеличенной аккуратностью, с какой сапёры обезвреживают бомбу, и снова уставился в экран ноутбука. — Ты же знаешь, что я не посещаю подобные мероприятия, — сказал он почти спокойно, надеясь, что брат не заметит его паники. — Мне некогда тратить время на пустяки. У меня, знаешь ли, бизнес, контракты, совет директоров, который, если я не появлюсь на работе хотя бы полдня, начнёт паниковать и продавать акции. А ещё эти модели, эти тряпки, эти… — он махнул рукой в воздухе, пытаясь охватить всю свою непричастность к миру моды, — …эти все их штучки. Не моё это. И вообще, я теперь серьёзный человек. — На пустяки? — Чимин округлил глаза до размера двух блюдец, и в них загорелся огонь возмущения. — Гук, это же Тэ! Твой муж! Если ты забыл, то брачный контракт вы так и не расторгли, а документы на развод ты порвал собственноручно, и видео этого подвига до сих пор хранится у меня в телефоне. Неужели ты не хочешь его увидеть? Хотя бы одним глазком? Чонгук отчеканил как можно твёрже, хотя внутри у него уже всё горело от разрывающих его сомнений: — Не хочу! — Он даже зубами скрипнул для убедительности, и звук получился таким, будто он перегрыз металлическую трубу. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом опытного психиатра, который только что поставил пациенту диагноз «клиническая стадия отрицания» и теперь решает, выписывать ему таблетки или сразу вызывать санитаров со смирительной рубахой. — Не хочешь, значит? — спросил он с наигранным сожалением, прекрасно понимая, что Чонгук сейчас врёт. — Ну, как знаешь. Твоё дело. А я обязательно пойду! — Он забрал свой журнал, свернул его трубочкой и стукнул им легонько брата по голове, а затем лёгкой походкой от бедра направился к двери, но на пороге обернулся и добавил, бросив через плечо: — Трудоголик хренов! Прежний Гук мне нравился больше. Тот хоть бухал и веселился всё время, но был живым, а этот сидит в своём стеклянном гробу и делает вид, что ему ничего не нужно, кроме годовых отчётов. Зато какой костюм, боже мой! Прям мистер Совершенство из журнала «Как закопать себя в работу и не выкапываться до самой пенсии». Пока, братец! Счастливо сдохнуть от трудоголизма. Дверь закрылась. Шаги Чимина затихли в коридоре, а через минуту послышался его удаляющийся голос (судя по всему, он разговаривал по телефону): «Юнгиии, любимый, ты не поверишь, что этот идиот сейчас сморозил! Оказывается, он не хочет видеть Тэ. Вот врунишка…» Гук остался один. Он обессиленно упал грудью на стол и лежал так чёрт знает сколько времени. Воспоминания в его голове нахлынули, как цунами, смывая годами выстроенную защиту из цинизма, трудоголизма и напускного безразличия. Конечно, он знал о Тэхёне всё. Ну, почти всё. То, что можно узнать, не переходя границы, за которой начинается чистое сталкерство. После того, как Тэхён улетел, а он узнал об этом постфактум от разъярённого Хосока, он как настоящий пиздострадалец ушёл в глубочайший запой. Бутылки с алкоголем, закуски и непроходящий табачный дым заполонили его элитное жилище, превратив его в хибару маргинала. Его вытащили. Чимин приехал через месяц, выломал дверь, потому что Гук был в состоянии полного овоща и, естественно, не открывал, облил его ведром ледяной воды и устроил скандал, который, наверное, слышали в соседнем квартале. Потом Юнги потащил его практически за шиворот к наркологу и заставил поставить капельницу, дабы очистить организм лучшего друга от пагубной дряни. Потом отец — неожиданно, сухо, без сантиментов — просто положил на стол перед ним папку с документами и сказал: «Либо ты берёшься за ум и учишься руководить холдингом, который твой дед, а затем и я строили сорок лет, либо я продаю всё к чёртовой матери, уезжаю с твоим отцом жить на Гавайи и оставляю тебя подыхать с голоду в этом засранном пентхаусе. Выбирай, сынок. Время пошло». Гук выбрал. Он работал день и ночь. Не потому, что хотел, а потому, что иначе сходил с ума. А если не мог работать, то шёл в спортзал и гонял себя до тех пор, пока мышцы не начинали гудеть от боли, а в голове не наступала спасительная мёртвая тишина. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле, и на несколько часов он забывал, как пахнет вишня. Примерно через год Ким Намджун отошёл от дел. Просто в один прекрасный день заявил, что устал, что хочет пожить для себя, и что теперь «Kim Global» — это его, Чонгука, проблемы, а его теперь — выбор правильного сорта чая к обеду и не дать своему мужу Сокджину спустить полмиллиона на очередную безделушку от «Cartier», которая будет пылиться в шкафу вместе с сотней таких же. Совет директоров поначалу скептически принял такое решение, но за два года скепсис ушёл, видя, как акции растут, а прибыль увеличивается. Конкуренты нервно курили в сторонке, проклиная день, когда этот вечно пьяный мажор вдруг взялся за ум и начал разбирать их компании на запчасти. Чонгук приумножил капитал почти втрое. Цифры на счетах росли, количество нулей увеличивалось, но где-то глубоко в груди всё равно зияла пустота, которую нельзя было заполнить ни деньгами, ни успехом, ни новыми, ничего не значащими связями, от которых он отказался сам, без сожалений, потому что каждая новая омежья улыбка напоминала ему о той единственной, настоящей и, казалось, утраченной навсегда. Первый раз он увидел Тэхёна на обложке глянцевого журнала через полгода после его отъезда. Сидел в кондитерской, пил кофе и вдруг увидел этот таблоид у какого-то омеги за соседним столиком. Чашка тогда выпала из рук, а кофе пролился на стол. Гук смотрел на эту фотографию и не верил своим глазам. Тот самый Тэхён, который когда-то мыл полы в студии и стеснялся своего акцента, смотрел на него с обложки «Vogue» как бог, спустившийся на землю, чтобы лично убедиться, насколько жалки и ничтожны люди. Тэхён в длинном чёрном платье-тунике с разрезом до бедра и с корсетом, который делал его талию тоньше, чем у любой омеги, так что у любого альфы, увидевшего это фото, случался моментальный спермотоксикоз головного мозга. Гук тогда тоже купил тот журнал и спрятал в ящик стола. А на следующий день купил ещё три. А затем покупал все, где появлялся его муж или упоминания о нём. А потом на одном из европейских показов, кажется, в Милане, он увидел его вживую. Стоял в заднем ряду, в тени, и смотрел, как Тэхён выходит на подиум. Это было похоже на удар током или на религиозное откровение, после которого хочется идти в монахи и бриться налысо, потому что ты только что увидел лик божества, и всё остальное в этой жизни — суета и тлен. Тэхён шёл по подиуму так, будто этот подиум был создан специально для него, будто он ступал по облакам, а не по деревянному настилу, обтянутому белой тканью. Его походка заставляла зрителей задерживать дыхание. Он смотрел куда-то сквозь них, в вечность, в своё будущее, которое теперь принадлежало только ему, а лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме лёгкого, почти незаметного презрения ко всему этому балагану. Он был прекрасен, как смертный грех. Гук хотел подойти, но замер, увидев, как Тэхён, спустившись с подиума, улыбнулся какому-то мужчине в первом ряду. Тот мужчина, альфа, что-то шепнул ему на ухо, и Тэхён легко и беззаботно рассмеялся. В тот момент Чонгук понял, что опоздал. Он просто развернулся и ушёл, поняв, что не имеет права разрушать чужое счастье, даже если это счастье было не с ним. Потому что когда-то сам всё испортил, сам не поверил и оттолкнул единственного человека, который на него смотрел, чёрт возьми, так, как никто и никогда больше не смотрел. После он часто видел лицо Тэхёна на обложках, на билбордах, в рекламе духов, одежды, часов, автомобилей. Тэхён сделал головокружительную карьеру. Из никому не известного парня из Тэгу он превратился в самую востребованную, самую высокооплачиваемую и самую загадочную модель в мире. Его имя гремело в мировых таблоидах, а фотографии украшали обложки всех глянцевых журналов, какие только существовали в природе. А полгода назад Тэхёна заметил какой-то зарубежный продюсер. Услышал, как Тэхён поёт на одной из закрытых вечеринок под аккомпанемент фортепиано, и был сражён наповал. Его низкий, бархатный голос, с той самой хрипотцой, от которой у Гука когда-то подкашивались колени, звучал с той же душой, что и тогда, в пустом зале студии, когда Тэхён пел в швабру, представляя, что это микрофон, и мир принадлежит только ему. Продюсер предложил контракт. Тэхён согласился. И теперь треки восходящей поп-звезды, которую уже окрестили «голосом поколения» и «явлением, ломающим шаблоны», звучали из каждого утюга. Чонгук тоже слушал эти песни. Всегда, в наушниках, чтобы никто не видел, как его губы шевелятся, повторяя слова. Гук очень хотел его увидеть. До дрожи в коленях, до боли в груди, до тошноты, но боялся, что Тэхён не захочет с ним общаться, и правильно, блядь, сделает. Потому что он, Чонгук, поступил как последний мудак. Не просто мудак, а мудак с большой буквы. МУ. Он не поверил ему тогда. Не поверил в то, что этот учитель — гнида, а фотки — фейк. Он предпочёл поверить своим глазам, своей ревности, своей дурацкой альфа-гордости, которая всегда была его главным врагом. Гук долго сидел, уставившись в экран. В голове плыли обрывками воспоминания: вот Тэхён в обнимку со шваброй пел какую-то народную песню, вот Тэхён с размаху врезал ему в солнечное сплетение, а вот Тэхён в белом костюме спускался по лестнице, и он уже тогда понимал, что этот омега навсегда захватил его сердце. — Чёрт, — прошептал он в пустоту, а затем нажал кнопку селектора. — Чхве? — голос сел, пришлось откашляться и начать заново. — Чхве, подготовь моё расписание на пятницу. Всё, что можно отменить, отмени. Всё, что нельзя, перенеси на понедельник. И свяжись с организаторами показа «L’Amour Fou». Скажи, что… — он запнулся, подыскивая правдоподобную ложь, — скажи, что глава «Kim Global» лично заинтересован в сотрудничестве с их домом. Вопросы финансирования, контракты, инвестиции. Пусть дадут пропуск. — Слушаюсь, господин Чон, — бесстрастно ответил Чхве, и Гук был почти уверен, что этот старый хрыч ни на секунду не поверил его экономическим обоснованиям, но вежливо промолчал. Ну и чёрт с ним. Может, Чимин прав, и им всё же пора увидеться и расставить все точки над i.

***

Тэхён сидел на подоконнике в своём номере отеля, обхватив колени руками, и смотрел на ночной Сеул, который горел миллионами огней. Где-то там, среди этих огней, стоял особняк Кимов. Где-то там жил Чонгук. Тот, кого Тэхён пытался забыть три года, но так и не смог, сколько ни пытался, сколько ни убегал, сколько ни забивал свою жизнь работой, съёмками, перелётами, новыми лицами, новыми городами и новыми впечатлениями. Дыра в форме человека с чёрными глазами и дурацкой ухмылкой в его душе всё ещё оставалась огромной и с годами ни капельки не уменьшилась. Хосок сидел напротив в кресле и потягивал зелёный чай. — Как же мы давно не виделись! — улыбался он, отставляя чашку и откидываясь на спинку. Его лицо, чуть более уставшее, чем раньше, с едва заметными морщинками в уголках глаз, всё ещё излучало то тепло, которое когда-то спасло Тэхёна от отчаяния и, возможно, от смерти. — Последний раз — около года назад, когда я прилетал на твой показ в Париже. Помнишь, как мы тогда надрались в том маленьком баре возле Эйфелевой башни, и ты пытался объяснить официанту, что хочешь ещё вина, но перепутал все слова и в итоге заказал круассан с устрицами? Официант потом долго смотрел на нас, как на умалишённых. — Что-то около того, — улыбнулся в ответ Тэхён. — Честно говоря, я не хотел лететь сюда, и причина тебе хорошо известна. — Он замолчал, глядя в окно на бесконечную вереницу машин, ползущих по вечерним улицам, как муравьи, которые тащат в свой муравейник остатки чужого пикника. — Не хочу внезапно встретиться с этим… и его семьёй. Я столько лет строил новую жизнь и нового себя, но стоило приехать обратно, как я снова чувствую себя тем наивным дурачком из Тэгу, который поверил в сказку и получил по зубам. Хосок вздохнул, поставил чашку на стол, подошёл к подоконнику и сел рядом, плечом к плечу. — Ты так его и не забыл и всё ещё любишь? Ведь так? — спросил он тихо. — Ты думаешь, это так просто? — Тэхён повернул голову, и в его глазах блестели слёзы, которые он сдерживал из последних сил. — Я честно пытался, Хосок. Пытался забыть. Я перетрахался с половиной Европы, если верить таблоидам, хотя на самом деле я работал как проклятый, сутками не спал, доводил себя до изнеможения, думал, что если упаду без сил, то не буду думать о нём. А она, — он прижал руку к груди, — эта чёртова любовь никак не проходит. Ты и сам знаешь, что я не могу забыть этого придурка. — Тэхён зажмурился, выдохнул, и солёная капелька всё-таки сорвалась с его ресниц. Хосок слушал эту исповедь и просто сжимал его плечо, давая понять, что он рядом и всё понимает. А затем решил перевести разговор в более безопасное русло: — Кстати, как там Хёнджин? Последнее видео, которое ты присылал мне, где он учился кататься на велосипеде и врезался в куст, было очень смешным. Лицо Тэхёна мгновенно преобразилось. Слёзы высохли, плечи расправились, а тёплая квадратная улыбка до ушей растянула его губы. — Хёнджин? Очень хорошо! Вечером он прилетает, и вы обязательно встретитесь. Честно говоря, я уже сильно скучаю по нему, хоть мы и расстались только вчера утром. — Он даже зажмурился от предвкушения. — Ты не представляешь, как я всегда скучаю по нему, даже когда мы совсем ненадолго разлучаемся. — Сразу видно, что ты его очень сильно любишь, — тепло улыбнулся Хосок, и в этой улыбке не было ни капли насмешки или осуждения, только искренняя радость за друга. — А разве его можно не любить? — Тэхён вытер непрошеные, но теперь уже счастливые слёзы. — Он — лучшее, что случилось в моей жизни. Лучшее. Понимаешь? Никто не дарил мне столько радости, сколько он. Он — мой свет в конце тоннеля и моя самая большая любовь. Тэхён замолчал. За окном мигал огнями ночной Сеул, где-то далеко внизу сигналили машины, а в номере отеля Ким Тэхён, звезда мирового масштаба, которого боготворили миллионы, думал о человеке, которого не видел три года и которого хотел и одновременно боялся увидеть.

***

Показ прошёл на ура. Если бы кто-то из организаторов сказал, что всё пройдёт тихо, гладко и без эксцессов, ему бы, наверное, никто не поверил, но, чёрт возьми, всё прошло тихо, гладко и без эксцессов, если не считать того, что у одного из гостей случилась небольшая истерика от переизбытка прекрасного, но его быстро вывели под ручки на свежий воздух с бумажным пакетом, усадив на лавочку подышать. Зал, в котором проходил показ, залитый мягким приглушённым светом, напоминал пещеру Аладдина. Подиум, чёрный, блестящий, как зеркало, тянулся через весь зал, упираясь в гигантский экран, на котором, когда начался показ, засияло название коллекции: «Renaissance». Живой оркестр, спрятанный за кулисами, играл что-то тягучее, минорное, с налётом какой-то почти болезненной красоты. Тэхён вышел первым в чёрном, длинном до пят плаще из плотной шерсти с высоким воротником, закрывающим половину лица, и сшитым так, что каждый его шаг заставлял ткань переливаться, как крыло ворона на солнце. Из-под плаща выглядывал край алого шёлка обтягивающих шорт на идеальных, длинных, обнажённых ногах, приковывая к этой детали взгляд и заставляя гостей задерживать дыхание. Он шёл медленно, но уверенно. Его лицо, залитое светом софитов, было бесстрастным, как у античной статуи. За ним вереницей, словно ожившие картины эпохи Возрождения, шли другие модели. Но все смотрели только на него. Толпа журналистов, собравшаяся за ограждениями, щёлкала затворами камер, выхватывая каждый жест, каждый поворот головы, каждый намёк на эмоцию. Вспышки освещали зал, как молнии во время грозы, создавая иллюзию, что здесь, внутри этого роскошного пространства, разворачивается нечто большее, чем просто показ мод. Тэхён был великолепен. Свет ловил его лицо, скулы, глаза, и казалось, что он состоит из чистого света, из воздуха, из той неуловимой магии, которая отличает просто красивого человека от человека-легенды. Гук стоял в самом конце зала, прислонившись плечом к стене, в тени, и пил мелкими глотками шампанское, почти не чувствуя вкуса, потому что всё его внимание, все его чувства, все его мысли были прикованы к фигуре на подиуме. Омега был настолько хорош собой, что у Чонгука перехватывало дыхание. Он вспомнил вечер их свадьбы. Ту самую, ненастоящую, фальшивую, но такую реальную, когда они танцевали вальс, и мир вокруг просто исчез, потому что были только его руки на талии Тэхёна и тот томный взгляд омеги, от которого у Гука внутри всё взрывалось фейерверками, обжигая все органы одновременно. Сейчас было похоже, но не так. Сейчас Тэхён не смотрел на него и вообще не знал, что он здесь. — Прячешься, братец? — вырвал его из воспоминаний знакомый, ехидный, до боли родной голос. Чимин, как чёрт из табакерки, материализовался рядом, весь в розовом — от пиджака до карманного платочка, который торчал из нагрудного кармана, как язык. — А говорил, не пойдёшь. Говорил, некогда мне, я работаю, я серьёзный человек, у меня совет директоров, контракты, годовые отчёты, бла-бла-бла, — передразнил он, скорчив рожицу. — Я инвестор, — сухо ответил Гук, не отрывая взгляда от подиума. — Модный дом «L’Amour Fou» теперь наш возможный перспективный партнёр. Я изучаю их продукцию перед подписанием контракта. — Ага, изучает он, — фыркнул Юнги, подходя к ним сзади и вставая рядом с Чимином. Его рука привычно, почти рефлекторно легла на талию своего омеги. — Видимо, поэтому ты не моргаешь уже минут пять, и у тебя, кажется, начался нервный тик левого глаза. Очень профессиональный подход к инвестициям, брат. Тебе бы лекции читать в бизнес-школе: «Как вложить деньги и потерять остатки рассудка, глядя на одну конкретную модель». — Видимо, мозг твоего брата, любимый, снова стал подтекать, — улыбнувшись, заметил Юнги, посматривая в сторону позировавшего перед камерами Тэхёна, который как раз закончил дефиле и теперь в окружении фотографов и визжащих поклонников раздавал автографы и улыбался дежурной, но от этого не менее ослепительной улыбкой. — Он хорош, ничего не скажешь. Если бы не было тебя, Чимини, я бы, наверное, тоже запал. Ну, знаешь, такая классическая история: богатый альфа встречает бедного, но талантливого омегу, влюбляется, страдает, разбивает себе сердце о его холодность, а потом оказывается, что омега на самом деле замаскированный принц из далёкой страны, и… Ой! Звонкий и сочный подзатыльник не заставил себя долго ждать. — У тебя что, котяра, девять жизней? — сердито уставился на него Чимин, потирая ушибленную ладонь с явным удовольствием. — Можешь считать, что одна уже закончилась. И вторая заканчивается, если ты сейчас же не заткнёшься со своими гипотетическими романами с бывшим мужем моего брата. И вообще, что это за разговоры? Ты мне изменяешь мысленно с Тэхёном? Да он даже не вспомнит твоего имени, если вы столкнётесь в коридоре. — Не злись, булочка моя, — чмокнул его в щёку Юнги, притягивая к себе за талию и не обращая ни малейшего внимания на то, что вокруг куча народу и они в центре всеобщего внимания, потому что, когда ты влюблён, тебе плевать, смотрят на тебя или нет. — Ты же знаешь, я люблю только тебя. И никто другой: ни Тэхён, ни этот красавчик-модель с плаката напротив, ни даже тот парень-бариста из нашей любимой кофейни, который каждое утро строит мне глазки, не сможет заполучить моё сердце. Потому что его давно забрал ты, мой единственный и неповторимый. — Смотри мне! — Чимин погрозил ему пальцем, но в голосе уже не было злости, только показная строгость, под которой скрывалось то самое тёплое, уютное, что бывает у людей, которые знают друг друга достаточно хорошо, чтобы научиться прощать мелкие глупости. — А то, неровен час, брошу тебя. Вот возьму и уеду за границу. Стану всемирно известной звездой. У меня, между прочим, тоже есть талант, просто я его скрываю от общественности, потому что не хочу, чтобы меня разрывали на части толпы обезумевших фанатов. — Он ткнул пальцем в грудь Гука, который всё это время стоял молча, делая вид, что он здесь вообще ни при чём. — А ты, дурачок, чего стоишь? Иди к нему! Ты же ради этого пришёл. Шампанское допил, налюбовался, теперь пора действовать. Три года страдать и снова прятаться в углу, как нашкодивший кот, который боится, что его пнут тапком? Давай, ноги в руки и вперёд. Гук с отчаянием посмотрел в сторону Тэхёна. Тот как раз закончил общаться с прессой и в сопровождении помощников и охраны направился к выходу. — Я думаю, не стоит, — выдавил он. — Он не захочет меня видеть. У него, наверное, новая жизнь. Новые люди. Новая… — он запнулся, не в силах произнести слово «любовь», потому что если бы он его произнёс, то, возможно, разрыдался бы прямо здесь, перед всей этой элитой, и это было бы фиаско, полное, безоговорочное, в котором не помогут ни деньги, ни связи, ни положение в обществе. — Вот же трусишка! — закатил глаза Чимин. — А я пойду и лично поздороваюсь. — Он решительно двинулся в ту сторону, где только что скрылся Тэхён, расталкивая локтями замешкавшихся гостей и не обращая внимания на возмущённые возгласы. — Чимин, стой! — крикнул ему вслед Гук, но было поздно. Розовый пиджак уже мелькнул в дверях и исчез. Юнги похлопал друга по плечу. — Ну что ж, брат, — усмехнулся он, — ты сам выбрал эту жизнь. Суши вёсла, готовь носовой платок и молись, чтобы твой братишка и по совместительству личный ангел-хранитель не натворил дел, о которых потом придётся жалеть всем нам. Я пойду, прослежу, чтобы наш Чимини не устроил международный скандал. А ты… и правда пойди к Тэхёну. Первый шаг всегда самый трудный, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское. — Он махнул рукой в сторону зала, где гости всё ещё обсуждали показ, и тоже направился к выходу, но на полпути обернулся и добавил: — И ещё, Гук. Если ты опять струсишь, я сам тебя приволоку к нему и буду держать, пока вы не поговорите. Ты меня знаешь. Я своё слово держу, как бы это слово ни было противно моему желанию не влезать в чужие отношения. Они ушли. А Чонгук поставил бокал на поднос проходившей мимо официантки, поправил галстук, одёрнул пиджак и, глубоко вздохнув, как перед походом к стоматологу, направился к той же двери, за которой скрылся его муж.

***

Тэхён ненавидел все эти шумные мероприятия. Искренне, глубоко, с той всепоглощающей страстью, с которой можно ненавидеть только то, что ты вынужден делать снова и снова, потому что это твоя работа, твой хлеб, твоя дорога в мир, где ты наконец-то стал тем, кем хотел. Толпы людей, вспышки камер, дежурные улыбки, бесконечные интервью с одними и теми же вопросами. Поэтому, когда основная фотосессия с репортёрами закончилась, он, не дожидаясь, пока его пригласят на фуршет, быстро направился к выходу. Вслед ему неслись возгласы, просьбы, крики: «Ким Тэхён, сюда!», «Один кадр, пожалуйста!», «Вы можете прокомментировать слухи о вашем романе с голливудским актёром?», но он не оборачивался. Только ускорил шаг и свернул в длинный, слабо освещённый коридор, который вёл к гримёркам. В коридоре было тихо, так что его собственные лаковые туфли, новые, купленные недавно в Милане, издавали какой-то пафосный, почти похоронный стук. И вдруг за его спиной раздался до боли знакомый голос. Он так резко затормозил, что чуть не споткнулся и не упал на ровном месте. — Тэхён, подожди! Он обернулся. Его сердце… ни на что не годное, предательское сердце, которое он столько лет пытался переубедить, перевоспитать, — сделало кульбит, подпрыгнуло к горлу и застряло там, мешая дышать, говорить и думать. На него смотрел Чонгук. Но это был не тот Чонгук, которого Тэхён помнил. Тот прежний, вечно пьяный, дико бесячий, в косухе, со взлохмаченной башкой и пирсингом, сводившим с ума каждую его нервную клетку, теперь исчез, оставив только воспоминания. Перед Тэхёном стоял возмужавший, взрослый, уверенный в себе мужчина. Стильный тёмно-синий деловой костюм с иголочки подчёркивал каждую линию его фигуры: широкие плечи, узкую талию и длинные крепкие ноги. Аккуратная причёска без намёка на тот творческий беспорядок, который раньше так бесил Тэхёна и одновременно заводил его. Дорогие часы на запястье. Неизменными оставались только тонкая серебряная штанга в левой брови, маленькое кольцо в нижней губе и умопомрачительная улыбка. Та самая, которой не мог сопротивляться ни один омежка в радиусе трёх кварталов, но которая сейчас, направленная на Тэхёна, выглядела не наглой и самоуверенной, а какой-то неуверенной, робкой и, главное, виноватой. У него потемнело в глазах. Голова закружилась, как на карусели, которую раскрутили до бешеной скорости, а потом резко остановили, и мир поплыл, смешался, превратился в одно расплывчатое пятно. Дыхание спёрло, ноги подкосились, и он почувствовал, как начинает оседать на пол, уносясь сознанием в глубокий обморок. Но холодный, твёрдый пол, который он ожидал ощутить щекой, так и не встретил его, потому что родные руки подхватили его, и это было последнее, что он почувствовал.