Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Тэхён очнулся в своей гримёрке, лёжа на диване, и сразу почувствовал до боли знакомый запах кофе, от которого хотелось одновременно задохнуться и вдохнуть поглубже, провалиться в него с головой и забыть обо всём на свете. Над ним, склонившись, стоял Чонгук, а в его чёрных глазах плескался такой неподдельный, животный ужас, что Тэхён на секунду забыл, что должен злиться, ненавидеть и не прощать этого альфу. — Как ты, малыш? — Чонгук осторожно, почти благоговейно коснулся его лба, как касаются святыни, и омега почувствовал, как у его бывшего дрожат пальцы. — Я так испугался, когда ты упал. Я думал… я не знал, что думать. Ты в порядке? Тебе больно? Может, позвать врача? — Всё в порядке, — Тэхён приподнялся на локтях, отстраняя его руку, и сделал вид, что просто поправляет волосы, хотя на самом деле всего лишь пытался унять дрожь внутри себя. — Усталость, недосып и смена часовых поясов. Я почти двое суток не спал. И вообще, я тебе не «малыш», ясно? Что ты вообще здесь делаешь, Чонгук? Альфа прикусил губу, и кольцо на нижней губе блеснуло в свете ламп, напомнив Тэхёну то, что он так старательно пытался забыть. — Я хотел… Но договорить он, естественно, не успел, потому что именно в это время, по закону подлости, дверь в гримёрку распахнулась и в неё, как фурия, влетел Чимин, который стучать, судя по всему, за это время так и не научился. — Тэхёниии! — Чимин бросился опешившему от такого обилия бывших родственников омеге на шею с такой скоростью и силой, что тот едва не свалился с дивана. — Ты выглядишь потрясающе! Ты выглядишь так, будто только что спустился с Олимпа, где позировал для скульптора, который решил вылепить идеал мужской красоты, а потом разбил все свои инструменты, потому что понял, что лучше уже не будет. — Я тоже рад тебя видеть, Чимми, — Тэхён обнял его в ответ, чувствуя, как по груди разливается тепло, которое он испытывал только в присутствии этого странного, взбалмошного, но невероятно преданного омеги. — Ты не изменился ни капли. Всё такой же… энергичный. И ты тоже великолепно выглядишь. — А чего мне меняться? — Чимин отстранился и оглядел Тэхёна с ног до головы, цокая языком, как коневод, оценивающий породистого жеребца. — Я в самом соку и на диете из счастья и любви, которая, как известно, калорий не имеет, зато даёт здоровый румянец. — Он игриво посмотрел на Юнги, который как раз зашёл следом и теперь стоял в дверях с видом человека, уже смирившегося со своей участью — вечно ходить за своим омегой и усмирять его в моменты, когда тот готов был устроить очередной скандал с тем, кто якобы похотливо пялился на его жениха или косо смотрел на него самого. — Ну почему ты никогда не звонил мне? Хотя я знаю, почему! — он злобно зыркнул на брата, который всё это время стоял в стороне, не зная, куда деть руки и на что смотреть. — Некоторые идиоты, типа моего братца, очень сильно мешают нормальному общению порядочных омег. — А я смотрю, ты всё-таки последовал моему совету, — Чимин повернулся к брату и ткнул его в грудь пальчиком с такой силой, что тот сделал шаг назад. — Молодец. Хоть иногда ты меня слушаешь. Чонгук смущённо отвернулся и принялся нервно теребить ремешок часов на запястье. Тэхён заметил это и почувствовал, как что-то болезненно кольнуло в груди: он всё ещё помнил его привычки, все до одной. — Знаешь, Тэ! — Чимин снова переключил внимание на Кима. — А я ведь тогда после твоего ухода так навалял этому врунишке Ли, что он сразу же во всём признался. Раскололся, как орешек. Признался, что всё подстроил, и фотки — фейк, а в интервью он всё придумал. Жаль только, что вы с Гуком тогда разминулись, так и не поговорив. — Ты его так лупил, что я думал, у него черепушка треснет, — усмехнулся Юнги. — Я даже испугался, если честно. За его жизнь и за твою, кстати, потому что, если бы ты его убил, мне бы пришлось таскать тебе сухари в тюрьму и страдать в одиночестве без твоих сладких губ и нравоучений о стиле. Тэхён посмотрел на Чонгука. — Разминулись? — переспросил он медленно. — Но Хосок не говорил мне, что ты приходил. — Мы могли бы встретиться, — ответил тот, глядя омеге прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, столько надежды и столько отчаянного желания всё исправить, что у Тэхёна защемило в груди. — Мы могли бы поговорить в тот самый день, когда я пришёл в квартиру Хосока. Но он сказал мне, что ты улетел, что ты не хочешь меня видеть и что ты просил передать, чтобы я оставил тебя в покое. — Он замолчал, потёр переносицу, а потом продолжил уже тише: — Я дурак, Тэхён. Полный, безоговорочный, клинический идиот. Юнги кашлянул в кулак. — Ну, мы, пожалуй, пойдём, — сказал он, беря Чимина за локоть. — Оставим вас вдвоём. — А? Что? — Чимин хлопнул глазами, явно не желавший уходить из эпицентра разворачивающейся любопытнейшей драмы, но, уловив многозначительный взгляд Юнги, вздохнул и закатил глаза. — Ладно, ладно, ухожу. Но вы, чур, потом всё мне расскажете, потому что я имею право знать. — Он посмотрел на брата, потом на Тэхёна, потом снова на брата. — Гук, если ты снова что-то испортишь, я тебя лично убью и похороню в саду, а сверху посажу самое уродливое дерево, какое найду, чтобы всегда помнить, какой мой братец кретин. Усёк? — Усёк, — кивнул Чонгук, и в его голосе впервые за вечер мелькнула тень той прежней, самоироничной усмешки. — Перед смертью собственноручно помогу вырыть тебе яму. — Ещё бы, — ответил Чимин и выплыл из гримёрки, напоследок бросив через плечо: — Тэ, завтра созвонимся! Дверь за Чимином и Юнги закрылась, и в гримёрке снова повисла неловкая тишина. Чонгук стоял напротив, прислонившись к косяку, и смотрел на него так, будто Тэхён был единственным источником света в этой комнате. — Тэ, — начал он, — пожалуйста, выслушай меня. Он шагнул ближе, и Тэхён инстинктивно вжался в спинку дивана, потому что этот шаг показался ему слишком резким, словно его сейчас схватят, поцелуют или… Дурацкие мысли всё время крутились в голове, не давая адекватно соображать. — Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас, — продолжил Чонгук, останавливаясь в шаге от дивана, чтобы не спугнуть, видя чужое напряжение. — Я не настолько наивен, чтобы верить в чудеса. Я прошу только об одном. Дай мне возможность объясниться. Можно не здесь и не сейчас, когда у тебя за спиной показ, журналисты и куча дел. Назначь время и место, когда тебе будет удобно. Я приду в любой день и в любой час, куда скажешь. Я просто хочу, чтобы ты выслушал меня. Тэхён отвернулся, уставившись в окно, за которым медленно угасал сеульский вечер, и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. «Скажи ему, чтобы он уходил», — подумал он. — «Прогони его, как он тебя тогда. Скажи, что у тебя нет времени на его драмы, что ты устал, что ты не хочешь его видеть и слышать». — Я не знаю, Чонгук, — сказал он вместо этого. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебя простить. Я не знаю, хочу ли я этого. Ты сделал мне больно. Очень больно. Ты не представляешь, как больно. Чонгук побледнел, но промолчал. Он стоял и слушал, не перебивая и не пытаясь оправдаться, и это, наверное, было самым неожиданным во всей этой встрече. Прежний Чонгук никогда бы не смолчал. Прежний Чонгук начал бы оправдываться, нападать и переводить стрелки. И это просительное молчание сработало. Тэхён мысленно стал колебаться. — Я не могу сейчас, — сказал Тэхён, поднимаясь с дивана. — У меня через час интервью, потом встреча, потом ещё куча дел. Я не планировал сегодня… это. Я даже не планировал тебя видеть. Он встал, прошёл мимо Чонгука к зеркалу и поправил воротник рубашки, хотя в этом не было никакой необходимости. — Я понимаю, — тихо сказал Чонгук. — И я не настаиваю. Но если ты когда-нибудь захочешь… если у тебя найдётся свободный час… просто дай мне знать. Я буду ждать. Омега обернулся и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, пытаясь разглядеть под этой новой маской успешного бизнесмена того прежнего наглого мажора, который когда-то ворвался в его жизнь и перевернул её с ног на голову. И не нашёл. Альфа был тем же, но всё же другим. — Хорошо, — сказал он, и это слово вырвалось против его воли, как будто кто-то другой, более смелый и менее обиженный, говорил его голосом. — Я подумаю. В этот момент в дверь постучали. — Господин Ким, — раздался голос менеджера. — Простите, что отвлекаю, но через час у вас интервью на канале «Seoul Morning». Водитель уже ждёт внизу, и если мы не выедем прямо сейчас, мы опоздаем. — Иду, — ответил Тэхён, взял со столика телефон и ключи и направился к выходу. Чонгук всё так же стоял у косяка, и когда Тэхён поравнялся с ним, тихо сказал: — Я правда буду ждать, сколько понадобится, Тэхён. Тэхён остановился на секунду, ещё раз вдохнул родной запах кофе и, не глядя, бросил через плечо, прежде чем выйти: — Восемь вечера. Ресторан «Бонсан». Завтра. И, пожалуйста, не опаздывай. — Не опоздаю, — прошептал Чонгук в пустоту, когда за Кимом закрылась дверь, и губы его тронула наглая, самоуверенная, почти знакомая улыбка с ноткой безумного азарта. — Чёрт возьми, малыш, я приду за час.

***

Через несколько дней они сидели за ужином в маленьком уютном ресторане, спрятанном в переулке между двумя высотками, в отведённой для элитных гостей ВИП-комнате. Им принесли еду, но Тэхён только ковырялся в тарелке вилкой, рисуя на соусе замысловатые узоры, а их разговор за последние полчаса состоял из коротких, ничего не значащих фраз вроде «передай, пожалуйста, соль» или «а тут неплохо». Неловкая тишина давила и заполняла собой всё пространство. Чонгук, сидевший напротив, так и не притронулся к своей пасте. Он просто сидел и пристально смотрел на Тэхёна, изредка делая глоток воды, и, видимо, мысленно репетировал свою пламенную речь. Наконец Тэхён не выдержал и отложил вилку. — Итак, — голос его был ровным и холодным, и в этом голосе не было ничего от того прежнего наивного, доверчивого и готового верить каждому слову омеги, — если ты позвал меня обсудить мой долг по разводу, то надо было лучше связаться с моим помощником. Я достаточно заработал, чтобы расплатиться за всё, чего не делал. А если для чего-то ещё, то советую начать говорить. У меня мало времени на просто молчание. — Конечно же, Тэхён лукавил. Ему до ужаса хотелось посидеть с Чонгуком чуть дольше, ведь, несмотря на всё, он дико по нему соскучился, но в его положении это было невозможно. — Никакого долга нет. — Чонгук уставился на него с выражением человека, которому только что сообщили, что его кредитная карта аннулирована, а он уже заказал самый дорогой стейк из мраморной говядины с золотыми нитями. — Я в курсе, что ты мне не изменял, но ты ведь и сам уже это знаешь. Я узнал об этом в тот день, когда ты улетел. Чимин притащил мне запись с разоблачением Ли и буквально швырнул её мне в лицо. Документы на развод я уничтожил сразу после её просмотра. Порвал на мелкие кусочки собственноручно. — Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него невидимую паутину. — Мы до сих пор в браке, Тэхён. И я до сих пор тебя люблю. Я грёбаный сталкер и все три года следил за твоей карьерой и, видя, как ты растёшь, боялся даже приблизиться, чтобы всё не испортить. Все эти годы я честно пытался заставить себя разлюбить тебя. Но, знаешь, Чимин прав: это было глупо. И я… я не могу разлюбить. Понимаешь, не могу! Чонгук пёр напролом, как паровоз, который уже набрал скорость и не может остановиться, а кочегары всё подкидывают уголь и подкидывают. — Я знаю, что я мудак, и что я не заслуживаю прощения, и что ты имеешь полное право послать меня куда подальше прямо сейчас. Но я прошу тебя дать нам ещё один шанс. — Он накрыл руки Тэхёна, лежащие на столе, своими. — Поверь, я уже не тот Гук, которого ты знал. Я не пью, работаю, я стал лучше или хотя бы стараюсь быть. Ради себя, ради памяти о тебе, о нашей любви, ради того, чтобы, если мы когда-нибудь встретимся, я мог смотреть тебе в глаза без стыда. Мы можем попробовать заново с самого начала. Если, конечно, у тебя никого нет, и… И в этот самый пиковый момент его душещипательного монолога у Тэхёна, как назло, громко зазвонил телефон, лежащий на столе. Омега вздрогнул и вырвал свои руки из захвата Гука, будто только что понял, что на них лежало раскалённое железо. Он схватил телефон, взглянул на экран, и лицо его мгновенно изменилось. Из напряжённого и бледного оно превратилось в бесконечно счастливое, с сияющей улыбкой, которую Гук последний раз видел, казалось, в другой жизни и хранил в памяти как что-то очень ценное. — Алло? — голос Тэхёна стал мягким, почти мурлыкающим. — Что? Вы уже прилетели, и Хёнджин хочет меня видеть прямо сейчас? Хорошо, скажи ему, что я скоро приеду и зацелую его везде-везде, — сказал он, вскакивая из-за стола, так и не доев салат. Он сунул телефон в карман и, даже не взглянув на Чонгука, который сидел, как громом поражённый, направился к выходу. Но почти на пороге он всё же обернулся. — Извини, Чонгук, — сказал он. — Меня ждёт тот, кого я люблю больше жизни. Прости, договорим как-нибудь в другой раз. Дверь закрылась, а Чонгук так и остался сидеть за столом один, с пустым бокалом, нетронутой едой и полным ахуем в сознании. — Хёнджин, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Вот так, блядь, сходил, называется, на свидание. Да с какого… я вообще решил, что Тэхён одинок. Какой же я идиот. Он отодвинул тарелку, оставил на столе несколько купюр и, не оборачиваясь, вышел из ресторана. Ночной Сеул встретил его холодным ветром, запахом выхлопных газов и полным похуизмом тысяч огней, которым не было до него никакого дела. Сейчас он был похож на боксёра, который только что проиграл бой за титул лучшего. Некий Хёнджин отправил его в полный нокаут, отобрав последнюю надежду.

***

На следующий день Чонгук метался по своему кабинету, как лев в клетке. Только вместо льва был взлохмаченный и неадекватный с самого утра альфа в костюме за десять тысяч долларов, а вместо клетки был стеклянный куб на сорок третьем этаже с видом на Сеул. После вчерашнего ужина с Кимом сегодня у него всё валилось из рук в прямом смысле этого слова: ручка, которой он попытался подписать очередной договор, выскользнула из пальцев и укатилась под стол; чашка с кофе опрокинулась на платёжную ведомость; а ноутбук завис на самом интересном месте, когда он пытался найти в интернете хоть какую-то зацепку о личной жизни Тэхёна. Работа не работалась, договоры не договаривались, а секретарша, заглянувшая в кабинет с очередным отчётом, получила такое: «Выйди и не входи, пока я не разрешу», что ушуршала со скоростью звука, даже не спросив, когда ей можно будет вернуться. Чонгука душила ревность. Жгучая, едкая и липкая ревность, которая забиралась под кожу, сворачивалась там в тугой комок и больно била по всем внутренностям, когда он представлял, что какой-то другой альфа может смотреть на Тэхёна тем же взглядом, каким когда-то смотрел он сам, и что может трогать его там, где трогал он. Он перелопатил весь интернет от новостных порталов до досконального изучения всех подряд инстаграм-аккаунтов моделей, которые хотя бы раз пересекались с Тэхёном. Но всё было глухо, как в танке, у которого отстрелили к хуям пушку и заварили люки. Агентство охраняло личную жизнь своей лучшей модели с таким рвением, будто речь шла о государственной тайне, за разглашение которой расстреливают на месте. Он опустился даже до того, что позвонил своему любимому брату, который о всех знаменитостях знает всё и даже больше. — Чимин, — сказал он в трубку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, будто он спросил о погоде, а не о том, с кем спит его бывший (настоящий) муж. — Ты ничего не знаешь о личной жизни Тэ? Ну, там… кто-нибудь есть у него? — О! — Чимин на том конце провода аж заверещал от восторга. — Братец ревнует? Братец интересуется? А я думал, тебе всё равно, ты у нас теперь серьёзный бизнесмен, которому не до таких глупостей, как сердечные дела. А оказалось, что под бронежилетом из «Армани» всё ещё бьётся маленькое, перепуганное, но очень ревнивое сердечко, да? — Да, да, да, ты как всегда прав, — рыкнул Чонгук. — Оставим твои лекции на тему «какой я кретин, что проебал такого омегу» на другой раз. Лучше говори, что знаешь, или я приду к тебе и лично вытрясу информацию, и это будет не самый приятный процесс для твоей идеальной причёски. — Ничего я не знаю, — вздохнул Чимин, и в голосе действительно прозвучало искреннее сожаление. — Тайна сия велика. Я пытался что-то разузнать, но, как оказалось, это тайна за семью печатями, недоступная простым смертным. Даже Юнги подключал своих людей за границей, и ничего. Тэхён умеет хранить секреты, в отличие от некоторых, — он многозначительно замолчал, давая брату возможность прочувствовать всю глубину его намёка. — Хочешь, могу позвонить ему напрямую и спросить? Хотя, учитывая, что я брат его бывшего и не самого хорошего мужа, он мне вряд ли что-то поведает, даже несмотря на наши с ним тёплые отношения. — Нет, — отрезал Чонгук. — Не надо. Я сам разберусь. Он сбросил звонок и уставился в потолок, где медленно вращались лопасти вентилятора, нагоняя тоску. Выход был только один: выяснить всё из первых уст. Посмотреть в глаза Тэхёну, задать все вопросы, которые накипели за три года, и заодно лично увидеть того самого таинственного Хёнджина, который, судя по всему, занял место, когда-то принадлежавшее ему. Собрав всю свою смелость в кулак, которая, надо признать, за три года успела порядком поистрепаться и покрыться ржавчиной от неиспользования, он отложил все срочные дела и отправился в отель, где остановился Тэхён. Уже через час он шёл по коридору, застеленному мягким ковром, который поглощал звуки шагов, но не мог поглотить стук его собственного сердца, колотившегося где-то в горле, и уже прикидывал в уме первые фразы из разряда: «Привет, я просто проходил мимо». (Ага, мимо отеля, в котором ты живёшь, за пять километров от моего офиса, вероятно, будет звучать очень убедительно.) И вдруг, откуда ни возьмись, из-за поворота выскочило маленькое нечто и настойчиво прицепилось к его ноге. Чонгук опустил взгляд и обнаружил, что к его левой лодыжке, обтянутой дорогой тканью идеально отглаженных брюк, прижался ребёнок. Мальчик, которому на вид было года два, с чёрными вихрастыми волосами, пухлыми щеками и огромными глазами, смотрел на него с такой детской заинтересованностью и улыбкой, что Гук улыбнулся ему в ответ. — Папа! — пропищал малыш по-детски шепеляво. Чонгук аккуратно, чтобы не напугать, отцепил малыша от своей ноги и поднял на руки. Тот оказался лёгким и тёплым, как маленькая печка. Пахло от него чем-то шоколадно-молочным с лёгкой примесью вишни, что вызвало у альфы странное, щемящее чувство где-то под рёбрами. — Прости, малыш, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Но я не твой папа. А вот где твой папа — это вопрос. Малыш, нисколько не смутившись, схватил Чонгука за щёку своей пухлой ладошкой, нахмурил свои бровки домиком и снова произнёс, на этот раз с лёгким оттенком раздражения: — Ты папа! Чонгук вгляделся в лицо малыша, пытаясь найти хоть какое-то сходство с кем-либо из известных ему людей. Надутые щёчки, пухлые губы, форма носа. И он видел что-то смутно знакомое, но никак не мог понять, что именно. — Хёнджин! Хёнджин! — послышался где-то далеко сзади голос, который Чонгук не мог забыть три года и который снился ему по ночам. Чонгук, словно в замедленной съёмке, повернулся вместе с ребёнком на руках и увидел Тэхёна. Тот опешил. Его огромные глаза стали ещё больше, и в них отразился полный спектр эмоций: от удивления до плохо скрываемой паники. Они стояли и смотрели друг на друга, как два истукана, посреди роскошного отельного коридора, а маленький мальчик на руках у Чонгука с любопытством переводил взгляд с одного на другого, явно получая от этой сцены не меньше удовольствия, чем от мультиков. — Чонгук, что ты здесь забыл? — Тэхён подбежал и выхватил ребёнка из рук альфы, прижав к себе. Но малыш, успевший прикипеть к новому «папе», никак не хотел отцепляться от шеи Чонгука. Он вцепился в него своими маленькими ручонками с такой силой, будто собирался провести здесь остаток жизни, и громко заверещал на весь коридор, выражая этим всё своё несогласие с жестокостью этого мира, в котором его отрывают от только что найденного тёплого и вкусно пахнущего альфы. — Хёнджин! — Тэхён пытался отодрать сына от чужой шеи, но тот был непреклонен, как маленький, но очень принципиальный революционер. — Хо! — заорал Тэхён, отчаявшись справиться самостоятельно. — Помоги мне! Из-за угла вынырнул запыхавшийся Хосок, который, судя по всему, нёсся за сбежавшим ребёнком по всему коридору. Увидев Чонгука с ничего не понимающим лицом, Тэхёна, тянущего на себя ребёнка, и малыша, висящего на шее альфы, как маленькая, но очень цепкая коала, он сначала замер, а потом, не сдержавшись, расхохотался так громко, что эхо разнеслось по всему этажу. — Я… я сейчас… — выдавил он сквозь смех, подходя и помогая наконец отцепить ребёнка. — Хёнджин, ты чего творишь? Нельзя вот так просто приставать к людям. — Папа! — упрямо повторил малыш, уже оказавшись на руках у Хосока, и ткнул маленьким пальчиком в Чонгука. Тэхён, пунцовый от смущения и, кажется, от какой-то другой, более глубокой эмоции, которую он старательно прятал, выхватил ребёнка из рук Хосока и быстрым шагом направился в свой номер. А Гук, вышедший наконец из ступора, бросился следом. — Тэ! — закричал он, нагоняя его в коридоре. — Кто это? Это что?.. — Это мой сын, Хёнджин! — отрезал Тэхён, остановившись, но не обернувшись. — Сын? — Чонгук вздрогнул, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, а всё здание отеля, кажется, начинает медленно, но верно наклоняться, как Пизанская башня. — Стоп! Так это тот самый Хёнджин, который так хотел тебя видеть? — Он нервно оглядывал Тэхёна с ребёнком на руках, пытаясь увидеть в этой картине хоть какой-то намёк на розыгрыш, но всё выглядело слишком реально, чтобы быть шуткой. Тэхён, не оборачиваясь, кивнул, и в этом кивке было столько напряжения, что, казалось, вот-вот хрустнут шейные позвонки и голова отвалится. — Да, это тот мужчина, которого я люблю больше жизни. Воздух в лёгких Чонгука внезапно кончился, и пришлось делать новый вдох, чтобы к херам не задохнуться. — Но когда ты успел? Кто его отец? — Вопросы вылетали из него, как пули из пулемёта, и он не мог остановиться, потому что если бы он остановился, то, возможно, начал бы кричать или плакать, биться в истерике или делать что-то ещё более неподобающее для главы «Kim Global». — Отвечай, Тэ! Они зашли в номер, где Хосок, обогнав эту парочку, выяснявшую, что, оказывается у половозрелого омеги могут быть дети, уже сидел на диване и попивал, видимо, недопитый кофе с видом человека, которого уже ничем не удивить, даже если сейчас в номер ворвутся танцующие единороги с лазерными пушками и начнут блевать радугой. — Не многовато ли вопросов, господин Чонгук? — Тэхён, явно растерянный и не знающий, как выпутаться из этой ситуации, отпустил малыша на пол, и тот, обрадовавшись свободе, с разбегу залез на колени к Хосоку и немедленно принялся пытаться засунуть свой маленький любопытный пальчик в чашку с кофе, что, несомненно, привело бы к катастрофе, если бы Хосок не перехватил его руку. Чонгук, не обращая внимания на саркастичный тон омеги, схватил его за предплечье так, чтобы тот не мог вырваться. — Кто его отец, Тэ? — спросил он снова, и в голосе его звучало такое отчаяние, что даже Хосок перестал улыбаться. — Я должен знать. Это я? Это мой ребёнок? Отвечай! Маленький Хёнджин, услышав повышенный голос, скривил своё ангельское личико и зарыдал громко и заливисто на всю комнату, так что у Хосока заложило уши. — Не повышай голос при ребёнке, Чонгук! — рявкнул он, прижимая малыша к себе и укачивая его с такой нежностью, на которую, казалось бы, не способен суровый хореограф, привыкший командовать взрослыми танцорами. — Он маленький, и ты его пугаешь! — Не лезь! — повернувшись, огрызнулся Гук, но голос всё-таки понизил. Он снова повернулся к Тэхёну, который стоял бледный, как стена, и смотрел на Хосока с таким выражением, будто тот был его последней надеждой. — Так кто, Тэ? — повторил он, и голос его сел до шёпота. — Кто отец этого ребёнка? Внутри него сейчас, казалось, дрожало всё сразу: и сердце, и внутренности, и, кажется, даже те органы, о существовании которых он раньше не подозревал. Ему казалось, что от этого ответа зависит вся его дальнейшая жизнь и весь смысл существования, и если Тэхён сейчас скажет «не ты», то он просто рухнет на этот мягкий ковёр и будет лежать, пока кто-нибудь не придёт и не поставит диагноз «клиническая смерть от разочарования». Тэхён растерянно посмотрел по сторонам, пытаясь придумать подходящее враньё, и взгляд его остановился на Хосоке, укачивающем малыша. — Его отец… — он ткнул пальцем в хореографа, — Хо. Хосок, сделавший в этот момент очередной глоток кофе, поперхнулся с такой силой, что кофе пошёл носом. Он закашлялся, замычал, замахал руками и уставился на Тэхёна с выражением полного ахуя. — Я? — переспросил он, когда к нему вернулась способность говорить. — Я, простите, кто? Тэхён сделал ему такие «страшные глаза», что Хосок мгновенно всё понял. Он перевёл взгляд с друга на Чонгука, потом на ребёнка, который уже успокоился и теперь с интересом рассматривал узор на его свитере, и, вздохнув с видом мученика, которого ведут на костёр за его же убеждения, кивнул. — А, да! — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально убедительно. — Я отец этого самого лучшего, самого замечательного, самого… — он на секунду задумался, подбирая эпитет, — самого шустрого малыша на свете. Чонгук, поглощённый собственными эмоциями, не заметил их многозначительных переглядываний, потому что всё это время он пялился на малыша, который, устав от Хосоковых коленей, слез на пол, подбежал к его ноге и снова вцепился в неё, как маленький, но очень настырный репейник. — Папа! — радостно заявил Хёнджин, задрав голову и глядя на Чонгука снизу вверх с таким обожанием, будто тот был не просто случайным альфой в коридоре, а героем его любимого мультфильма, сошедшим с экрана. — Папа бука! Наконец до Чонгука дошли слова Хосока. Он перевёл взгляд с сияющего малыша на Хосока, сидящего на диване с чашкой кофе, потом на Тэхёна, который стоял бледный и вжал голову в плечи, и тут же задохнулся от ярости, обиды и чувства полной, абсолютной, всеобъемлющей несправедливости, которая обрушилась на него как тонна кирпичей, упавших с десятого этажа прямо на его многострадальную голову. Ведь если подсчитать, то его муж нашёл утешение в чужой постели именно тогда, когда случилось то подстроенное чужими руками недоразумение. — Вы! — заорал он, но тут же, вспомнив про ребёнка, понизил голос до злобного шёпота, от которого, впрочем, малыш снова начал подозрительно хлюпать носом. — Вы всё это время были вместе? Вы… вы… — он не находил слов, чтобы выразить всё «хорошее», что он думает о них обоих, а словарный запас, надо признать, в такие моменты имеет свойство заканчиваться быстрее, чем заканчивается терпение у Чимина, когда ему не доливают шампанское. Он глубоко выдохнул, потом ещё раз, потом третий, с усилием воли гася в себе желание прибить Хосока прямо здесь, не сходя с места, и даже не дожидаясь, пока малыша уведут в безопасное место. Кое-как справившись с эмоциями, он осторожно отцепил малыша от своей ноги и передал его Тэхёну. — Что ж, — рыкнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как у раненого зверя. — Совет вам да любовь. Живите долго и несчастливо. Он развернулся и громко хлопнул дверью так, что картины на стенах жалобно звякнули, а маленький Хёнджин снова захныкал, и вышел из номера. Тэхён же обессиленно опустился на диван, всё ещё прижимая к себе ребёнка, и закрыл лицо свободной рукой, чувствуя, как из глаз предательски текут слёзы. Хосок подсел к нему и мягко погладил по голове, как нашкодившего, но всё ещё любимого котёнка. — Ну, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя на самом деле внутри него всё кипело от переживаний за этого глупого, упрямого и такого родного парня. — И как долго ты собираешься морочить ему голову? Я, конечно, подыграю, сколько смогу, но ты же понимаешь, что правда всё равно рано или поздно всплывёт. Он должен знать, Тэ. Это не то, что можно скрывать вечно. Особенно когда ребёнок растёт и начинает задавать вопросы. И если ты не заметил, то у Хёни отличное чутьё. — Я знаю. — Тэхён прижал к себе Хёнджина, который, устав от дневных приключений, уже начал засыпать. — Но я пока не уверен, что он ему нужен. А вдруг он захочет забрать его у меня? И что тогда? Ты же знаешь этих богатых альф. У них связи, деньги и адвокаты, которые любой суд выиграют, даже если ты сто раз прав. Тем более, оказывается, что мы с Гуком всё ещё женаты. Три года я жил с мыслью, что мы в разводе, что у меня есть долг, который я должен выплатить, а на самом деле… — он замолчал, сглатывая ком в горле. — Ты же понимаешь, с кем оставят Хёнджина, если мы официально разведёмся? С ним. С отцом и главой «Kim Global», у которого денег куры не клюют. А я кто? Модель и певец. Человек, который постоянно в разъездах, у которого нет постоянного жилья и стабильного графика. Я боюсь, Хо. Очень сильно боюсь. Он замолчал, уткнувшись носом в макушку ребёнка и вдыхая его сладкий, молочно-шоколадный запах. — Кстати, — он поднял голову и посмотрел на Хосока с таким выражением, от которого тот невольно съёжился. — Почему ты не сказал мне, что Гук приходил к тебе в тот день? И почему ты не сказал, что он не отправил документы на развод? Я имею право знать такие вещи, Хосок. Я не ребёнок. Я мог бы… я не знаю… я мог бы принять другое решение. Хосок виновато опустил голову, потому что оправдываться ему было нечем. Он действительно солгал и солгал осознанно из лучших побуждений, но от этого ложь не становилась правдой. — Прости меня за это, Тэ, — сказал он тихо, и в его голосе было искреннее, человеческое сожаление. — Я никогда не забуду то открытое окно и тебя на нём. Я просто хотел, чтобы твоя мечта осуществилась. Чтобы ты больше не страдал, не плакал по ночам и не просыпался в холодном поту. Я боялся, что рядом с ним всё снова повторится. Что он снова тебя обидит, а я не смогу тебя защитить. Я хотел сказать тебе, когда узнал, что у тебя будет ребёнок, правда хотел… но потом я увидел, как ты счастлив, как у тебя всё получается, как ты сияешь на подиуме, как о тебе говорят, и я решил, что лучше не ворошить прошлое. Ещё раз прости меня. Знаю, что прощения мне нет, но я правда искренне раскаиваюсь. Тэхён грустно улыбнулся, глядя на человека, который спас ему жизнь, который дал ему крышу над головой, который помог построить карьеру и который сейчас сидел перед ним с таким видом, будто готов был провалиться сквозь землю, если это поможет облегчить его вину. — Я и не злюсь, — сказал он наконец, положив заснувшего малыша на диван и обняв поникшего альфу. — Я знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хотел как лучше. Я вообще не знаю, где бы я сейчас был, если бы не ты. Возможно, меня бы и в живых не было, так что давай не будем о грустном. Я хорошо помню, кто спас меня тогда. Кто стянул меня с того проклятого окна. Кто держал меня в обнимку три часа, пока я рыдал и не мог остановиться. — Что за мрачные мысли? — Хосок попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и какой-то больной. — Мы договаривались об этом не вспоминать. — Поверь, больше такой глупости я не повторю. — Тэхён прижался щекой к его плечу, чувствуя тепло и защиту, которые исходили от этого человека. — Теперь у меня есть ради кого жить, и такой хороший друг, как ты, а большего и желать не стоит. Даже не знаю, почему ты так добр ко мне. Я ведь ничего особенного не сделал, чтобы заслужить такое отношение. — Ты больше всех заслужил. — Потрепал его по волосам Хосок. — Я всю жизнь живу один без семьи и детей. Поэтому, наверное, и прикипел к тебе, как к родному брату. А теперь ещё и к малышу Хёнджину. Вы для меня — моя самая настоящая семья. И я никому не позволю вас обижать. Даже если этот «никто» будет в костюме от «Армани» и с золотой кредиткой. — Хорошо, что мы есть друг у друга, — Тэхён ещё крепче обнял Хосока, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы благодарности и безоговорочной братской любви к этому мужчине. Так они сидели, пока омега тоже не уснул, вымотанный переживаниями, а Хосок, гладя его по вихрастой голове, думал, что, вероятнее всего, история этих двоих глупцов всё же дойдёт до логичного и счастливого финала. Сейчас ему бы этого очень сильно хотелось.