The Plunge

Они обращались с ним так, как будто он был чем-то разбитым, как треснувшее оконное стекло, которое может разбиться от малейшего давления. Щедрая часть его мозга знала, что они делают все возможное, пытаясь привлечь его внимание, пытаясь вести разговор так, будто все в порядке. Как будто не он был их будущим королем; как будто не они были зрителями того, как он оплакивал своего брата; как будто не они были свидетелями его первого сексуального опыта с другим мальчиком и не сплетничали о его заявлении, об отрицании всего в течение нескольких дней после этого. Их всю жизнь учили улыбаться и быть вежливыми, но Вильгельма тоже. Они все вместе притворялись — они были слишком полны энтузиазма, уверяя, что никогда не верили, что это действительно он на видео, а он слишком небрежно уверял, что в этом нет ничего страшного. Он предпочел бы, чтобы они просто оставили его в покое. У него больше не было сил играть в эту игру, и никогда не было слишком много, чтобы начать. Было слишком много, казаться благодарным за их фальшивую поддержку, изображать заинтересованность в их сплетнях. Он был вежлив, но краток, он играл свою роль, стоя в кругу их разговора, делая вид, что он был его частью. Он практиковал это годами и теперь оттачивал мастерство — горькая часть его знала, что Эрик будет гордиться. Труднее всего было убедить себя, что ему все равно, что все начнут обсуждать его, как только он выйдет из комнаты. Только с Фелис он смог расслабиться и снова почувствовать себя нормально. Она не ожидала от него ничего, как другие. Она знала правду и не использовала ее ни для какой выгоды, по крайней мере пока. Иногда он задавался вопросом, когда же она покажет свое истинное лицо, когда раскроется причина ее поддержки и готовности скрыть тайну Вилле. Он заставил себя подавить эти мысли, потому что прекрасно знал, что без ее дружбы он был бы совершенно один. Он не думал, что сможет вынести это, пока нет, не тогда, когда видя Симона каждый день, он все еще обнажал его до нитки. Они лежали на животе на полу в ее комнате в общежитии, пытаясь написать сочинение о законах о детском труде для класса. Мэдисон отсутствовала, и было слишком рискованно лежать вместе на кровати, даже когда дверь была открыта, а Малин стояла в холле. У него было ощущение, что Мину стоит за онлайн-статьей, в которой он и Фелис рассказывали о той ночи, когда Люсия ухмылялась чему-то. Он подозревал, что о них собираются распространять какую-то историю, и отказался облегчить задачу дворцовой рекламной команде. — Думаешь, они возненавидят нас, если когда-нибудь узнают? — внезапно спросила Фелис, откладывая ручку и поворачиваясь к Вилли. — Что мы им не сказали? Сара всегда была честна со мной во всем, она не поймет, почему я ей ничего не сказал. — Они уже ненавидят меня, — тихо ответил Вилли. — Но, знаешь, это даже неправда, — Фелис толкнула его ногой. — Сара, похоже, понимает это, а Симон… — Не думаю, что нам следует об этом говорить, — сказал Вилли, оглядываясь через плечо. — Ладно. Прости, я знаю, — Фелис перевернулась на спину, используя блокнот как подушку, и тяжело вздохнула. — Это просто отстой. Вилле нарисовал темный круг на краю бумаги, резко вонзая в нее кончик ручки, пока бумага не начала рваться. — Прости, — пробормотал он, покусывая кончик большого пальца. — Прости, что поставил тебя в такое положение. — Не извиняйся, это не твоя вина. И перестань думать об этом. Я вижу как ты изволишь себя, — она бросила ему ручку, и он отпрянул, улыбаясь. Она снова фыркнула и подтянулась. — Пойдем на улицу, я не могу больше написать ни слова. — Ты ничего не написала, — недоверчиво засмеялся Вилли, просматривая свой блокнот. — В точку. Легкий слой снега покрыл землю мягким одеялом, добавляя приятного хруста их шагам. На улице было не так много студентов. Погода была ужасная, темная, сырая и ветреная. Но было приятно выйти на улицу, и они прошли сквозь деревья к озеру. Вильгельм старался не думать о том, когда в последний раз шел по этому пути, о том, как безумно счастлив он был. Он не мог себе представить, что когда-нибудь снова сможет испытать подобное. — Если хочешь, можешь поговорить со мной о Симоне, — отважилась Фелис, читая его мысли, пока они осторожно пробирались между цепкими ветвями. — Это может помочь. Наступило долгое молчание, пока Вильгельм размышлял, его сердце колотилось от мысли: оживить Симона словами. Он и Фелис сблизились после того, как она рассказала ему о предательстве Августа, но он до сих пор никогда не говорил с ней о том, кем для него был Симон, и это был первый раз, когда она спросила. — Я… я не думаю, что должен. — Почему бы нет? У королевы нет шпионов, не так ли? — но даже когда Фелис отпустила эту шутку, они оба оглянулись на Малин и Иоакима, следовавших за ними в нескольких метрах. — Подожди, они ей что-то рассказывают? — спросила Фелис тише. Вилли пожал плечами. — Я бы не удивился. Но я не думаю, что она знала о нас до… ну, знаешь, хотя Малин и пришла со мной к нему домой. Они не отчитываются перед ней официально, но я не думаю, что они стали бы лгать, если бы она спросила. Фелис остановилась как вкопанная, схватив его за руку с широко раскрытыми глазами и возмущенной ухмылкой. — Ты пошел к нему домой! Когда ты был в Бьеште? Вилле неловко кашлянул и отстранился, снова двигаясь вперед, чтобы она не могла видеть его румянец. — Сара знала, но она ничего не сказала? Выходные, которые она провела здесь? Я остался там. — А ты ночевал? Так так так, — Фелис было слишком весело от этой информации, игриво толкнув его в плечо, она сказала. — Это мило. Они подошли к озеру, и он нагнулся, чтобы поднять палку. Он бросил ее в воду и смотрел, как она тонет: видение комнаты Симона ненадолго отразилось в воде. — В любом случае, у нас действительно не было шанса… снова так потусить. — Черт, — Фелис положила голову ему на плечо, из ее голоса исчезла мимолетная радость. — Он тебе действительно нравился, не так ли? Вильгельм вздохнул и обнял ее за плечи, благодарный за человеческое прикосновение, которого ему так не хватало. Он открывал и закрывал рот, и прошла долгая минута, пока он боролся с ответом. Он не был уверен, что сможет. — Ага? Извини, — наконец выдохнул он, посмеиваясь над собой. — Я никогда раньше не говорил о таких вещах. — С кем бы ты обычно разговаривал, Вилли? — Эрик. Как правило, — Вильгельм посмотрел на серое небо, его глаза защипало, когда он подумал, не пойдет ли снова снег. — Однако я никогда раньше не говорил с ним о чем-то подобном. Знаешь, о некоторых вещах просто странно говорить с братом. Даже странно говорить с тобой об этом. Не обижайся. Фелис усмехнулась. — Все нормально. Мне тоже иногда странно. Конечно, у меня всегда были подруги, с которыми можно было поговорить, но я никогда не чувствовала себя комфортно, рассказывая им об определенных вещах. Например, о давлении, которое я чувствовало со стороны родителей. Только после Сары. Некоторые люди такие же, просто ловишь себя на том, что говоришь им что-то. Я чувствую это с тобой, как будто ты один из самых понимающих людей, которых я когда-либо встречала. — Спасибо. Она вздохнула, глядя на воду. — Так было с Симоном, ты чувствовал, что можешь поговорить с ним? Просто быть собой? Вильгельм медленно вдохнул и облизал потрескавшиеся от сильного ветра губы. Он приложил усилия, чтобы его голос был ровным, нейтральным. — Ага. Да, я мог. — Так просто говорить с Фелис об этом все ещё было трудно для него. — Тебе с ним было комфортно, по крайней мере, из того, что я видела, — Фелис толкнула его плечом. — Вы много улыбались, когда были вместе. Вилли слабо улыбнулся и пинает ногой застывший лед в грязи. — Мои пальцы на ногах сейчас отмерзнут, нам нужно вернуться. *** Как будто вселенная знала, что он говорил о Симоне, и хотела наказать его. Он снова погрузился в отчаяние, когда делал что-то столь же обычное, как надевание пижамных штанов. Плейлист, которым Симон поделился с ним той ночью, включился, когда он готовился ко сну. Ему потребовалось некоторое время, чтобы узнать песню и понять, почему она играет в его динамике, а затем он практически бросился, чтобы остановить ее, в спешке споткнувшись о штаны и глупо проехавшись по полу. — Блять! Он совершенно забыл об этом среди всего остального. Он чувствовал себя глупо и драматично, особенно в контрасте с оптимистичным темпом песни, когда его глаза начали слезиться. Дело было не в самой песне; это было о той ночи, которую он разделил с Симоном, о воспоминаниях, которых он так старался избежать в своем вечно безуспешном стремлении двигаться дальше. Он знал, что уже слишком поздно, он уже погрузился в это: воспоминание о том, как они вместе лежали в постели Симона, прижимаясь к своим телефонам, сравнивая и делясь своими любимыми музыкальными списками Spotify. Симон смеялся над тем, что Вилле входит в число 8% лучших слушателей Билли Айлиш (парень, ты одержим). Вилле дразнил Симона, потому что ABBA доминировали в его недавних прослушиваниях (вы ведь знаете, что по контракту мы не обязаны любить ABBA только потому, что мы шведы?). — Ну, я могу потанцевать с тобой, дорогая, — пропел Симон в ответ, уронив телефон на грудь и повернувшись лицом к Вилли, — Если ты думаешь, что это смешно, твоя мать знает, что тебя нет дома? — Определенно нет, — рассмеялся Вилли, но Симон шикнул на него, тыча в грудь в такт, пока тот продолжал петь. — И я могу поболтать с тобой, детка/ Может быть, немного пофлиртовать/ Твоя мама знает, что тебя нет дома? — Никогда не думал, что буду умолять тебя перестать петь, но — уф, — выдохнул Вилли, когда Симон перекатился на него сверху. — Они вне времени! Я не могу встречаться с парнем, который не ценит АВВА, — усмехнулся Симон, дергая одеяло, свернутое под ним. Оно было слишком мало для двух человек, но опять же и кровать тоже. Гостевые футон и одеяло Вилли были брошены на пол и оставались неиспользованными до раннего утра, когда он заползал в них на случай, если постучит мать Симона. Было около часа ночи, и они должны были спать, но оба были слишком взволнованы в присутствии друг друга, чтобы даже думать об этом. — Хм, ты встречаешься с таким парнем? — поддразнил Вилли, и его сердце замерло, когда до него дошли слова Симона. Его руки с ухмылкой поглаживали спину брюнета. — Наверное, тебе стоит нас познакомить. — Замолчи, — Симон прижал блуждающие руки Вилли к матрасу и оседлал его. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Вилли ждал, пока Симон поцелует его, свет аквариума был единственным источником света в темной комнате. Это делало его похожим на ангела, и Вилли не испытывал ничего, кроме благоговения перед этим мальчиком. Но затем ухмылка Симона смягчилась, он вдруг неуверенно отвел взгляд. — Я не хочу делать это странным, но типа… кто мы? Вилле переместился под весом Симона и освободил одно из его запястий, схватив брюнета за бедро. — Не знаю, — честно сказал он. Он сжал его и провел большим пальцем по впадине, где бедро соприкасалось с тазом, все еще удивляясь тому, что он может вот так коснуться Симона. То, что Симон так небрежно сидел на нем, полуголый, но совсем не чувствовал себя неловко. — Мы это мы. — Я имею в виду… — Симон вздохнул и провел рукой по волосам. Он отпустил другое запястье Вилли и переплел их пальцы вместе. — Хорошо, но что это значит? Вилле подумал над вопросом, поднося пальцы Симона к своим губам, медленно целуя каждый. — Что я хочу продолжать это делать, — рука на бедре Симона опустилась ниже и сжала переднюю часть его боксеров. — И это. Много этого. Глаза Симона закрылись, когда Вилле скользнул пальцами вперед и начал поглаживать его. — Вилли… — полужалуется Симон, двигая бедрами взад-вперед. — Если ты понимаешь, о чем я… Но когда дело доходило до Симона, у Вилли был односторонний ум, и он переворачивал их, стягивая боксеры Симона со своих ног, и опускал губы, чтобы поцеловать живот Саймона. Он пытался сделать это лишь ненадолго в их первую совместную ночь, слишком нервный и застенчивый, чтобы сделать что-то не так, чтобы по-настоящему посвятить себя этому. Но на этот раз он был более уверен в себе, под кайфом от наркотика, которым был Симон, и легкие звуки, исходившие из губ брюнета, когда Вилли продолжал его гладить, давали ему необходимую поддержку. Сначала он осторожно лизнул головку члена Симона, пробуя его соленый мускусный вкус. Они уже дважды кончили руками, один раз перед обедом и один раз сразу после, и у Вилли по спине пробежала приятная дрожь при мысли, что он, вероятно, пробует последствия этого. — Бля, Вилли, — выдохнул Симон, практически дрожа под его руками. Вилли что-то промычал в знак согласия и обхватил губами Симона, экспериментируя с ощущениями во рту, медленно втягивая его в себя. Это было, конечно, странно, и когда Симон встряхнул бедрами, Вильгельм был почти уверен, что его зубы задели его. Но Симон не жаловался, просто запустил пальцы в волосы Вильгельма и крепко держал его, пока Вильгельм крепче обхватывал его плоть губами и неуверенно покачивался вверх и вниз. Как бы странно это ни было, и, несмотря на легкое неудобство от того, что его губы впервые растягиваются вокруг члена, Вилли обнаружил, что наслаждается этим больше, чем он думал. Доказательством этого была его собственная эрекция, прижатая к матрацу. Он не торопился, пробуя разные движения, прижимая язык к нижней части члена Симона и водя им по головке. — Прекрати, — внезапно выпалил Симон, царапая пальцами кожу головы Вильгельма. — Стой, или я собираюсь… Слова вызвали в нем сильный гул возбуждения. Он заметил, что Симон всегда объявлял, когда собирается кончить, как будто не хотел удивить Вильгельма. Однако Вилли не возражал, ему нравилось слышать это от Симона, ему нравилось то, насколько близко он чувствовал себя в эти моменты с другим мальчиком, уязвимым и доверчивым. Это было совсем не похоже на несколько других пьяных опытов Вилли, одиночества в каком-то темном углу, безличного, торопливого и лишенного… Он оторвался, лизнув последний раз, и перелез через Симона, их положение изменилось на противоположное, когда он сел сверху на бедра Эрикссона. Он сдвинул свои боксеры ровно настолько, чтобы сжать их члены в своей ладони, быстро поглаживая, пальцы Симона впились в его бедра, когда он выгнулся под ним. Потребовалось всего несколько толчков, прежде чем Симон с приглушенным всхлипом кончил в руку Вилли, прижимая костяшки пальцев ко рту, чтобы не застонать. — Могу я? — спросил Вилли, затаив дыхание, продолжая гладить себя, указывая на Симона. — Можно ли…? — Да, конечно, — выдохнул Симон, тяжело глядя на Вилли и поглаживая его ноги. — Сделай это. Вильгельм наклонил свой член вниз, когда кончил, его сперма оказалась на теле Симона, глаза скользнули от туловища Симона к его лицу, он закусил губу и тяжело дышал через нос, чтобы успокоиться. — Э-э, ты можешь взять что-нибудь? Я как бы застрял вот так, — рассмеялся Симон, похлопывая Вильгельма по бедрам. Вилле усмехнулся и встал на дрожащих ногах, роясь в одежде на земле, пока не нашел старую рубашку, на которую Симон кивнул. — Слава богу, я сам стираю. Вилли вытер его начисто, его лицо горело, когда Симон ухмыльнулся. Теперь, когда его гормоны пришли в норму, он не мог поверить, что действительно только что кончил на Симона. Он сказал, что все в порядке, и, похоже, не возражал, но Вильгельм все равно немного стеснялся этого. Он собрал рубашку и бросил ее в угол вместе с остальными вещами, прежде чем снова нырнуть под одеяло. Симон взвизгнул из-за холодных рук Вилли, и они какое-то время боролись, прежде чем поцеловаться, медленно и вяло. Вилли решил, что может делать это вечно, но его воспаленные и чрезмерно чувствительные губы напомнили ему, что у его тела есть пределы. — Возможно, нам стоит попытаться поспать сегодня вечером, — сказал Вилли, наконец отстраняясь с улыбкой. Саймон поджал губы с озорной ухмылкой. — Почему мы должны? — спросил он между поцелуями. — Поспим, когда будем мертвы. Грудь Вилле болезненно сжалась, как будто сработала ловушка, и он отпрянул от Симона. Мгновенное сожаление промелькнуло на лице Симона. — Черт, прости, я идиот, я… — Все в порядке, — Вилли перевернулся на спину, пытаясь отдышаться. Было такое ощущение, что его ударили молотком. Вина, такая внезапная и глубокая, странным образом заплясала в его легких, и воздух стал гуще, слишком густым, чтобы дышать, и он прижал руку к груди, набирая воздух полными легкими. «Я не думал об Эрике всю ночь… я ужасный брат… как я мог так легко забыть… я не должен быть здесь… я не заслуживаю всего этого… как я могу наслаждаться, когда Эрик… я Я такой эгоистичный… я не должен быть здесь…» Пробормотав что-то мягкое и низкое, Симон медленно оторвал руку Вилли от э груди и обнял его, притягивая к себе. Он маневрировал так, чтобы Вильгельм смотрел в другую сторону, и он мог обнимать его, обхватив руками грудь Вилли и переплетя ноги. Пальцы лениво гладили его волосы, и через несколько минут, когда его дыхание сравнялось с дыханием Симона, Вилли почувствовал, как напряжение покидает его тело. — Я здесь ради тебя, — пробормотал Симон ему в спину, оставляя поцелуй на похолодевшей коже. — Я здесь. — Спасибо, — машинально сказал Вильгельм, чувствуя, как комок в горле застревает. Но это было то, о чем он думал в течение нескольких дней после этого, его сердце разрывалось от стольких эмоций, что он не мог точно определить, что за чувство сводило его с ума. Только когда он повесил трубку в разговоре с матерью, преданный и совершенно, совершенно одинокий, он точно знал, что это было. Но было уже слишком поздно. Вилли поднялся с пола и включил плейлист. АББА кружился вокруг него, осознавая, что сегодня от Симона не убежать. Он выдвинул ящик стола и рылся в нем, пока не нашел коробку с мятными конетками и не открыл ее, рассматривая маленькие пилюли внутри. Среди леденцов таблеток было семь. Он нашел их в своем пиджаке через несколько дней после посвящения в Общество. Он смутно помнил, как стащил их со стола, но понятия не имел, что это было, всего лишь 100 мг чего-то под названием Трамадол. Какой-то беглый поиск в гугле подсказал ему, что это обезболивающая таблетка. Он ненадолго подумал о том, чтобы смыть их в унитазе, особенно после всей этой драмы с Александром. Но вместо этого он вытащил их из упаковки и спрятал в маленькую коробочку с мятными леденцами. Он знал, что было чрезвычайно глупо держать их здесь в таком состоянии. Что, если он забудет о них? Что, если кто-то случайно взял одну, думая, что это леденцы? Но Вилле не мог заставить себя избавиться от них. В ту ночь, когда он столкнулся с Августом, после того, как он поговорил по телефону со своей матерью, после того, как он понял, что потерял свой шанс с человеком, которого любил, единственным человеком, который заботился о нем, он пошел прямо в свою комнату и проглотил одну. Это чудесным образом сняло остроту и помогло ему пережить ночь, первое мгновение покоя, которое он испытал в одиночестве после смерти Эрика. Он пообещал себе, что примет ещё только в том случае, если действительно будет нуждаться. Он высыпал содержимое коробки и разделил таблетки, снова пересчитав их, прежде чем положить обратно, на этот раз без мятных леденцов. Он оглядел свою комнату в поисках вдохновения, и его взгляд остановился на исторической книге о королевской семье и ее происхождении. Его мать дала его ему для изучения, напомнив, что на нем плохо сказывается незнание того, когда его прадед взошел на трон, и прочая подобная чушь. Посмеиваясь про себя над тем, как глупо это было, Вилли схватил перочинный нож и открыл книгу наполовину. Он работал быстро, с легкостью прорезая страницы, пока не образовалось достаточно глубокое отверстие, в которое он мог бы поместить коробку. Он закрыл книгу, довольный собой, и поставил ее обратно на полку. *** Симон всегда умел игнорировать его, когда хотел, а Вильгельм всегда был неспособен сделать то же самое в ответ. — Знаешь, — отрывисто сказал Симон на следующий день после урока, когда они, шаркая ногами, вышли из комнаты, — если хочешь, чтобы это выглядело правдоподобно, тебе, наверное, стоит остановиться. Вильгельм не успел обдумать то, что сказал Саймон, как мальчик уже ускользнул. Он сидел над словами, первым, что Симон сказал ему с тех пор, как они вернулись несколько недель назад, прокручивая это снова и снова в своей голове. Он прождал целых 12 мучительных часов, прежде чем сдался и взял трубку. На этот раз не было смысла удалять номер Симона, он знал его наизусть. Вильгельм (21:48): Остановить что? Он бросил свой телефон на кровать и стал ходить по комнате, пытаясь высвободить часть своей нервной энергии. Это был первый прямой контакт с Симоном за последний месяц. Когда его телефон, наконец, зазвонил, он бросился к нему. Симон (21:52): Смотреть на меня. Ты такой очевидный! Вильгельм застонал и смущенно закрыл лицо ладонями. Он не мог сказать, действительно ли Саймон был раздражен или просто дразнил его. Возможности заставили его сердце биться быстрее. Он напечатал и перепечатал сообщение по меньшей мере четыре раза. Вильгельм (21:54): Извини. Я пытаюсь… Вильгельм (21:55): Хотел бы я, чтобы все было по-другому. Он еще немного прошелся по комнате, закусив нижнюю губу, опасаясь, что сказал слишком много. Когда его телефон, наконец, зазвонил в его руках, это было приятное облегчение. Симон (22:04): да… я знаю. Спокойной ночи Вилли. Вильгельм (22:04): Спокойной ночи, Симон.