Пепел нечестивых. Дорога возмездия

      Веки поднять было трудно. А когда всё же удавалось открыть глаза, не получалось сфокусировать зрение, сознание туманилось, всё плыло.       Кая не могла сказать, где она и что с ней происходит. Не могла даже связно думать. Ее всю ломало. Было так холодно, что она куталась в колючее одеяло, в простыни, но, когда ткань соприкасалась с телом, на коже будто образовывались ожоги. Словно ткань обжигала ее.       Кая с трудом осознавала себя.       Жар.       Еще несколько дней она будет в таком состоянии. Еще несколько дней она будет страдать от боли, пока магия наконец окончательно не усвоится в ней.       Голова раскалывалась.       Кая перевернулась. Было так жарко, что она откинула одеяло. Но когда воздух коснулся кожи, стало до того холодно, что она бесславно захныкала, точно маленький ребенок. — Больно… — взмолилась Кая охрипшим голосом. — У нее жар, — донесся женский голос до слуха. На плечи подтянули одеяло. — Сделай что-нибудь. Мы обязаны выдвинуться в ночь, — безжалостные слова были холодно брошены мужчиной. — Да что я сделаю? Я не лекарь! Да что там лекарь. Я не Ир! — Значит, с заходом солнца мы поднимем ее и посадим в седло как есть. — Да она же помрет! — Всё… — Кая закуталась в одеяло, переворачиваясь на бок.       Ресницы слипались от слез, открыть глаза становилось непосильной задачей. Но она должна была. Должна была приложить все оставшиеся в теле силы, чтобы осмотреться, чтобы понять, что происходит. — Всё нормально, — ее голос хрипел, и каждое слово отдавалось болью в горле, будто царапая его изнутри. — Так должно быть… Это сердце…       Все стихло. То ли северяне замолчали, то ли она потеряла сознание…       За окном уже вечерело, когда Кая хоть немного пришла в себя. Ее все еще мучил озноб, простыни обжигали, голова была тяжелой, а в теле чувствовалась ломота. Но уже заметно меньше.       Кая попыталась привстать. Потерла ладошками глаза.       Из окна потянуло холодным воздухом. По груди Каи побежали мурашки. Она опустила взгляд и тут же в ужасе стала осматривать комнату, натягивая одеяло до самой шеи.       На противоположной стороне за столом трапезничал Ньял.       Кая с трудом удержалась от возгласа.       Он ел! Прямо напротив! А она… Она!       От беззвучных возмущений голова разболелась с новой силой, провоцируя калейдоскоп мерцающих пятен перед глазами. Кая застонала, теснее прижимая к себе колючее одеяло.       Ньял оторвался от своей тарелки. Смерил ее привычным холодным взглядом и кивнул на соседнюю кровать. — Одевайся и ешь. Мы скоро выдвигаемся, — и он снова склонился над какой-то похлебкой.       Кая так много хотела сказать, так много хотела спросить, но язык не поворачивался, присох к нёбу. Ей бы никаких слов не хватило, чтобы описать все, что она чувствовала по отношению к сложившейся ситуации, в которой была голой, а он вольготно трапезничал напротив!       Срам! И это еще мягко сказано!       Кая поморщилась от пульсирующей боли в висках и опустилась на подушки. Полежала с минуту, собираясь с силами.       Она еще даже в себя не пришла, а уже снова должна была пускаться в бегство? Кончится ли это когда-нибудь?       «Что ж, если все же кончится, то обязательно как следует отчитаю господина Ньяла за сегодняшний случай!» — пообещала себе Кая.       Нужно было встать, но сколько бы она ни решалась, а подняться не выходило. Тело отказывалось шевелиться. Стыд сковывал ее по рукам и ногам. — Я не могу, — наконец произнесла Кая, пересилив себя. Шеки полыхали румянцем вовсе не из-за жара. — Вы мужчина… Я не могу. Пожалуйста…       Она отвернулась, зажмурившись. Это было выше ее сил. Кая всего единожды раздевалась перед мужчиной. Перед Байхартом, в тот день, когда ее пороли. Но тогда на ней оставалось исподнее и нижнее платье. А сейчас она была совсем раздета и должна была пройтись до соседней кровати, прикрываясь одними только простынями, взять и надеть одежду. Пока северянин будет спокойно есть напротив.       Что это за извращение такое? Как вообще в такой ситуации можно есть? Как?!       Нет, она сгорит со стыда прежде, чем успеет хоть исподнее надеть.       Ньял тяжело и громко вздохнул. Но Кая всё не открывала глаз. Не могла посмотреть на него. Только не в таком неприглядном виде.       Дверь хлопнула. Кая опасливо разлепила веки и осмотрелась. Она осталась совсем одна. В коридоре зазвучали голоса. — Не входи, — Ньял, как всегда, говорил коротко и грозно. А затем добавил ответ на непрозвучавший вопрос: — Одевается.       Раздался смех. — Кая тебя выгнала? — стук и веселый голос Ульфа. — Пришла в себя? Поторапливайся!       Кая тут же спохватилась. Мужчины за дверью ждали ее. Могли войти в любой момент, а она лежала как ни в чем не бывало. Отдыхала, видите ли, нагишом. Да она даже в своих собственных покоях в своем собственном замке в таком непотребном виде никогда не спала!       В нее несколько лет вбивали правила приличий, заставляли денно и нощно изучать трактаты Церкви о благочестивой угодной Демиургу женщине. Кая могла не верить в Благого, могла презирать его, ненавидеть учение, но в ней уже плотно укоренилось, какой она должна быть, что должна делать, а что нет. И отношение к мужчинам — тоже укоренилось. Кая была слеплена идеальной. Такой, чтобы к ней было не подобраться. Чтобы Церкви не в чем было ее упрекнуть. Кроме дара, конечно. Но и его удавалось прятать долгое время.       Кая подскочила с постели, придерживая одеяло на груди. По голове тут же ударил новый приступ боли, а мелькающие перед глазами пятна стали еще ярче. Пошатываясь, она подошла к соседней кровати, взяла с нее стопку одежды, вернулась к себе и разворошила ее.       Кровь ударила в лицо с новой силой. Да как она в таком будет ходить?! Это невозможно!       Короткое исподнее и мужские брюки.       Это…       Это…       Это так порочно! Скверно! Так нельзя! Она же не северянка, в конце концов! — Ты всё? — раздался за дверью нетерпеливый голос Ульфа. — Нет! — хрипло, но громко ответила Кая и тут же закашлялась. — Минутку!       Она стала судорожно натягивать исподнее. Ей доводилось множество раз видеть, как одевается Ее Величество, так что она сразу распознала северные одежды и попыталась повторить всё то, что делала королева.       Кая заправила верхнюю черную рубаху в штаны. Затянула шнурки и взялась за кожаный жилет, призванный поддерживать грудь. Шнурки никак не поддавались. Кая не понимала, как северянки так ладно вяжут их.       Дверь отворилась, она испуганно вздрогнула. Обернулась.       Лека, неприлично задрав юбку, отпихнула Ульфа ногой, не дав войти. — Даже не думай! Понабрался у Ира! — она захлопнула дверь и сдула с лица выбившуюся прядку. — Ты как?       Лека улыбнулась. Кая смутно помнила произошедшее накануне. Лека с ней говорила, была дружелюбной. Кажется, даже по-настоящему, а не как это обычно бывало. Раздеться помогла… — Как я выбралась из ванны? — Выбралась? — Лека хохотнула. — Тебя Ньял вытащил. Ты чуть не захлебнулась!       Кая заледенела. От напряжения и шока ее спина выпрямилась. Она вся натянулась как струна.       Мужчина, не муж, не любовник, не брат, посторонний мужчина, что хуже — северянин, видел ее наготу?       Она мигом представила, как Ньял тащил ее из корыта, прикасаясь к бедрам, прихватывая под грудью, чтобы достать из воды…       О Благой… Она не сможет смотреть ему в глаза. Уж лучше костер! — Не зевай! — Лека подскочила к ней, отстранила руки от жилета и стала сама его шнуровать. Бесстыже забралась под рубаху и поправила грудь так, чтобы та правильно и удобно легла.       Кая вздрогнула от интимного прикосновения. Но Лека едва ли это заметила. Она была такой живой, задорной, энергичной. Кая за ней не поспевала. Не поспела бы, даже будь она в полном здравии, что уж говорить о том, что сейчас ей только и хотелось спокойствия, тишины и восстановить собственные силы.       Но Кая не смела жаловаться, чувствуя вину за всё произошедшее. Ведь то, что церковники нашли оружие против нее, было только ее ошибкой.       Лека нагнулась и вытащила из-под кровати черные сапоги. — Обуй это. У нас почти один размер. Повезло, что я такая же мелкая, как ты. Одежда других девчонок тебе бы не подошла. — Это всё твое? — Да, но… — Лека окинула ее оценивающим взглядом. — Тебе велико. Твой король морил тебя голодом?       Хотелось возразить и выдать гневную тираду о том, что Его Величество великий правитель и он заботится о своем народе, так что точно не стал бы никого морить голодом. Никого невинного, стоило бы уточнить. Но Кая просто покачала головой. Пояснять ничего не стала.       Она ела. Но сколько бы пищи ни было поглощено, вид всегда оставался такой. Так стоило ли тратить драгоценные силы на неубедительные разъяснения?       Лека продолжала помогать одеваться. Надела на нее меховой жилет, подпоясала его, сплела ей косу, сунула в руки плащ с наказом надеть перед выходом и только после этого позволила Ньялу и Ульфу войти. Когда последний проходил мимо, она лихо шлепнула его по ягодицам.       Такое поведение было настолько неслыханным для женщины, для леди в Лейхгаре, что Кая в изумлении в который раз застыла, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.       Лека ничего и не заметила. Схватила Каю за запястье и подтащила к столу, придвинула ей табурет и как куклу усадила за стол. Дала в руку ложку и сжала вокруг нее пальцы Каи своими. — Ешь, — вкрадчиво произнесла Лека, глядя ей в глаза. — Дорога будет долгая и тяжелая.       Кая опустила глаза. Перед ней стояла тарелка, полная пахучего рагу. От еды исходил приятный аромат, и вид был приличный. Кая не считала себя привередой. Она могла есть что угодно. Вряд ли в мире существовала пища на вкус более противная, чем собственное сердце. Но ее всё равно мутило от блюда, которое любезно предложили северяне. Если съест хоть ложку — непременно стошнит. — Простите, я не могу, — тихо произнесла она, отодвигая от себя тарелку. — Мне жаль.       Кая встала из-за стола и направилась к постели. Полежит еще хоть минуту, прежде чем пускаться в бегство. — Тебе нужно поесть! — настояла Лека. — Не могу, — отозвалась Кая, закрыв глаза. Голова была тяжелой. Ей снова становилось хуже. — Так должно быть. Еще несколько дней. — Да ты за несколько дней умрешь! — Оставь ее, Лека.       Кая улыбнулась, услышав голос Ньяла. Как всегда холодный и суровый. И ведь какое дело, никто из северян никогда не смел возражать ему. Кроме Ирьяна, конечно. Колдун, кажется, всегда и везде был исключением.       Кая снова задремала. И проснулась оттого, что ее поднимали с постели. Разум туманился, и она, вопреки всякому стыду, прижалась к телу, от которого исходило тепло. — Она дрожит, — пронесся над ухом голос Ульфа. — Снова, наверное, лихорадит, — маленькая рука коснулась щеки. — Да она горит! Мы не доедем, Ньял! Нужен лекарь!       Кая завертелась на руках. Почему они никак не поймут, что никакой лекарь ей не поможет? Это не недуг вовсе! Это она! Это ее магия! Это цена, которую нужно было платить за сердце, что билось в груди. — Не нужен, — настояла Кая хриплым болезненным голосом. — Я не умру. Опустите меня.       Ульф остановился, вздохнул, но все-таки поставил ее на ноги. Лека тут же накинула ей на плечи плащ. — Нам приказали доставить тебя на север. Живой, а не остывшим трупом. Если сдохнешь по дороге, — Лека прищурилась и грубо потянула ее на себя за ворот плаща. Кая подалась вперед. Из лица северянки сдуло всякую доброжелательность, — я призову твой дух и буду терзать его до тех пор, пока сама буду жива. Подумай хорошенько, нужен ли тебе лекарь?       Кая усмехнулась. Сухие губы начало щипать.       Она ни секунды не надеялась, но, кажется, в бреду успела забыть, что для них являлась только приказом — ни союзником, ни другом, ни своей… Кая — часть задания, которое им поручила их нер-рорг. Ей нельзя было расслабляться. Нельзя было доверять. Нельзя было привязываться. Но дурацкое сердце в груди колотилось и требовало обычных человеческих радостей: друзей, семью, житейского счастья и мира. — Мне не нужен лекарь, — она собралась, выдала отрепетированную улыбку и, схватив северянку за запястья, попыталась убрать ее руки от себя, но Лека была сильна. А Кая сейчас едва могла стоять на ногах.       Лека выпустила ворот плаща. Улыбнулась. Лицо ее снова приобрело искренне доброе выражение. — Будь по-твоему. Не отставай.       Лека едва ли не вприпрыжку ушла вперед, Ульф пошел следом.       Кая замешкалась всего на несколько мгновений, чтобы осмотреться. Они стояли у конюшен и сараев. Под ногами была грязь, на небе ярко светили звезды. Из денника вывели трех лошадей. Кая тут же отступила на шаг. Она не любила лошадей. И боялась их. Только те, что были в ее владениях, — не могли напугать.       Одно из животных фыркнуло, мотнуло головой, и Кая сделала еще один шаг назад. — Я не останусь! — запротестовала северянка. — Лошади всего три, — Ульф невозмутимо поправлял стремена. — Значит, поеду с тобой, — Лека скрестила руки на груди. — За нами будет погоня. Я не стану рисковать тобой, — он закрепил ножны меча сбоку седла.       Кая моргнула несколько раз и снова посмотрела на Леку. На поясе висели кинжалы. Бедро было перетянуто ремнем, к нему крепились ножи.       Они все были вооружены до зубов.       Страх неприятно колыхнулся в сердце. Лихорадка изматывала ее, и за усталостью и бессилием ужас стал не так заметен. Но вот снова она осознала — они беглецы, везде их может поджидать опасность и смерть. — А я, значит, должна взять и спокойно отпустить тебя рисковать своей задницей? Ну уж нет, Ульф! Я еду. — Не шумите, — Ньял залез в седло и перевел взгляд. — Седлай лошадь, Кая.       Она покачала головой. — Я не умею ездить верхом, — призналась, кутаясь в плащ. — Лошади… Они… Они пугают.       Повисла тишина. И внезапно грянул громкий очень непристойный женский смех. — Вот и лошадь для меня нашлась. Ньял, забирай к себе эту обузу. Твой конь единственный северный, — Лека стала копошиться у третьей лошади. — Самый выносливый. Эти лейхгарские лошади…       Она досадливо цокнула языком. — Я же сказал тебе не ехать! — возмутился Ульф. — Да? Ну так останови меня. Точно, ты же не сможешь. Ведь я куда более умелая, чем ты, — Лека хитро улыбнулась и забралась в седло. — Во всем.       Ульф насупился и покачал головой. Северянка рассмеялась и продолжила говорить, но уже куда более нежным голосом. — Да брось! Кто будет присматривать за тобой, если я останусь?       Кая заслушалась их разговором и не заметила, как тень приблизилась к ней.       По спине пробежал холодок. Она едва не бросилась бежать прочь. Ньял на черном огромном коне выглядел как вестник смерти, не меньше. — Руку, — скомандовал он. Кая нервно покачала головой.       Перед глазами вновь замелькали пятна. Но уже, казалось, вовсе не из-за жара, а скорее из-за страха, ужаса. Она ведь была совсем беспомощна, и этот мрачный под стать хозяину зверь мог переломить ее пополам одним своим копытом. Нет, она не сможет залезть на него! Он точно взбрыкнет! Все лошади так вели себя, завидев Каю!       Ньял спрыгнул и стал наступать. Он был высоким и таким мощным, что Кая инстинктивно попятилась назад. — Что в-вы делаете? — голос дрогнул.       Кая вне своего замка боялась едва ли не каждой тени. Там, во дворце, когда ее сердце было частью фундамента, сам воздух подчинялся ей. А что теперь? Кто она без своих сил? Ее следовало бы убить, как бесполезную, беспомощную калеку! Так было бы правильнее. Она ведь несет лишь угрозу своими знаниями.       Ньял протянул руку и схватил ее за край плаща, подтащил к себе, как какого-то ребенка, и понадежнее обхватил за бока. — Вы что себе позволяете?! — пискнула Кая. А когда северянин легко поднял ее, и вовсе взвизгнула. Он усадил Каю на переднюю часть седла и ловко впрыгнул следом. — Твой король и правда тебя не кормил. Ты чуть тяжелее ребенка, — раздалось над ухом, и горячее дыхание обожгло кожу.       Кая вся заледенела. Она внезапно оказалась между молотом и наковальней. Даже вздохнуть боялась. Под ней был страшный черный конь, за ней — не менее страшный Ньял. Впереди ее ждал опасный Север, а в ее собственном доме порядки теперь могла чинить Церковь и Тимей.       Кая натянулась как струна. Выпрямилась и боялась даже качнуться, чтобы ненароком не прислониться спиной к груди северянина.       Но что она могла сделать? Могла ли пожаловаться? Не идти же до самых роргмератов пешком.       Кая понимала, что все правильно. Седлать лошадей, выдвигаться ночью, вооружиться. Она все понимала головой, но сердцем…       В сердце ее неуемным ураганом бушевал страх перед неизведанным, перед сильным врагом, перед грозным народом, укрытым в снегах. — Ты слишком напряжена, лейхгарка, — от тихого спокойного голоса Ньяла по спине бежали мурашки.       Слова его возымели, конечно же, обратный эффект. Кая не только не расслабилась, но еще и дышать стала очень натужно и через раз. Северянин тихо рассмеялся. — Накинь, — одной рукой придерживая поводья, другой он надел на нее капюшон. — Лучше, чтобы никто тебя не видел, пусть мы и пойдем тайным ходом.       Кая стала быстро вспоминать. От усилий голова потяжелела, стала болеть совсем нестерпимо. Но она думала, вспоминала. Все, что прочитала, все, что учила.       Тигара, столица Лейхгара, не имела таких ходов, о которых не знала бы Церковь, а значит, везде, где можно выйти из города, их будут поджидать святые рыцари, чтобы отловить Камеристку короля. И никакими деньгами их будет не подкупить, ведь они все жаждут увидеть, как ее окутает их святое пламя. — Не получится, — тихо произнесла она. — Им известен каждый тайный лаз. — Не каждый, — в голосе Ньяла послышалась усмешка. — Нер-рорг приказала мне привести тебя к роргу Хакану. И я привезу. Любой ценой. — Но король приказал убить меня, если… — Твой король не указ северянину, — он перебил ее. — Обопрись на меня и спи, пока есть такая возможность. — Не беспокойтесь обо мне, — холодно ответила Кая, не понимая, перевешивало в ней в этот момент возмущение из-за неслыханной наглости — станет она прижиматься к постороннему мужчине! — или признательность: все же он предлагал ей передохнуть.       Монотонный стук копыт лошадей, идущих широкими темными улицами Лейхгара, убаюкивал. Каю пробирал озноб. Несомненно, она была одета достаточно тепло, но лихорадка снова подступала, появлялась до сей поры стихнувшая ломота в теле, и держать спину ровной становилось все труднее и труднее. Искушение расслабиться и прижаться к теплому северянину становилось все больше. Ей было холодно, а Ньяла грела изнутри магия. Всех северян она грела, делала устойчивыми к холоду и недугам. Но колдовство Каи никогда не отдавалось теплом. От ее дара исходил только холод. Холод замковых стен, холод земли, холод от пустоты в груди… Лишь в момент соединения с сердцем по венам пускалось пламя. Но это было вовсе не тепло. Это была агония и боль. А в остальное время — лед и пустота.       Почему так? Ответов у нее не было.       Мощенная камнем улица кончилась. Началась грунтовая дорога. Цокот сменился чавканьем грязи под копытами.       Кая, казалось, задремала всего на минуту. От треска веток живо распахнула глаза, вздрогнув. Они уже были на границе города и вдруг свернули на узкую улочку между домами, где едва умещался один конь.       Одна узкая улица сменилась другой, еще раз и еще. Кая силилась понять, где они, все воскрешала в памяти карту, но от натуги только сильнее начинала болеть голова, а никакого просветления и близко не случалось. Она не понимала, в какой части города находится.       Кая прожила в Тигаре восемь лет и ничего о ней не знала, кроме того, что могла найти в библиотеках короля. Но северянам понадобилось меньше года, чтобы обжиться, чтобы найти или даже создать свой тайный лаз…       Кая была готова разреветься от беспомощности. Точно слепой котенок! Если бы ее вышвырнули одну, то она не протянула бы и часа на этих улицах. Ее бы ограбили, изнасиловали или убили. Хотя уж скорее все вместе. И какой толк от того, что она обладала даром? Какой она могла быть угрозой для Церкви и их Демиурга?       С сердцем в груди Кая была беспомощнее обычного человека, а без него ее ничего особо и не волновало, никакая власть или слава, ничего из того, что есть у Церкви. Ей нечего было у них отнимать, потому что ей ничего не нужно. Но они сами сделали ее своим врагом. Сами… Она бы не пошла с Его Величеством, никогда не стала бы ему служить, если бы Церковь сама не спровоцировала ее…       О, как Кая их ненавидела.       Она готова была обернуться демоном, лишь бы стереть их с лица земли. Но что толку от готовности? Что толку от ненависти, если она все же допустила ошибку?       Кая стала не просто слепым, но еще и потерявшимся котенком. Она не знала, что теперь ей делать. Не знала, как в немощи своей отыскать способ и возможность противостоять церковникам. Она видела пользу лишь в своей магии, которую запечатала в себе, чтобы спасти жизнь.       Кая не хотела умирать. Но и проживать эту жизнь бесполезной немощной калекой — тоже не хотела.       Лошади вошли в чей-то двор, завернули за дом и вышли через дыру в заборе, за которой начинался темный опасный лес.       Ветки захрустели вновь. Кая изо всех сил боролась со сном. Ее укачивало, но она до боли кусала щеки, чтобы не уснуть. И все же жар брал свое: она провалилась в сон, лишившись всяких сил. Сквозь пелену дремы Кая чувствовала тепло, какое никогда не ощущала ни от одного одеяла, ни от каких мехов. Она тянулась к нему, жалась, к тому самому колдовскому теплу, которого никогда не знала сама.       Просыпаться вдруг вовсе перехотелось, ведь наяву ее снова поджидал холод.