Глава 8
25 января 2023 г., 16:00
Воскресенье всегда было днём пусть и не более лёгким, однако праздничным. На стол стелили скатерть с вышивкой, ставили обязательно мясные блюда, а вся молодёжь готовилась к вечерним танцам, предвкушая их.
Но это воскресенье разделилось для Акселя на время до обеда и после. И «после» было совсем не радостным.
Умер дядя Лео. Об этом Джули узнала утром, а бо?льшая часть семьи — как раз перед обедом. Дядя уже лежал в открытом гробу, установленном на лавке посреди дома, сомкнув глаза, будто спит. Он был одет в чёрную рубаху в пол, которых при жизни не носили, а на груди у него лежал сложенный птицей белоснежный платок.
Каждый, кто заходил в дом, без лишних слов понимал, что произошло, стоял некоторое время на пороге, затем подходил проститься: подойдя к гробу, касался руки или грудной клетки покойного, и шептал пару слов, прикрыв глаза. Затем, не оборачиваясь, шёл и садился за стол. Сама Джули, заплаканная, но собранная, мрачная и решительная, хлопотала и накрывала на стол. Скатерть была постелена белоснежной. Праздничный обед превращался в прощальный.
Аксель, уступив право проститься первым отцу, подошёл за ним к гробу. Лежавший там дядя был столь же измождён, как во время их последнего разговора, и Акселю словно не верилось, что он больше никогда не проснётся. Ведь просыпался же до этого!
Но причин не доверять Джули не было, и Аксель не стал озвучивать свои сомнения, чтобы не травить душу всем остальным — он посмотрел на лик покойного ещё пару секунд и пошёл к столу.
За обедом начались плаканья. Когда все порции были разложены, и все члены семьи расселись и взялись за ложки, мать Акселя громко вздохнула:
— Вот и ушёл наш Леошко. А такой молодой ещё!
— Ему бы ещё жить да жить, — подхватила одна бабушка.
Женщины сожалели и оплакивали дядю, а мужчины просто горестно вздыхали. Аксель слушал и думал о том, как это странно: говорить о своём горе положено только им. Ему, наверное, тоже было что сказать, ведь дядя Лео был ему дорог, однако — так было не принято. Так что Аксель хлебал свой суп и прощался с родичем молча под аккомпанемент женских сожалений.
После обеда тело выставили в сени, всё так же, по центру, и потянулись гости. Все, кто знал Лео Роша, да и если не знал: деревенские считали своим долгом зайти, выразить сочувствие домочадцам, принести небольшой горшочек или кусочек съестного, вздохнуть над гробом да сказать пару слов.
И всё же для родного племянника нашлось место в прощальных ритуалах.
— У Лео так и не случилось детей, — сказал ему отец, — так что ночную сидеть будете вы с Джули. Вы заботились о нём последние дни… в общем, да. Посидишь?
— Конечно, — согласился он.
Смерть кардинально меняла всё. Самовольство Акселя больше не расценивалось как дурное — теперь он встал в один ряд с Джули, которая ходила за дядей ежедневно. Наверное, дело было в том, что всё это оставалось в прошлом. А прошлое всегда было приятнее настоящего, поскольку не включало в себя неизвестность.
Ночная была обрядом, когда дети или родственники, обычно младшие, покойного проводят над телом ночь не смыкая глаз. Считалось, что они следят за тем, чтобы душа отправилась в праведные земли, и отпугивали своим неусыпным вниманием духов, которые могли эту душу похитить и лишить покоя. Во время этого обряда дозволялось и даже поощрялось тихо говорить о нём. Им оставляли несколько свеч, но одновременно гореть должна была только одна, не считая тех секунд, когда от неё зажигали новую.
Вечер в их доме прошёл в обсуждениях о том, как устроить похороны дяди Лео. Говорили в основном старшие родственники. Джули ходила как в воду опущенная, и Акселю было её жалко: наверное, её тяготила необходимость сидеть ночную. Сестра очень странно относилась к их дяде: она много ворчала на него при жизни, но так болезненно восприняла его смерть, хотя, казалось бы, целительница должна бы быть к этому подготовлена. К тому же все знали, что дядя умрёт, благодаря Нилиас.
Сам же Аксель был словно оглушён. Однако он мысленно благодарил отца, что тот отправил на ночную именно его: Акселю отчаянно нужно было подумать и проститься с дядей «лично». Почему-то ему чудилось, будто судьба дяди переплетена с его собственной куда теснее, чем кажется, и оттого и горе ощущалось более личным.
Стемнело. В доме погасили лучины. Аксель и Джули, обрядившись в белые рубахи, зажгли свечу, разместили её в изголовье, и сели каждый со своей стороны от гроба.
В неровном свете Аксель видел дядин профиль, и то, как отражаются блики огня в белках глаз Джули.
— Тебе страшно? — решил тихо спросить он.
— Дядя никогда не был страшным, — глухо ответила девушка. — Каким угодно, но не страшным.
— И правда, — согласился Аксель. — Слушай, но ведь что-нибудь он тебе рассказывал? Ты постоянно была с ним рядом.
Сестра поджала губы и ничего не ответила. Но потом всё же заговорила:
— Единственное, что он сказал не по теме того, как я достала его со своим лечением — это что он завещает тебе свои дневник и компас, но только когда его опустят в землю.
— Сильно тебе досталось от него? — сочувственно спросил Аксель.
— Больные, особенно мужчины, часто как малые дети, — пренебрежительно высказалась Джули. — Я и внимания не обращала.
Хоть её безразличие было явно наигранным, Аксель кивнул и не стал спорить. К тому же Джули снова помолчала, будто колеблясь, и продолжила:
— В последнюю неделю, когда я будила его для процедур, он ругался, что я не даю помереть спокойно. И вот в последний-то день я… не стала его будить. Дам-ка, думаю, отдохнуть…
Она всхлипнула, но рыданий не последовало.
— Это совпадение, — проговорил Аксель.
Он хотел коснуться Джули, утешить, но это значило лезть через дядю, и ему стало не по себе.
— Он же постоянно ругался, — продолжил Аксель. — Плохо ему было, вот и всё.
— Да, плохо было, — эхом повторила за ним сестра и кивнула.
Они снова замолчали. Аксель бросил взгляд на спокойный дядин лик. Значит, те его слова, позволение забрать дневник и компас, были не просто брошенной фразой, ведь иначе он не стал бы повторять это и Джули. Знать бы ещё, на каком языке написана вторая половина дневника и откуда дядя знает этот язык… наверное, об этом можно будет расспросить его друзей.
Дядя был загадочным и ушёл загадочным. И больше нельзя было залезть к нему на печь, выслушать ворчание, а потом — что-нибудь интересное. Это было странно — видеть человека так близко, но знать, что его больше нет. На глазах у Акселя, когда он осознал это со всей ясностью, выступили слёзы — по счастью, в полутьме их было не видать.
— Ещё он иногда говорил в бреду, — нарушила молчание Джули. — Какие-то обрывки… это ещё до того, как Нилиас дала тот кубик льда, после он спокойно спать начал. Я не прислушивалась, но он говорил то с какими-то женщинами, то о них. Одной признавался в любви, а другая его пугала.
— Признавался, наверное, Изоре, — произнёс задумчиво Аксель.
— Это кто ещё такая?
— Женщина, на которой он хотел жениться. Он рассказывал… неделю назад.
— Ну и ну, — только и сказала сестра. — Видать, отвергла она его. Слишком грустно разговаривал.
Аксель кивнул.
— А куда ты дела тот кубик льда? — спросил он.
— Под яблоней старой закопала, с солью, — Джули поджала губы. — Я подумала, что лучше ни на ком больше его не использовать.
— Ты правильно сделала, — одобрил Аксель. — Это был только его лёд.
Догорела одна свеча: они зажгли вторую и установили на место первой.
— Теперь сватовство-то поотложить придётся, — заметила сестра. — Пока месяц не минёт, нельзя.
Акселю подумалось, что отец не торопился с этим специально, видя, как плох его брат. Как бы то ни было, Джули была совершенно права. И при этой мысли он испытал облегчение.
— Да, придётся, — сказал он.
Их последний разговор с дядей был о выборе пути, и был он неделю назад. С тех пор Аксель, увы, так и не принял решения. Однако сейчас, сидя над его телом, хотя сватовство действительно откладывалось, он чувствовал необходимость принять решение. Возможно, виной тому было острое ощущение смертности и скоротечности, и неизбежный страх, его сопровождавший?
Глядя в темноту и не замечая её перед собой, Аксель думал. Думал о том, что будет, если он, смирив желания, возьмёт Дженни в жёны. Принесёт ли он ей счастья? Будет ли счастлив сам? Как-то сложится его новая жизнь? И внезапно отчётливо почувствовал, как пробуждается в нём тоска по тому, что он не попробовал. По местам, которые не посетил. О нет, ему нельзя этого делать. Нельзя жениться. Не сейчас.
Придётся говорить с отцом. Объясняться перед Равенами и перед самой подругой. Хоть Аксель и надеялся, что она его поймёт — всегда понимала — он знал, что может расстроить её. Девушки относились к вещам вроде свадеб довольно щепетильно.
Но лучше уж так, чем в этот омут с головой.
Они с Джули продолжали сидеть, пока не запел петух. На душе у Акселя было светлее и спокойнее от произошедших перемен, и остаток ночи он мысленно прощался с дядей и благодарил его за все те немногие разговоры, которые между ними успели произойти. Иногда на глаза ему набегали слёзы, но Аксель их не стыдился.
Свечу потушили. Но перед тем как уйти в дом, нужно было проводить душу покойного молитвой. Для этого полагалось положить руку ладонью вниз на его грудь и прошептать слова.
Видя, как колеблется сестра, Аксель положил ладонь первым, давая ей возможность не касаться тела. Он не боялся мертвечины. Но ровно в этот момент его руку ожгло холодом. Вскрикнув, Аксель отдёрнул ладонь и уставился на неё. Она была девственно-чистой и даже не покраснела. На рубахе дяди тоже не было ничего, что могло бы вызвать такой эффект.
— Что? — испуганно спросила Джули.
— Холод, — пояснил Аксель, — меня словно обожгло.
— А… — сестра успокоилась. — Это его метка. Она всегда холодная, даже через одежду. Не бойся, я касалась её много раз, и ничего не случилось.
Однако в следующий раз он положил руку уже на другой участок груди, избегая метки. Джули накрыла его руку своей, и они прочли молитву. Затем они могли идти в дом. Но Акселю всё равно было тревожно, так что он отошёл в сортир и долго осматривал своё тело, изворачиваясь то так, то этак, но никаких следов фиолетовых болячек у себя не нашёл. Это его успокоило.
***
Нили была почти уверена, что Дженни заболела после их полёта, несмотря на тёплую одежду. Кто же знал!.. Теперь ничего не оставалось, кроме как навещать больную и развлекать. Впрочем, Нилиас это нравилось. Дженни всегда ей радовалась, кажется, даже больше обычного. Возможно, потому, что валяться дома ей было очень скучно, но её мама была довольно строга в этом плане. Нили, как могла, утешала подругу. Таким образом, драконица успевала полетать меньше обычного, чтобы оставить себе время на магические практики, ведь послеобеденное время было полностью в распоряжении Дженни. Радовало то, что она неумолимо шла на поправку, и буквально завтра-послезавтра должна была уже встать на ноги. Весть о том, что дядя Акселя умер, облетела всю деревню после обеда. Матушка Эми не разрешила Дженни встать, чтобы пойти проститься, и Нилиас тоже не пустила, сказав, что отдать дань уважения можно будет и на похоронах. Драконица не стала спорить. На следующий день она, как обычно, ушла с утра в лес. Дженни разрешили подняться и помогать по дому, но на улицу всё ещё не пускали, так что Нили планировала снова вернуться пораньше. Однако уже на подходе к пещере она ощутила, как неуловимо изменилась атмосфера. Неуловимо и очень знакомо. Когда Нили зашла в пещеру, здесь ждал её отец. Она уставилась на него, оторопев, а затем взвизгнула от радости и бросилась обнимать. Нили и не подозревала, пока была в разлуке, как скучала. Но видеть его небрежную улыбку было верхом счастья. Отец заключил Нилиас в крепкие объятия. Затем, отпустив, оглядел. — Совсем окрестьянилась, — сказал он, однако, с улыбкой. — Ну точно местная доярка. Звук родной речи, отчасти забытой, усилил чувство ностальгии. — Я не доярка, я охотница! — гордо заявила Нилиас. — Они пытались приставить меня к хозяйству, но я не далась. Своему родителю рассказывать о приключениях в ином стиле казалось неправильным. И уж тем более — упоминать, что плакала. Нет! Она со всем справилась! — Молодец, — кивнул отец. — Надеюсь, тебе понравилось твоё приключение, хотя я и говорил тебе не выходить к людям, потому что оно подошло к концу. Пора возвращаться, и поскорее. Довольная улыбка тут же сползла с лица Нили. Возвращаться… А как же попрощаться? Как же Дженни? — Сколько времени у меня есть? — спросила она тише. — Нисколько. Я вырвался буквально на час, а перемещение — дело небыстрое. А мы опаздываем, я ждал тебя и уже хотел искать. Она знала, что когда-то это случится. Знала, что родители заберут её обратно. Но никогда не думала, что это произойдёт так. Так внезапно. — Хотя бы десять минут! — попросила она, прикидывая, что успеет добежать до дома и скажет пару слов Дженни. Подруга поймёт. И они попрощаются. И больше, скорее всего, никогда не встретятся… Внезапно от этого осознания стало тошно. — Я хочу попрощаться, — добавила Нили. — Пожалуйста! Это очень нужно! — Никаких десяти минут, Нилиас Стараг, — строго сказал отец. — Перед прибытием я говорил тебе, чтобы ты вообще ни с кем здесь не общалась. Говорил? — Говорил, — неохотно согласилась Нили. Она, правда, об этом очень быстро забыла, но такое действительно было. — И кто теперь тебе виноват? Пусть нечистая совесть станет тебе уроком. Давай, нам нужно начертить контур. Сосредоточься. Было сложно перечить отцу, особенно когда он был прав. Сейчас Нили заодно вспомнила, что рассказывать о своей родине ей тоже было не разрешено. И она даже старалась этого не делать… по мере сил. Но лучше бы отцу не знать, что теперь известно Дженни. Но Дженни не магесса! Максимум, что она сделает — расскажет сказки своим детям, которые, очевидно, появятся у неё через годик. Вовсе ничего страшного в том, что она знает. Куда страшнее, что они даже не поговорят на прощание! Впрочем, совсем скоро у Дженни действительно появится море новых забот. Она наверняка втянется и привыкнет, так всегда было. Жених у неё был хороший, добрый, а дорожка жизни — выложенная едва ли не красным ковром. И их нежная дружба, вместе со всеми поцелуями, останется лишь воспоминанием — в любом случае. Отбросив невесёлые мысли, Нилиас сконцентрировалась и стала помогать в создании круга перемещения. Её отец, скорее всего, вовлёк в педагогических целях, ведь едва ли отцу действительно требовалась чья бы то ни было помощь. Опытный блистательный маг холода, он не был драконом, но ему это было и не нужно. Медленно, размеренно, на лесном покрове проступали льдисто-синие руны. Руны, которые должны были вернуть Нилиас домой.***
Все дни болезни, чтобы занять себя и потому, что это была отличная возможность, Дженни практиковалась в магии, исполняя упражнение, которое ей показала Нилиас. Она всё ещё не ожидала ничего от этой затеи, но ничто не мешало мечтать, что однажды с её рук войдут искры, или, может, смерчик, или брызнет вода… Подруга рассказывала, что проявления магии могут быть разными и даже не всегда совпадать со стихией. Каждое утро мама подходила, присаживалась к постели дочери, отодвигая все дела, объём которых вырос из-за болезни Дженни, и расспрашивала, гладила по лицу, и ласка её примиряла со всеми неприятными последствиями недомогания: с насморком, кашлем, больным горлом, настолько, что становилось легче. Затем она выносила вердикт, что Дженни следует продолжать лечиться, и приступала к своим обязанностям. В день, когда мать удовлетворилась здоровьем Дженни и разрешила подняться, та с непривычки взялась за повседневные дела с большим удовольствием. Конечно, забота близких была очень приятна, однако лежать ей уже изрядно надоело. Но дела дома закончились, а на улицу мама выходить запретила. Так что Дженни уселась было ткать, однако быстро обнаружила, что не ткёт, а делает магическое упражнение привычными движениями, а мысли её где-то далеко, там, где летает её подруга. Нилиас теперь часто занимала её ум. Она внезапно оказалась очень заботливой: сидела с Дженни часами, развлекая её, вместо того, чтобы уделить время своим обычным занятиям. Дженни это очень ценила и ждала каждого такого появления. Но сейчас до обеда и, соответственно, прибытия Нилиас было довольно много времени. Внезапно она ощутила, словно держит руками комок очень мягких ниток, и пальцы проходят сквозь эту «пряжу». Это было необычное, удивительное ощущение, на грани сенсорного и ментального, однако Дженни отнеслась к нему с подозрением: её живое воображение довольно часто рисовало те ощущения и эффекты, которые она могла бы испытать, если бы к ней пришла магия. Однако спустя пару секунд она поняла, что не придумала это. Разведя руки, Дженни почувствовала, как натянулись невидимые нити. Она потянула сильнее, и они лопнули и рассеялись, а прямо перед ней в местах разрыва сверкнули искры, как от костра, и исчезли. «Невероятно!» — подумала Дженни, и тут же испугалась, что больше не сможет нащупать нити после того, как их порвала. Она быстро сложила руки для упражнения, и… ничего не вышло. «Наверное, это была случайность», — с досадой решила она. Но затем подумала: она ведь видела искры! Не бывает таких случайностей, это были искры, вызванные ею, это Дженни поймала магию руками, как дети в семьях магов. Нужно пробовать ещё! Из-за того, что она часто наблюдала за занятиями Нилиас, Дженни знала, как много решает концентрация. Подруга рассказывала, что умелый маг способен концентрироваться и переключать полное внимание на магию за секунды, и что с годами этот навык доходит до автоматизма. Конечно, у Дженни не было подобных навыков, и её умения сосредотачиваться использовались в основном для ткачества и прочих мелких работ. Однако, вдохнув и выдохнув, она призвала себя к спокойствию и стала повторять своё упражнение раз за разом. До тех пор, пока не вернутся нити. И они вернулись. В этот раз Дженни не стала их рвать. Она попробовала покрутить их на пальцах, однако увлеклась, и они просто исчезли. С непривычки это было трудно… За всеми этими исследованиями Дженни как-то забыла осознать главное. Она — магесса. И когда осознание всё же дошло до неё, Дженни застыла, как громом поражённая. Затем, желая всё проверить, снова призвала нити и порвала. Искры появились, как в прошлый раз. Она — магесса! В следующую секунду Дженни подскочила и понеслась в лес, забыв и наставления матери, и то, что Нилиас, должно быть, в небе, и вернётся только через несколько часов. Это было неважно. Куда проще было ждать подругу там, в пещере. В их пещере. Ну а к кому ещё Дженни могла с этим пойти? Конечно, к Нилиас. К той единственной, кто в этом разбирался. Похвастаться — и получить дельный совет. Разделить радость и не наткнуться на недоумевающий или враждебный взгляд. И… Когда новообретённая магесса, в несколько минут преодолев расстояние, добегала до пещеры — та уже виднелась меж стволов — она заметила два силуэта, что находились перед входом. Один — в голубом платье — определённо принадлежал Нилиас. Второй, по всей видимости, был мужчиной: он стоял в расшитом камзоле, и они с Нилиас держались за руки, разведя их в стороны, будто водили эдакий хоровод на двоих. А вокруг них на земле Дженни заметила голубое свечение. Она не поняла, что происходит, но притормозила шагах в двадцати. Отсюда сложно было разглядеть, но мужчина, судя по всему, был незнакомый, и он говорил что-то, но слишком тихо, чтобы разобрать. Сердце у Дженни тревожно забилось. — Нилиас! — крикнула она, осознавая, что, очевидно, мешает какому-то колдовству. И всё же она была слишком встревожена, чтобы сдержаться. Вздрогнув, драконица повернула к ней голову. Пару секунд они смотрели друг на друга, а затем мужчина и Нилиас растаяли в воздухе, а свечение вокруг потухло. Они исчезли.***
Этот крик стоял у Нили в ушах, даже когда они с отцом вышли из круга на заднем дворе родного поместья. Происходящее приобрело оттенок дурного сна: она вернулась домой, но почему-то совсем не спешит радоваться этому. Идёт за отцом, умом понимает, что вот двор, где она знает каждый камешек. Вот впереди задняя дверь. А за ней коридор, холл, вход в гостиную, где наверняка ждёт их мама… Осознать это не получалось, и никак не помогало то, что мыслями она осталась в деревушке. Что сейчас делает Дженни? То, что она увидела перемещение, оставило гадкое, неприятное ощущение в душе: драконица внезапно поняла, что предпочла бы, чтобы её подруга вовсе не увидела, не узнала, куда она исчезла. Стать воспоминанием, сном, который растаял поутру. И она бы тоже хранила светлую память о прелестной селяночке. Теперь же Нили мучила вина. Ей казалось, подруга поняла всё, лишь взглянув на них с отцом, и потому закричала. И скомканный конец их общения, не прощание, но и не бесследная пропажа, всё портил теперь. Не давал событиям получить оттенок сказки. Нили казалось, что она готова к тому, что в их истории наступит финал, но лишь одна неожиданность перевернула всё вверх дном. По крайней мере, она не давала никаких обещаний, а какие давала — все выполнила. Первая им на пути встретилась младшая сестра Нилиас, Ревил. Она просияла: — Привет, Нили! — и, шагнув вперёд, крепко обняла её. — Привет, — ответила та, поняв, как отвыкла, чтобы кто-то называл её домашним именем. — А я вчера вернулась, — сказала Ревил, теперь шагая с ними вместе в гостиную. — Меня занесло на остров, представляешь? Рыбы наловилась, накупалась… По блестящим глазкам младшей сестрёнки Нили догадалась, что прелести побережья — отнюдь не единственное, что её там привлекло. Но этот разговор, судя по всему, был не для ушей отца. Ревил, как и сама Нилиас, была смуглая, с раскосыми глазами, однако карими, в мать, а не как у Нили. Сестра отличилась в другом: её волосы спадали на плечи пшеничными мягкими волнами. Обе они были полукровками. Наконец, вся компания вошла в гостиную. Им навстречу поднялась мама: смуглая, черноокая и точно такая, какой Нилиас её запомнила. Мать раскинула руки, приглашая в объятия, и Нили поспешила ей навстречу. Подошла, обнялась, уткнулась в плечо. Было невероятно снова вдохнуть такой знакомый запах. Она даже и не подозревала, насколько соскучилась. — Здравствуй, родная, — сказала мама, и Нили, забыв обо всех печалях, подняла счастливое лицо и посмотрела на неё. — Смотрю, не исхудала, выглядишь здоровой. Мама отпустила её. — Ну, рассказывай всё, моя любезная дочь. Нилиас оглянулась было, но отец уже вышел из комнаты. Вернулся к делам, как и говорил. Зато сестра села на диван и похлопала рядом с собой. Они расположились; слуги подали соку. Нили же обдумывала, как преподнести свои приключения. — Я оказалась недалеко от деревни, — начала она. — При перемещении упала на ветки и ободрала чешую. На крыле. Мама неодобрительно цокнула языком. — Гербер мог рассчитать координаты и получше. — Всё быстро зажило, — уверила её Нили. — Меня нашла девушка из деревни, она помогла встать на ноги. При упоминании Дженни, хоть она и не произнесла имени, на Нили снова напало чувство, что произошла неприятность, что она что-то натворила и в чём-то виновата, хотя это было не так. Наверное, всё было из-за слов отца. Отмахнувшись от своих ощущений, Нилиас продолжила: — И привела в семью. Там я и жила. Я в лес охотиться летала, приносила им мелкую дичь. В целом, всё было мирно, благополучно… я несколько раз лечила местных. — Они все знали, что ты драконица? — спросила Ревил. — Ну а как не знать? — Нили пожала плечами. — Это же деревня. Этот довод, судя по всему, сестре не дал ровным счётом ничего. Да, сама Нилиас прибыла туда, тоже ничего не ведая об особенностях уклада. Зато теперь, пожалуй, понимала немного больше. — Все всех знают, — пояснила она. — И всё обо всех. Я не могла появиться из ниоткуда. Вот я и рассказала легенду, что прилетела из далёких земель, занесло случайно… Мама покивала: — В любых маленьких поселениях так. Ты хорошо придумала. И что, к тебе не относились враждебно? Отец говорил, что не советовал вам выходить к людям. — Да не очень, — Нили пожала плечами. Пересказывать свои разногласия она бы не хотела. — Представляешь, там был человек, про?клятый Безмолвной! Он умер вчера. Их мать тут же напряглась. — Ты была довольно далеко от северных земель! Как так вышло? — Он был моряком, — юная драконица улыбнулась. — Может, это как-то связано. Однако, чем больше они говорили о той деревне, тем грустнее становилось Нили. И она поспешила перевести тему: — А ты, Рев? Расскажи подробнее, что там у тебя было. Сестре, очевидно, не терпелось поделиться, и она охотно стала рассказывать, как прибыла, как пряталась, как пугала местных… она так полноценно и не вышла к людям, зато, по её собственному мнению, зародила новые поверья у аборигенов. Ревил тоже была драконицей. Они обе унаследовали эту способность от матери, которая принадлежала к северному народу. Когда-то давно отец съездил в экспедицию и привёз оттуда свою новую супругу. Союз мага и драконицы породил их — полукровок. У них также был младший брат, который, однако, ещё не пережил своё первое Превращение. И старшая сестра от первого брака отца, ныне замужняя. По случаю возвращения Нили ужин был праздничным. Вся семья наконец была в сборе. Никто не говорил ни о чём, кроме воссоединения, но, уловив, как переглядывались мать и отец, Нилиас сообразила, что их с сестрой ждёт ещё какая-то информация. Первый раз за эти недели Нилиас ночевала в своей комнате, на мягкой кровати, там, где всё было знакомо до последней царапины на обоях. И, лёжа в тишине, она осознала, что отвыкла спать одна. Отвыкла от того, что вокруг тихо, никто не ворочается, не дышит, не кашляет. Что в ночи не перелаиваются собаки, не ухают совы. Ничего этого больше не было. Что же. Пора было привыкать заново. Её место было здесь.***
Хотя всё произошедшее Дженни видела своими глазами, она пошла к месту, где только что находились Нилиас и незнакомец, и уставилась на него. На опавшей листве не было ни следа — только трава оказалась примята шагами. Мысль о том, что Нилиас больше не вернётся, пришла в голову сразу же, но рассматривать её подробно Дженни не стала. Вместо этого она зашла в пещеру и принялась разглядывать её на предмет изменений. Но всё здесь было по-старому. Она присела на лесной покров и прокрутила в памяти только что произошедшее. Синее свечение и исчезновение. Нилиас держалась с этим незнакомцем за руки — значит, это происходило добровольно. Кто он? Тоже дракон? Пришёл за ней? А может, они общались всё это время, пока Дженни болела? И на самом деле ничего не изменилось, и Нилиас вернётся? У Дженни не было почти никакой информации, только предположения, да тяжесть на сердце. Ей оставалось только ждать. А ведь она с самого начала понимала, что это не продлится вечно. Что Нилиас не останется с ними на всю жизнь. Что не того она полёта птица. Но вот так — просто исчезнуть, даже слова не сказать… Дженни понимала, что не должна рассчитывать на большее — но всё же рассчитывала. Теперь всё, что у неё осталось — воспоминания и обретённая магия. Да только что с неё толку? Будто искры кому-то пригодятся. А в деревне никто не подскажет, что дальше делать. Впрочем, может, Нилиас вернётся? Не сегодня, так завтра. Через месяц, через год. Может, они ещё встретятся? И тогда-то уж она спросит. И расскажет обо всём. И может, теперь, когда Дженни обнаружила в себе такие силы, она хоть немного сравняется со своей подругой? Может, если бы Дженни была ей равной, Нилиас не улетела бы. А впрочем, вряд ли это случится. Нилиас много раз говорила, что магии учатся сызмальства. Она сама занималась с малых лет. И как невозможно просто взять в руки пряжу и сразу выучиться ткать, так невозможно и постичь мгновенно то, что другие постигают десятилетиями. Даже если Дженни найдёт способ развивать свой дар, она сможет превзойти деревенских, но не стать равной Нилиас. К тому же та была ещё и драконицей. Нет, эти фантазии сразу стоило отбросить. Дженни не могла бы сказать, сколько она так сидела, глядя на опустевшую пещеру, однако из глубокой задумчивости и печали её вывел окрик матери. — Вот ты где! — сердито сказала мама, подходя. — Что, выздоровела уже? Отлегло? Вздрогнув, Дженни вспомнила, что нарушила мамин запрет. Она подняла голову и виновато улыбнулась: — Прости. — Дуй домой, — распорядилась мать. — На стол накрыть некому. Убежала она! Вернётся твоя Нилиас, сама придёт, неча тут шастать. Молча поднявшись, Дженни послушно пошла к дому. Она хотела сказать, что Нилиас, наверное, не вернётся, но испугалась, будто, как только она произнесёт это, это станет реальностью. Заговорила она уже после обеда, когда они убирали со стола. Нилиас, как и думала Дженни, не явилась, но никто это не прокомментировал, хотя место для драконицы и её тарелка пустовали и словно притягивали взгляды. — Я думаю, она надолго пропала, — сказала она. — Что такое? — спросила мать озабоченно. — Я видела, как она исчезла в синем круге с каким-то незнакомым мужчиной. Мать цокнула языком. — Ну, — сказала она, помолчав. — Вернётся так вернётся. Нет — ну значит, нет. С глаз долой — из сердца вон. Тяжело вздохнув, Дженни покивала. — Ты ведь понимаешь, что она тут была гостьей? — спросила тем временем мать, собирая тарелки. — Отец принял её как часть семьи, — возразила Дженни непонятно для чего, ведь на самом деле она всё понимала. — Он её принял, а она нас — нет. Дженни, ну что ты как маленькая? — Я понимаю! — угрюмо ответила дочь. — Я всё понимаю, мама! Они замолчали. Закончив с тарелками, мать подошла к ней и обняла. — Тяжело, да. Может, и прилетит обратно, как знать. Но думать и ждать не стоит. У тебя есть о чём поразмыслить помимо этого, моя дорогая. Всё это Дженни понимала. Знала и то, о чём ей положено думать. О свадьбе. Только вот о ней размышлять совсем не хотелось. С момента объявления она так и не увиделась с Акселем — сначала из-за болезни, теперь вопрос откладывался из-за похорон, однако рано или поздно он должен был подняться снова. Впрочем, Дженни и не хотела видеться с другом. У неё не было для Акселя добрых слов, ведь его намерение не принесло ей радости, но в том не было его вины, а значит, и недобрых произносить не стоило.
