Люби и ненавидь

В час барана Мо Жань и учитель в сопровождении хуцзюнь добрались до горного хребта. Мо Жань время от времени оглядывался, лошадь его незаметно перешла на шаг. Хребет был обитаем, ухожен. — Там, впереди, я боюсь ошибиться, гора Лунсюэ, учитель? — Мо Жань чуть обернулся. Учитель ехал на лошади рядом, но будто не сразу нашёлся с ответом. — Ваше величество, вы не ошиблись. Уверен, настоятель храма скоро появится. Прозвучало это твёрдо и непривычно. То, что учитель ему ответил, было добрым знаком, однако лёгкое беспокойство не исчезало, отказывалось прятаться в тёмный угол. Настоятель храма вышел навстречу в окружении иных монахов — выглядел он чуть старше учителя. — Этот скромный человек рад приветствовать императора. Да длятся дни его правления. Учитель вдруг дёрнулся. Вдалеке обозначились рыжие монашеские одеяния. С такого расстояния не было ни малейшей возможности понять, кто идёт. Мо Жань только вдохнул, взглянул на учителя. Учитель тоже сделал вдох, сжал поводья, в чёрных его глазах плескалась тоска. — Ваньнин. Чу Ваньнин! Вернулся. Незнакомец улыбнулся — легко-легко, хотел было спуститься у уступа. В это самое мгновение свистнула стрела, и незнакомец повалился на камни. Не растерялся один командир хуцзюнь, отправил воина на ближайшую крышу. Мо Жань обернулся — кто знает, сколько здесь ещё способных стрелять. У голого дерева стояла Ши Мэй в лисьей шубе, как прежде тоненькая, что-то шептала, неотрывно глядя перед собою. Нет, на того человека, снятого воинами с крыши. Молодого человека в дорожных одеяниях с пересохшими от холода губами. Мо Жань, используя цингун, перескочил, схватил Ши Мэй за плечи. Она зарычала — так отчаянно, что и небеса услышали: — Ты!.. * Мо Жань вытянул руку — стемнело. Он даже не мог разглядеть своих пальцев, лишь на некотором расстоянии от него, на кровати, прислонившись к стене, сидел учитель. Ничто не нарушало тишины павильона Алого лотоса, она была вязкая, страшная. Мо Жаню казалось — учитель сейчас исчезнет, не дождётся часа крысы. Сердце его сжималось, он желал от учителя слишком многого, поцелуев, прикосновений к плечам, так, чтобы чувствовать тепло пальцами. Ровно того, что показывал Жун Цзю, когда Мо Жань попал к нему в первый вечер. Ещё и сказал — неплохо получается. Но выражение лица у него было такое, что Мо Жань, заглянув в глаза, мгновенно заявил: — Таким взглядом только моего учителя напугать можно. — На правду обижаются, молодой господин, — выровняв дыхание, улыбнулся Жун Цзю. — Но больно. Мо Жань растерялся. — Ещё и тебе, значит. И что делать? — Не торопись, возлюбленный ведь в окно не выскочит. Обними. — Это он зря, я бы даже его понял. Учитель развернулся, взглянул на Мо Жаня. Выглядел он привычно, точно так, каким Мо Жань помнил его, даже гуань в причёске поблёскивал знакомо. Учитель в этот раз даже не сгрёб части от стражей к стене, просто бросил ему одеяло — как в первый день. Тогда Мо Жань его поймал, оно коснулось плеча, слетело на пол. Учитель лишь добавил: «Располагайся» и вышел из залы. Мо Жань же в первое мгновение поверить не мог, что его не обругали. Стоял тихо. — Мо Жань, скажи своему учителю, это правда, — учитель поправил себя, — та самая важная часть правды, что ты хотел рассказать? Наша Ши Мэй — действительно намеревалась убить? Почему? Мо Жань вдохнул. Это острое: «Почему?» воткнулось ножом в живот. Учитель, кажется, действительно не понимал. Он знал так много и не замечал простую истину — кровь за кровь. Люди таковы. На мгновение ему причудился Мо Нян. Прежде Мо Жаню не верили, однако теперь он просто скажет правду. Всё-всё, что знает. Он притащит и Наньгунов, пусть поведают, почему они поклонились ему так быстро на самом деле. Мо Жань прошептал: — Двадцать лет — это много, мне хватит. Учитель сглотнул. — Будет совет, приедет Сюэ Чжэнъюн, разберётся. Но, Будда, я так рад, что и в Жуфэн будут защищать тебя, Мо Вэйюй. Учитель с шумом пододвинулся поближе, протянул к Мо Жаню руку, коснулся волос. Мо Жань едва удержался от улыбки — стало спокойно-спокойно.