star-crossed;

Может, все дело в дрянной крови — в смеси валирийцев с андалами — или в напряженной атмосфере, обитающей в коридорах Красного Замка. Может, все дело в придворных интригах или жажде власти Хайтауэров. Может, еще в чем-то, но Эймонд не помнит, чтобы в их семье кто-то хоть раз произносил самое обычное «я тебя люблю». Детьми они не говорили этого друг другу, а теперь… Теперь слова ощущаются фальшивыми, несколько лицемерными и будто бы ненастоящими. Хелейна не произносит их, выражая это совсем иначе: убирает волосы с его лица или осторожно улыбается, иногда накрывает его ладонь своей или перехватывает его взгляд во время затяжных семейных ужинов, от которых всех уже тошнит. Она ничего не говорит, а он не ждет. Лишь снова и снова пытается выкроить время среди бесконечных занятий, чтобы поиграть с детьми, которые его никогда не будут. — Что не так со всеми нами? — спрашивает он ее однажды, но Хелейна молчит. Делает вид, что не слышит, поправляет чепчик на Джейхейре и улыбается Джейхейрису, а потом дети уносятся по траве друг за другом, но она все равно не отвечает. — Тебе кто-нибудь в этой семье говорил, что любит тебя? — продолжает Эймонд. И они взглядом встречаются всего на мгновение, но она тут же отворачивается. Он подает ей руку, чтобы помочь опуститься на траву рядом, и Хелейна сжимает его ладонь чуть крепче, чем действительно необходимо. — Не помню такого ни от отца, ни от матери. Дед тоже не щедр на ласковые слова. — Зря ты так, дедушка хороший, — произносит она тихо, подбирая подол платья. Ее взгляд обращен к играющим детям, а внимание несколько рассеянное. — Он всех нас очень любит. — Но никогда не говорил об этом. Или это только мне так повезло? — Необязательно что-то произносить вслух, чтобы это стало правдой. Как и то, что это его дети. Как и то, что он не станет ни мгновения переживать, если однажды Эйгон сбежит и бросит свою жену и всю дворцовую жизнь. — Разве недостаточно того, что мы и так знаем правду? — спрашивает Хелейна, и он не уверен, о чем именно она говорит, но трактует это по-своему. — Не знаю, просто задумался вдруг. Уголки ее губ чуть приподнимаются, и она берет его за руку, не привлекая к этому простому жесту никакого внимания. Со стороны все так же, как и прежде, наблюдает за детьми, салящими друг друга и не знающими ничего о жестоких играх этого мира. — Может, ты и прав, Эймонд. Им я точно это скажу. Пусть они знают. — А я скажу тебе, — подхватывает он. Она смотрит на него непонимающе, наконец обращает чуть больше внимания, чем обычно. — Я тебя люблю, — выдерживает небольшую паузу и добавляет: — Согласись, что звучит странно. У него улыбка широкая, и его острые черты лица становятся будто бы мягче. Она убирает в сторону волосы, от ветра лезущие ему в лицо, и смотрит на него то ли снисходительно, то ли изумленно. — Ужасно странно, — соглашается Хелейна с коротким смешком. — Скажи еще раз. — Я тебя люблю. Ее тонкая и осторожная улыбка становится все шире, она ладонь убирает с его руки и поворачивается к близнецам: — А меня поймать? — обращаясь к ним. И руки широко расставляет, когда они наперегонки бегут к ней. Хелейна ловит Джейхейриса и Джейхейру почти одновременно, в объятиях сжимает и целует в макушку по очереди. — Я вас люблю. Слышали, что придумал дядя Эймонд? Я вас обоих очень и очень люблю! И ее смех смешивается со смехом тех, кого он зовет племянниками, а взгляд теплеет, когда он на них смотрит и на мгновение опять видит ту жизнь, которой у них никогда не будет. — Я тебя люблю, — говорит Хелейна, целуя Джейхейру, — я люблю тебя, — говорит, целует Джейхейриса, — и тебя, — смотря на Эймонда. А потом близнецы заваливают ее спиной на траву, и он смеется вместе с ними, вдруг понимая, какой огромный смысл скрывается за обыденными словами, которых они никогда не слышали. Которые теперь близнецы будут слышать как можно чаще. И близнецы, и Хелейна. А если очень повезет, то и он сам.