Холод

Противный звук будильника. Мелодия, которую не приходилось слушать несколько недель. Днем самолёт домой. Марина нехотя открыла глаза, поёжилась от ослепляющих лучей солнца, отвернулась к ним спиной и отключила звон. Желание поспать ещё пару минут брало вверх, но, учитывая количество отложенных будильников, пришлось брать себя в руки и вставать. Присев на кровати, блондинка потерла глаза руками и на несколько секунд оставила ладони на лице. Домой. Утренний душ был более сложной частью пробуждения — глаза так и норовили закрыться, а ноги — стать ватными, но по окончание этой процедуры на лице появилась заметная бодрость. В чемодан летели вещи одна за другой — желания идеально ровно их раскладывать не было, как и сил, поэтому, чтобы закрыть этот «ларчик», потребовалось сесть на него, немного попрыгать, а потом застегнуть тугую молнию. Пальто, шарф и сапоги уже были на своём законом месте, точнее на законном обладателе — Марине. Сидя на пуфике в коридоре рядом с еле закрывшимся чемоданом, топая от нервов каблуком, она смотрела в одну точку, о чем-то размышляя. Такси приедет только через несколько минут, а делать уже нечего. Закрыв глаза, она уперлась головой о стенку и задумалась. Горячий песок греет ноги, а холодная волна тут же их остужает. Дует приятный солёный ветер, на небе летают птицы, а рядом пробегают радостные люди, брызгая водой в разные стороны. Она стояла у самого края, не решаясь зайти в прохладную воду. Солнце грело спину, что означало неминуемые красные пятна, которые болят от каждого прикосновения. Рядом пробежала маленькая девочка, прыгнула в воду и изменилась в лице. Чуть ли не со слезами выбежав из лап моря, малышка побежала в сторону мамы, восклицая: «Мама! Мама!». Она невольно улыбнулась и сделала шаг назад. Плавать перехотелось, так что чтение книги под тенью зонтика стало вновь более оптимальной идеей. Почти дочитав до конца всю книгу Чехова, желание узнать что же там в конце брало вверх. Рядом шумели неугомонные дети, за ними бегали их родители, кого-то неподалёку закрывали в песок, а она сидела на шезлонге и наслаждалась литературой. Звук о прибывании такси вывел из потусторонней вселенной, так что, взяв весь комплект — чемодан, сумку, телефон, Марина вышла из номера. Отпуск подошёл к концу и нужно было вновь погружаться в работу. Перезагрузка помогла собраться с мыслями и привести себя в порядок. На отдыхе сто лет, как-никак, не была. Но возвращаться намного тяжелее, чем привыкать к новым условиям. Таксист начал движение, и вокруг начали двигаться окружающие здания. Машина уносилась далеко от этого места. От места, где было спокойно и хорошо. Где не было никого. Только она и её отдых. Осьминоги оказались не такими вкусными, какими представлялись ранее, но креветки всё же позволили почувствовать гастрономическое удовольствие. Вечер был тёплым и приятным. Солнце давно зашло за горизонт, птицы тоже уже не летают, а приятный прохладный ветерок остужает припеченную кожу. Сидя в одиночестве за столиком на балкончике ресторана, на лице появлялась приятная улыбка. Улыбка умиротворение и спокойствия. Телефон был отключён, так что ни один звонок не доходил до ушей, никто не смел препятствовать уединению с природой. Приятный вечер в компании свежего апельсинового сока и морепродуктов. Зал ожидания. Объявление о посадке. Мост к самолёту с прозрачными стенами позволяет в последние минуты насладиться тёплым городом. Проходящая впереди девушка от волнения выронила папку с документами, после чего присела, и с её плеч скатилась лямка рюкзака. Она чуть не заплакала от обиды. Марина тут же подбежала, наклонилась и начала помогать собирать бумажки. Девушка со слезами на глазах начала благодарить Нарочинскую, чуть не хватая её руки для поцелуя. Марина улыбнулась и сдержанно ответила: «Не за что», после чего поднялась и направилась дальше. Её почему-то позабавила данная ситуация, отчего слабая улыбка не сползала с лица до самого приветствия со стюардессой. Заняв свое место у окошка, Нарочинская перевела взгляд на бегающих сотрудников, перевозящих чемоданы. Через пятнадцать минут после взлёта Марина задремала. Прогулка по освещенным ночным улицам, тёплый согревающий воздух, первые искрящиеся точки на небе и спокойствие на душе. Слабый ветерок развевал волосы, отчего те частенько лезли в глаза. Свободное белое платье из льна приятно касалось тела, а лёгкое парео накрывало руки и плечи, не позволяя прохладным порывам пустить по телу цепочку мурашек. Снующие туда-сюда туристы вокруг прилавков с фруктами советовались между собой насчёт выбора местного деликатеса, создавая негромкий шум. Покупка пакета мангустинов была лучшей идеей, ведь, сидя на лестнице у закрытого магазина и наслаждаясь вкусными свежими фруктами, атмосфера сегодняшнего вечера позволяла забыть обо всем на свете. Москва встретила дождём. Весна шла полным ходом. Вокруг аэропорта было множество луж, через которые ловко (а иногда не очень) перепрыгивали пассажиры рейсов или их родственники. Марина стояла в лёгком белом плаще, которое никак не спасало от непривычного холода. Попытка согреть свои ладони горячим воздухом не увенчались успехом, так что, словив первое попавшееся такси, Нарочинская поспешила нырнуть внутрь, пока водитель складывал небольшой, но надувшийся от внутреннего объёма чемодан в багажник. На пляже, сидя в одиночестве, к ней подсел местный мужчина. Он был в лёгкую белую рубашку и тёмные шорты до колена. Приятно улыбнувшись, он протянул ей рожок с мороженным (её любимым, как оказалось), который она охотно, но с сомнением приняла. Через секунду её осенило, где она его видела — он сам же торговал этим мороженым буквально в пяти шагах от её места уединения (правда таким местом считался весь курорт в целом). Мужчина, видимо, хорошо выучил за столько лет торговли русский, раз с уверенности начал рассказывать ей какую-то забавную историю, дабы развеять её унылое состояние. Та смеялась и с его историй, и с его забавного акцента, который он специально не пытался исправить, смекнув, что именно он её и смешит. За горизонт начало опускаться красно-оранжевое солнце, создавая вокруг себя красивый закат. Её голова покоилась на его плече, а его рука легко и аккуратно приобнимала её спину. Они сидели вместе, любуясь видом, не обращая внимания на то, что знакомы всего несколько минут. Квартира встретила пустотой и холодом. Отключенное отопление дало о себе знать, так что Марина поёжилась от холода, прошла вглубь квартиры и повернула на батарее кранчик. Затем вернулась к чемодану, разулась и покатила его в спальню. Обессилено упав на кровать, она закрыла глаза. Перед ней вспыхнули картинки дней, которые хотелось бы забыть. Комната напоминала о всех этих воспоминаниях, о бессонных ночах, мокрой от слез подушке и сотне пропущенных звонков. Она не плакала, когда её ударил Хаев. Не плакала, когда узнала про ситуацию с Михалёвой. Не плакала даже от смерти отца. Но плакала, когда вернулась домой после клиники. Полностью опустошенная с ощущением, будто по ней проехался каток. Сначала взяла больничный, сказав, что плохо себя чувствует. Затем и вовсе увидела горящие путёвки и решила рвануть куда-подальше, лишь бы не видеть эти голубые глаза начальницы, полные жалости, и другие недоуменные карие. Последние вообще больше никогда видеть не хотелось. Начальница к просьбе об отпуске отнеслась хорошо — видела, что нейрохирург себя неважно чувствует, и понимала, что той нужен отдых. Хоть она и не понимала, что случилось, но лезть не стала, подписав нужные бумаги и пожелав сотруднице хорошего пути. Далеко улетев от эпицентра событий, на душе почти сразу стало легче. И душ после моря воспринимался не так уныло, и еда не вызывала отвращение, и прохожие не казались знакомыми. Воздухом дышалось легче, горячим солнцем согревалось лучше, а улыбаться хотелось чаще. Если коротко, то было чертовски хорошо! Но даже такому беззаботному времени суждено было закончится. И вот уже не такая тёплая кровать встречает свою хозяйку в конце дня. Входящий звонок вывел из тьмы. Достав телефон из кармана, Марина подняла трубку и услышала знакомый голос. — Здравствуй, Марина, ты уже прилетела? — казалось, начальница была очень рада тому, что ей наконец-то ответили. — Здравствуйте, Вера Георгиевна, да, прилетела, — не с таким энтузиазмом ответила нейрохирург. Она, в отличие от собеседницы, ещё не привыкла к разговорам. — Сможешь выйти завтра на смену дневную? Салам Магомедович нежданно приболел, а у нас с сотрудниками сейчас туго, — её голос приобрел осторожность и сомнения. — Хорошо, выйду, — сухо ответила Марина, делая поскорее закончить этот диалог. Её не очень-то обрадовало окончание своего отпуска раньше срока. — Спасибо, Марина! До завтра! — Зименская, видимо, уловил настрой бывшей ученицы и сама первая сбросила свой вызов. Нарочинская с облегчением выдохнула. И вспомнила, что забыла спросить, с кем ей доведется завтра работать. Чемодан был разобран и уныло и растянуто стоял у батареи, туфли аккуратно стояли в прихожей, а на кухне приятно пахло кофе и играл телевизор. Тёплая бело-коричневая кофта с узорами грела спину, а горячая кружка грела руки. По телевизору крутили какой-то дешевый сериал от «россии 1» со странным, но очень интересным сюжетом, так что блондинка, сидящая на диване, поджав к себе холодные ноги, увлечённо следила за развитием событий. Хоть она и не была из сильно эмоциональных, но сейчас её настигло невероятно желание комментировать поведение персонажей вслух, возмущенно восклицая недовольства в сторону главной героини. На рекламе появилось непреодолимое желание закрыть глаза на пару минут. Уснула прямо на диване, приобнимая себя за колени. Въезжая в знакомый двор, она рассматривала всё вокруг. Рассматривала выезжающие и стоящие машины, гуляющих пациентов, проезжающую «Скорую помощь». А, поднимаясь по лестнице на крыльце, рассматривала курящих коллег. Дабы избежать ненужных расспросов, нейрохирург быстро пробежала мимо них, оставшись незамеченной. В приёмной ничего не изменилось — всё тот же кавардак. Одни родственники пытались быстрее пробиться к регистратуре, другие нервно сидели на сиденьях, санитары с каталками бегали туда-сюда, а нервная регистраторша одновременно пыталась объяснить наплывшим людям, что нужно сидеть и ждать, ответить на сотню поступающих звонков и уговорить Лазарева принять подъезжающий острый живот. Блондинка подошла к стойке и начала расписываться, мысленно радуясь тому, что Дубровская отвлеклась на упрямого Костика, но, уже направляясь в сторону ординаторской, была поймана с поличным. — Нарочинская? — раздался голос сзади. — И не поздоровалась! Марина, натянув улыбку, повернулась на сто восемьдесят градусов и протянула: — Приве-ет. — Здравствуй! — с нотой возмущения сказала Нина. — Как отдохнула-то? Гляжу, загорела… — Да хорошо отдохнула. Хоть отвлеклась… от работы, — Марина недоверчиво поглядывала за спину регистраторши, осматривая всех проходящих коллег. — Если бы не Гафуров, ещё бы денёк отлежалась, — с улыбкой продолжала Дубровская, но, заметив, что Нарочинская явно не настроена на долгие разговоры (отвыкла, наверное), добавила: — Ладно, давай, иди работай, — Марина коротко кивнула и удалилась, забежав в ординаторскую. К её счастью, там было пусто. Переодевшись в форму, Нарочинская подошла к кухонным шкафчикам и потянулась за кофе. Утром, собираясь впопыхах, она даже не успела хлебнуть чашечку эспрессо, которое привыкла пить перед каждой сменой (потому что на работе такого вкусного и дорогого кофе не найдёшь). За окошком на приемное было спокойно, так что Марина спокойно приготовила себе «Капучино 3 в 1», купленное кем-то ранее (а кем именно — обычно никого не волновало, ведь всё, что оказывалось на полках кухни ординаторской, становилось общим) и села за столик, листая медкарточки недавно поступивших пациентов Гафурова. Услышав шум за окном, Нарочинская, не глядя под ноги, а лишь уткнувшись в диагнозы Марты Петровны, вышла из комнаты, направляясь к приемному, даже не оглянувшись на того, кто только что зашёл в ординаторскую через другую дверь. Операция на ЧМТ, от которой ещё и образовалась субдуральная гематома, прошла, слава всей медицинской комнате, успешно, поэтому уставшая, но воодушевленная от отвыкших к держанию скальпеля рук Нарочинская шла отдохнуть. По пути расписалась, где надо, и успела успокоить пришедшую родственницу, а потом со спокойной душой, не глядя, плюхнулась на диван спиной. В комнате повисла тишина, на фоне которой был слышен лишь скрип самого дивана. Марина закрыла глаза и погрузилась в раздумья. Снова. Больше всего ей сейчас хотелось снова поесть вкусного манго. И мангустинов. А ещё креветок в панировке сверху. — Михалыч, там «стекло» везут, твои руки нужны, — громко сказала резко зашедшая Нина, а потом также резко закрыла дверь и через несколько секунд уже маячила у стопки бумаг, образовавшейся на стойке. Марина услышала вздох — скорее уставший, чем раздраженный, и шаги в направлении двери. В последнюю секунду перед тем, как силуэт неизвестного скрылся, нейрохирург открыла глаза и раскрыла личность того, кого до этого даже не заметила. Хотя как такой шкаф можно было не заметить? Невнимательность? Или специально? Бра-агин… Пациента, как оказалось, очень сложного хотели ещё и повесить на плечи Нарочинской, но та неподражаемо сделала вид, что уснула, так что под раздачу попал только зашедший в ординаторскую Костя. Тот вздохнул — на этот раз вздох был раздраженным, и пошлёпал за Дубровской в приемное, где его уже ждал Брагин, топая ногой, как Крош. И даже тогда, когда хирурги вышли из операционной спустя несколько часов кропотливой работы, поймать, наконец, приветствие Марины Владимировны не удалось — та уже ускакала лечить чей-то позвоночник. Поэтому расстроенный (по крайней мере, так казалось со стороны) Олег заварил «Кофе 3 в 1», который нашёл у раковины, и сел за стол, уставившись в одну точку. О чем он думал, было непонятно. Правда, можно было предположить, что объектом его размышлений была прожженная сегодня утром любимая футболка. Та пала героем в битве хирурга с утюгом. Проиграла как и футболка, так и хирург. Обожженный палец всё ещё болел. И даже в коридоре блондинке удалось улизнуть, заприметив на расстоянии знакомую лысину. Правда, она не учла того, что её маневр был замечен, но недостаточно оценён, чтобы пуститься за ней вдогонку. Дубровская, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этим сюжетом всю смену, хмыкнула и продолжила раскладывать упаковки, мысленно благодаря судьбу (и руководителя, конечно) за то, что Михалёва дежурит завтра. На улице уже было темно. И холодно. Марина стояла на крыльце и не решалась двинуться к машине. Смена наконец-то закончилась, а значит большая часть коллег уже успела поприветствовать туристку с возвращением, и осталось только дело за малым. Она знала, с кем она ещё не поздоровалась. Но желания, честно говоря, исправляться у неё не было. Окатившие её с ног до головы чувства ненависти и отчаяния не позволяло ей спокойно смотреть ему в глаза. Хотелось стереть с его лица эту раздражающую ухмылочку и оставить на щеке красные следы руки — первый за случай на даче, а второй за безразличие последующего. При мыслях о нем хотелось недовольно затопать ногами или заметнуть в стену что-то хрупкое — как он метнул её сердце. Сложила руки и начала дуть в них, пытаясь согреться. Хоть весенние дни в Москве и были тёплыми, но вечера явно отличались от тех, что были в отпуске. Хочется обратно. Туда, где тепло и хорошо. Где нет навязчивых мыслей. — Нарочинская, и долго ты от меня бегать будешь? — голос сзади был таким внезапным, что Марина, находящаяся в своих мыслях, невольно вздрогнула. Но вида не подала. Так что медленно, скрестив у груди руки, повернулась к образовавшемуся собеседнику. — Ну? — Что «ну»? — Нарочинская прищурила глаза и недовольно поджала губы. Раньше её реакция была спокойнее, но сейчас ей хотелось размазать этого самовлюбленного урода по стенке. — Отпускная, ты не обалдела? — теперь и он скрестил у груди руки. Проходящие мимо медсестры вмиг стали маленькими муравьишками на фоне этих разъяренных скал. — Брагин, ты что от меня хочешь, я не пойму? — Нарочинская не сводила с него глаз, будто мысленно пыталась найти в этих складочках на лбу что-то, что когда-то ей нравилось. Теперь ей ничего не нравится. Даже эти древесные глаза. — Поздоровалась бы ради приличия, — он отвёл взгляд в сторону и опустил руки. Сейчас на его лице можно было прочитать ноты обиды. Расстроился что-ли? — Здравствуйте, Олег Михайлович, — фыркнула она. Брагин поджал уголки губ. Задумался. А затем сказал: — Ладно, отдохнула-то как? — он сделал лёгкую улыбку, но было видно, что она была выдавлена. Всё ещё обижается? Или теперь уже завидует? — Хорошо отдохнула. Наконец, развеялась от этого шума и гама, — в её глазах засветились искорки от воспоминаний о прошедшем отпуске. — М-м-м, — протянул Олег. Не переставал бегать взглядом по её лицу. Пытался что-то найти? Реакцию? — А муж твой как? Тоже отдохнул? — он игриво улыбнулся и сделал голос тише. — Небось, редко из номера выходили? — Кто? Муж? А, муж… — Муж-муж. — Муж хорошо. Отдохнул, — она посмотрела куда-то в сторону, будто не желая продолжать диалог. Но потом всё же добавила: — И из номера мы, Олег Михайлович, выходили. Между прочим, часто, — казалось, она возмутилась от его крайнего вопроса. Да кто он такой?! — Ну вот и отлично. Гуляйте, гуляйте… — снова расстроился. Или так только кажется? Не у него ли та самая «счастливая жизнь» с заботливой и любящей женой? Брагин достал из кармана пачку сигарет, а из другого зажигалку, поджёг одну сигарету и закурил. Нарочинская помялась пару секунд, а потом спросила: — Дашь сигаретку? — прежняя неприязнь к запаху прошла. Вернулось желание сдаться и начать курить снова. — Так ты же бросила, — сказал он, вспоминая её слова у крыльца. Только ли это он вспомнил? — А я снова начала, — пояснила она и получила то, чего хотела. Вместе курили и молчали. Всё вопросы (а, может, и не все) были спрошены, ответы были получены, а диалоги закончены. Началось то самое молчание. Только не напряжённое. Наоборот, как минимум Нарочинская была рада тому, что её ни о чем не спрашивают. Разошлись через несколько минут. Точнее, первая ускакала Нарочинская, бросив напоследок: «До свидания». Брагин же смотрел ей вслед, о чем-то увлечённо думая. Футболку, что-ли, вспомнил?