Холод

Дни тянулись размеренно. На улице теплело, в небе уже во всю летали птички, разносящие свое пение по всей округе, ртуть оконного градусника возвышалась над нулевой отметкой, сообщая о прекрасной погоде. Правда в Склифе всё ещё было холодно. Всему виной некая персона, чьи отстраненность и безразличие чувствовались за версту. Она никак не поддавалась на общение, не говоря уже о расспросах о состоянии — молчала как рыба. Её хрустальный взор, подобный фарфоровой кукле, пугал до мурашек по телу. От любых прикосновений бегала, как от огня. Она больше не закручивала волосы в игривые кудряшки, а отдавала предпочтение прямым в собранной гульке, не надевала те шикарные бежевые каблуки, так как те не сочетались с её новым стилем — свободная нейтральная одежда без излишнего снобизма. Она стала другой. Прежняя белокурая хрупкая малышка скрылась за сотней дверей. Да и ту Олег знал совсем недолго — она резко отстранилась после… кажется… дня рождения Нины, и Брагин так и не смог понять почему. — Нарочинская, где тебя черти носят?! У нас пациент уже давно под анестезией! — рявкнул, как только увидел белую макушку в предоперационной. Увидел два ледника через минуту, как только их обладательница зашла в операционную, и осекся. Ей было безразлично, лежал этот пациент минуту или целый час. Больше всего ей был безразличен он — лысый женатик, который непонятно зачем прицепился к ней, как банный лист. Курила неприлично часто. Он видел её в курилке по шесть раз на смене. Даже не на сутках, а на неполных сменах. При этом никого не подпускала к себе, стремительно отходя в строну или вовсе убегая, когда в её место уединения кто-то тоже приходил с похожей целью. Брагина вообще за километр чувствовала и скрывалась в дыму, как в фильмах. Олег это видел, но молчал. Часто брала больничные. За месяц их накопилось столько, сколько, казалось, не было за весь стаж работы. Начальница всякий раз отвечала на расспросы сезоном гриппа, низким давлением и акклиматизацией. Олег же чувствовал, что причина была в чем-то ином, но никак не мог понять «откуда ноги растут». Пока не увидел у института роскошный мерседес. Его обладатель явно имел виды на нейрохирурга, раз преподносил ей пышный букет и получал нежный поцелуй благодарности. На её лице сияла улыбка, а некогда голубые льдины тонули в теплом море. Она встретилась с ним глазами и почему-то напугалась, будто сейчас за руку её ведет не новый небывалый герой романов, а большая злая и лохматая собака. Её взгляд на одну лишь долю секунду остановился на нем, как она скрылась в белой иномарке, позабыв о коллеге на крыльце. Олег выбросил окурок в урну, в которую капал дождь с крыши, и, хватая себя за голову, ушёл в здание. Он сразу и позабыл о её настораживающем взоре, переключившись на работу. Нарочинская была холодной и равнодушной. Снова, будто вернулась в то время, когда только пришла на эту работу, глядела на всех волком и никому не доверяла.

Зима прошла, а холод остался.

Сейчас она будто нарочно всех от себя отталкивала, предпочитала как пооперировать самостоятельно, так и выбирать ординаторской место потише, например, дальний коридор с лавочкой в корпусе с палатами. Никого, казалось, это совсем не удивило, кроме Нины и Олега. Если последний после безрезультатных попыток разузнать причину психанул и пошёл по правилу «обижусь в ответ», то Дубровская, хоть и сначала не удивилась, ведь изначально считала Марину человеком замкнутым и думала, что, как только она устанет от социума, снова закроется, что было лишь вопросом времени, то потом уже призадумалась и с прищуром наблюдала, как та в миллионный раз проходит по тому же пути, ведущему в «место уединения». И так всё и продолжалось бы, если б не один день. Нарочинская неслась по коридору спешным шагом, уткнувшись носом в медкарту её интересного пациента. Она удачно совершала маневры на инстинктивном уровне, дабы избежать столкновения с коллегами, но всё же врезалась в кого-то. И этот кто-то явно не собирался отходить с пути. Будто нарочно встал посреди коридора, ей богу! Марина, уже порядком рассерженая, подняла на человека свои глаза и встретилась с парой карих. Почувствала, как все мышцы вмиг сжались. — Нарочинская, смотри, куда прешь! — вырвалось у Брагина, стоило ей нахмурить брови. — Я же не виновата, что ты встал прямо посередине, — ответила блондинка негромким, но агрессивным тоном. Меньше всего ей сейчас хотелось вступать в перепалку. Но, видимо, в этот раз её планам не суждено было сбыться. Олег, у которого вся смена шла под откос, что знатно повлияло на его настроение, и которому вдобавок каждую секунду звонила обеспокоенная и скучающая жена, не смог удержаться и, как бы он этого не хотел, начал выливать весь гнев на пропавшуюся под руку Нарочинскую. — Прежде всего, ты должна была хотя-бы изредка смотреть, куда бежишь, как бешеная! — Марина была готова поклясться, что заметила явление темнеющей радужки. — Хорошо, в следующий раз я так и сделаю, а теперь, Олег Михайлович, позвольте, я займусь работой, а не буду тратить время на пустые слова, что сейчас делаете вы! — она повысила голос и сильнее прижала к груди папку с рукописями. — Нарочинская, ты обалдела?! Я твои сраные отгулы уже который день отрабатываю, потому что у нас рук не хватает, а ты лежишь дома с низеньким давлением! — он чуть не топнул ногой от злости, которая наполнила его до краёв, призывая взорваться и завыть, как закипевший чайник. Она на несколько секунд опешила, будто пытаясь собраться с мыслями, которые вмиг исчезли из головы. — Иди ты к черту, Брагин! — Марина, толкнув его по левой руке, проскочила мимо него, ускорив шаг в десять раз. Предательское ощущение слёз нахлынуло волной, и она была не в силах продолжать отстаивать свои права. Они перессорились так, как не ссорились ещё никогда. Она убежала в пустующую ординаторскую. А он, не понимая, что натворил, гневно затопал в курилку. Всю следующую неделю они смотрели друг на друга волком, всячески избегая совместных операций. Находиться друг с другом больше двадцати секунд было невыносимо. Нина лишь разводила руками, наблюдая на сие картиной, будто находясь в театре. Хотя для театра уж слишком много экшена.