Холод

Минули четыре дня. Больничный закончился, Марина чувствовала себя лучше. Все эти дни Брагин не появлялся. То ли из-за того, что женой был занят, то ли из-за того, что Марина не отвечала ни на один его звонок. Тем не менее, смены снова совпали. Вот не дают спокойно отдохнуть. Радостными глазами её встретили у регистратуры. Нина была так рада, словно все это время пахала за бедного нейрохирурга и сама оперировала всех с треснутой головой. Марина хоть и знала, что Нина к ней хорошо расположена (даже звонила несколько раз во время больничного), но не думала, что та её так ждала. Дубровская ещё сдержалась, чтобы не напрыгнуть на ту с объятиями. Но сдержалась. Субординация не позволяла. Увлеченная пациентами, Марина не успела ни с кем толком поздороваться (кроме Нины, конечно). Бегала то в один кабинет, то в другой, а потом и вовсе пропала в операционной на три часа. Только потом, устало расположившись на диванчике в ординаторской, когда наступило долгожданное «затишье», поприветствовала уже храпевшего Лазарева. Голова трещала по швам ещё с самого утра. Спазмалгон немного помог, но совсем недавно перестал действовать, поэтому бедная Нарочинская мостилась на неудобном диване, свернувшись в три погибели, и держалась за голову. Очень сильно хотелось курить. Хоть и бросила, но чертовски хотелось начать снова. В ординаторскую влетела Нина в привычном для неё темпе и вызволила нейрохирурга из заслуженного отдыха. Привезли ЧМТ. Марина тяжёло вздохнула и нехотя поплелась в приёмную. Когда ты работаешь нейрохирургом уже больше десятка лет, ЧМТ кажутся таким скучным и обыденным делом, что даже клятва Гиппократу не спасает. Постоянно хочется попробовать уже, наконец, что-то новое, интересное и жутко сложное. Марина уже даже думала над тем, чтобы уйти в другое место. В Бурденко, например. А что? Здесь ее уже ничего не держит. Операция закончилась самым привычным образом. Снова ужасно захотелось курить. Нарочинская уже подходила к курилке, но остановилась, услышав знакомый голос. Удивительно, и как они за всю совместную смену так и не успели пересечься? — Лена, я не люблю тебя, понимаешь? — Марина сейчас была готова поспорить, что Михалёва, которой, вероятно, адресовались эти слова, чуть ли не прыгала от возмущения. — Я не знаю, что с этим делать, — голос стал тише. — Ты хорошая, ты прекрасная, тебя любить нужно… А я… ну не умею, значит. — Уходишь к Марине, да? — Нарочинская аж вздрогнула от такого заявления. Олег молчал. И Лена молчала. А Марина, не выдержав такого молчания, ушла оттуда, выйдя на улицу. Но на душе почему-то стало приятно. И когда она успела отойти от хладнокровного образа? Было холодно, стоило бы надеть куртку, но курить хотелось сильнее, чем идти к шкафчику. Особенно после подслушанного разговора. Марине срочно нужно было выпустить стресс. И в этом ей помогла залежавшаяся «на чёрный день» пачка сигарет. Она стояла, прижавшись к стене, и выпускала дым. А ещё пар, потому что на улице всё ещё холодно. Вроде весна, а погода в последнюю неделю словно пошла назад, вернувшись в зимнюю. — Рецидив? — Марина вздрогнула. Рядом встал Брагин и, тоже оперевшись на колонну, но соседнюю, смотрел вперёд, куда-то за забор, где проезжали машины. Она не ответила. — Почему ты тут стоишь, холодно же, — дополнил он. — Могла бы и нас из курилки выгнать. Нарочинская поперхнулась. Так он её заметил? — Из тебя плохой шпион, — посмотрел на неё и улыбнулся. Прочитал мысли. Знает её слишком хорошо. Хоть и не смог до конца разморозить лёд. И снова всё испортил. Но никто же не отменял второй шанс? Хотя ему, Брагину, от такой, как Марина, вторые шансы не полагаются. Просто потому что они уже далеко не вторые. Она выдохнула новый поток дыма, выбросила окурок и, начав улыбаться, весело повернулась к стене спиной, а к Брагину лицом. — Уходишь к Марине, да? — повторила она реплику Лены, сделав такие же щенячьи глазки. К слову, состроить такое же выражение лица с её-то резкими чертами было сложно. Но она почти справилась. По крайней мере, Брагин сразу всё понял. — Не знаю, — тот игриво болтнул головой и расплылся в такой улыбке, что казалось, его щеки вот-вот разорвутся. Она за секунду вернулась к серьёзному лицу. Олег даже испугался. Но вида не подал. — Брагин, если ты думаешь, что я при первой же возможности побегу к тебе, то ты ошибаешься, — Марина снова представила, что, если бы здесь была Михалёва, она бы довольно ухмыльнулась. Но её тут нет. И слава богу. Мужчина погрустнел. — Я и не претендую, — он обиженно отвернулся, сделав затяжку. — Ну вот и хорошо, — она уже собиралась уходить, как тот остановил её, несильно ухватив за локоть. — Марин… то, что ты рассказала — правда? — он посмотрел на неё самым серьёзным и одновременно сочувственным взглядом, что Нарочинской захотелось провалиться сквозь землю. У неё был иммунитет на жалость. Она без подробностей поняла, про что именно он спрашивает. И провалиться захотелось ещё сильнее. Получается, все эти дни он сомневался, сказала ли она правду или солгала? Думал, что она может шутить про такое? Или испугался? А может, всё же переживал? Она аккуратно высвободила руку и поспешно ретировалась. Марина была не в силах отвечать на этот вопрос. А Брагин подтвердил для себя, что с таким Нарочинская точно не шутила бы. На душе стало в разы поганее.

***

Поздно вечером, вернувшись со смены, у двери стояли сумки, набитые вещами. Сумок было немного, очевидно говоря о том, что вещей у хозяина было мало. Либо говоря о жадности и обиды бывшей жены, что их выставила за дверь. Обидно. Хоть и за дело. Олег взял пожитки в руки и уехал на лифте обратно на первый этаж. Он знал, что всё именно так и обернётся. На улице полным ходом стучал ливень. Ночной дождь ощущался чем-то мистическим и интересным только сидя в квартире, а за рулём автомобиля с мигающим навигатором в сторону холостяцкой квартиры — не очень. Брагин ехал молча. Не ругался на редких козлов на дороге (время ведь ночное, как никак), тяжко не вздыхал, уныло не глядел на яркие огни зданий. А на душе была пустота. Он остался один. И только сейчас понял, что только он в этом виноват. Сам потерял доверие той, которую любил. Безумно любил. Предал её, женившись без чувств на её подруге, пользуясь добротой той. За что и поплатился. Ценой собственного сердца. И пусть они не успели купить совместную квартиру, лишив себя своего «запасного варианта», всё равно полнотой душевной это не считалось. Хоть жить есть где. А вот внутренний мир кто залечит? Марина была единственным спасением. Которое он потерял. Но по собственной же глупости, что ещё очень мягко сказано. Есть ли у него шанс? Хоть какой-то. Маленький, крошечный, но ценный, даже наивный. Брагин готов был хвататься за него, как за спасательный круг в середине тихого океана. Но Олег не знал, есть ли у него это спасение. Знала только Марина. Эта чудесная и жутко секретная женщина. Хрупкая, но такая стальная снаружи, что лишний интерес приводил к сотне синяков. И даже её Брагин умудрился «пробить». Он сделал самое ужасное, что только мог. Не только разбил ей сердце, но и уничтожил то, что, вероятно, было самым ценным для неё — судя по тому, как она об этом говорила, это буквально было смыслом её жизни. Он убил её ребёнка. И своего. Их ребёнка. Он убийца. Олег — убийца. Брагин — убийца. Олег Брагин — УБИЙЦА. Мужчине резко захотелось стереть себя в порошок. Бесследно растворить в едкой кислоте. Либо прямо сейчас влететь в столб. Да так, чтобы машина разлетелась в щепки. Вместе с ним. Это казалось единственным решением. Навсегда исчезнуть из жизни. Из жизни Марины Нарочинской. Той самой прекрасной девчонки с белоснежными локонами и самыми глубокими в мире глазами.