Долина кукол

      – Профессор Снейп, вы все прекрасно понимаете, – спокойно, но жестко говорил Дилан, – это уже не похоже на детские шалости. Вы прикрываете учеников своего факультета, но тем самым подвергаете их опасности.       Снейп поджал губы, ноздри крючковатого носа расширялись от сдерживаемого возмущения, мужчины в мантиях глядели друг на друга с вызовом, стоя в коридоре у распахнутой створки учительской.       – Профессор Вермиллион, у вас неверные сведения о ситуации, – отвечал Снейп. – Все под контролем, директор в курсе всех передвижений учеников в школе и за ее пределами, а со странным поведением Серрета и Густавссона я разберусь сам.       Дилан сдавленно рыкнул, резко двинулся в сторону, чтобы обойти неподвижную фигуру собеседника, направился прочь.       – Профессор Вермиллион, педсовет через две минуты, – бросил ему вслед Снейп.       Грозная широкоплечая фигура ему не ответила, профессор Защиты от темных искусств удалялся вверх по череде анфилад, его пружинистые шаги отражались от каменных стен и высоких арочных потолков.       Проклятый Снейп не изменился ни на йоту! Все так же предвзят, так же сам себе на уме… Дилан закончил Хогвартс тринадцать лет назад, а помнил, как сейчас, презрительную физиономию бледного, с черными патлами преподавателя Зельеварения, его небрежное «минус десять баллов Слизерину за беспорядки в коридоре, мистер Вермиллион» – хотя Гриффиндору или Пуффендую снимал по все пятьдесят, когда местную игрушку для битья, сутулого мальчишку с заячьей губой, травили на уроках и вне уроков. Дилан думал, призраки прошлого поутихнут в своем противном вое, и годы спустя, нарастив массу, избавившись от ненавистной расщелины на верхней губе, превратившись в подобие человека, он сможет вернуться в школьные стены в новой роли.       Он преподавал первый год, шел конец октября, минуло второе полнолуние в Хогвартсе. Дементоры, окружавшие замковую крепость, были призваны защищать наследника Темного Лорда, юного Аллекса Серрета, однако Министерство подложило школе свинью, предоставив «помощь» – ибо дементорам было абсолютно плевать, кем питаться – учениками или злостными нарушителями, Пожирателями и прочим сбродом, называвшим себя последователями злого волшебника.       Мальчишке Серрету не повезло больше всех – его имя стало его проклятием. В некотором смысле Дилан его прекрасно понимал, Серрет в одночасье стал изгоем, магнитом для косых взглядов, мишенью для колких шуточек и жестоких издевок. Аллекс был живучим, ловким, остроумным и сильным – несмотря на свой щуплый вид, вечно взлохмаченную гриву каштановых кудрей, шутовскую манеру поведения.       А еще у Аллекса был верный друг, золотоволосый мальчик, глазами-озерами в пол-лица, с тонкими запястьями, плавными движениями хрупкого, как фарфоровая ваза, тела. Уильям Густавссон был готов броситься за Аллексом и в огонь, и в воду, моментально хватался за палочку при каждом нелестном упоминании имени Серрета, искренне сопереживал и поддерживал.       Он даже подставился под дементора в поезде, когда экспресс на пути в Хогвартс окружили голодные черные тени под предлогом досмотра… Если бы Дилан не вмешался, половина учеников бы просто не доехала до школы – не пережила бы и первого дня учебного года!       А еще этот де Даммартен, опекун Густавссона – с его идеально выбритой рожей, надменным взглядом зеленых глаз, уложенными золотыми волосами – словно он собирается на бал… Появился в поезде, трансгрессировав на зов своей сестрицы, четверокурсницы Адель, прогнал монстра патронусом – но ничего больше не смог сделать, в то время как его воспитанник лежал без чувств, едва не получив поцелуй дементора.       Глупые дети, в браваде бросающиеся защищать то, что дорого! Их секреты и игры дорого обходятся – а в мире волшебства тем более. Хогвартс перестал быть безопасным местом – а преподаватели во главе с директором по-прежнему лгали и утверждали, что все под контролем. Как бы не так!       Дилан широко шагал, в мыслях уже перебирая варианты. Он не может безучастно сидеть на месте и наблюдать, как происходит безумие. Он сам не мог предположить, что чьи-то дела – и учительские интриги, тем более, – его коснутся… До недавнего времени.       Волк-одиночка – во всех смыслах, и в прямом, и в переносном, человек-айсберг, с ледышками серых глаз. К нему не рисковали подходить, он уже не был жалким подростком, пугающимся собственной тени, один на один со своими секретами – он повзрослел, стал сильнее… И опаснее. Пальцы, на которых когти отрастали за полдня, что бы он ни делал с ногтями, выдавали его – пускай и, как и прежде, до него никому не было дела.       Даже профессор Грэм, преподаватель Ухода за магическими существами, на которого Дилан в обличье оборотня однажды напал, случайно, лишь испугав, не нанеся увечий, ничего не заподозрил… Впрочем, нелюдимый Грэм, прозванный студентами угрюмой собакой, ни на кого не обращал внимания. Он был сосредоточен на своих зверях, лающих, мяукающих, кудахтающих, шипящих и свистящих, на занятиях, после которых порой дети уходили с царапинами и синяками – от того, что их лягала какая-нибудь магическая тварь.       Пусть Дилан был равнодушен и к тварям, и к людям, ему было не наплевать, что кто-то покалечился – но его помощь никому не была нужна, до тех пор, пока он не оказался в стенах Хогвартса.       Дамблдор сам предложил ему работу… Это было странно, неожиданно, даже пугающе – несмотря на то, что у Дилана были хорошие рекомендации и послужной список от Лаборатории алхимии, где он работал практически с самого окончания обучения. Его не допускали до преподавательской деятельности, он трудился как лаборант, как ассистент, как мальчик на побегушках, протирающий колбы, делающий заготовки, подготавливающий учебные материалы и курсы лекций именитых мастеров – чтобы те сияли в лучах признания и почета.       Дилан никогда не хотел быть на виду – он привык избегать повышенного внимания… Даже если его уже никто не мог назвать уродцем с заячьей губой и волчьей пастью. Он исправно служил в Лаборатории, мыл склянки и кафедру, следил за порядком в кабинете, и у него было много времени для самостоятельного изучения.       Темные искусства принято считать чем-то плохим, тех, кто применяет темную магию, осуждают – так как она несет вред и разрушает. В алхимии нет понятия хорошего и плохого, доброго и злого, морали и этики – есть лишь истина, основа основ, искусство трансформации, искусство применения динамизированной воли к быстрому развитию сил природы. Иными словами, в управлении процессами с применением магии нет черного и белого, есть лишь цель и инструменты.       В школе об этом не говорят ни слова, в школе дается четкое описание критериев и догм, ограничений, запретов – и наказание за нарушение. В школе учат Защите от темных искусств – не объясняя сути этих искусств, лишь давая обрывки знаний, шаблонные ответы – как если бы можно было защититься листом бумаги от прожигающего насквозь плоть и камень солнечного луча.       Простые правила перестали помогать, когда Темный Лорд решил напомнить о себе вновь – после своей, якобы, смерти. Лицемерные маски спали, было недостаточно отговорок – однако все продолжали верить в всесилие Дамблдора и педагогического состава. Дилан чуял, что враг – кем бы он ни был, восставшим из мертвых Джозефом Серретом или кем другим – не дремлет, и он внутри школы, ходит по коридорам, посещает занятия…       Звериное чутье трудно описать словами, объяснить, почему оно приводит к таким выводам. Чутье ни разу его не подводило – даже когда весь мир был слеп и глух, не признавая происходящую под носом катастрофу.       Темный Лорд пришел к власти и собрал приспешников в считанные годы, вербовал их, пока преподавал в школе Защиту от темных искусств. Харизматичный лидер, талантливый волшебник, авторитетное лицо, взявшее под свое влияние и Хогвартс, и все магическое сообщество. Ему завидовали, его боялись, на него смотрели снизу вверх – с благоговейным ужасом и уважением.       Дилан же с самого начала понял, что Серрет лишь пустая оболочка, без сердца, без души, с одной единственной задачей – питаться силами других и строить свою империю, вовлекать в свои игры легковерных дураков, польстившихся на блага, обещанные за участие и помощь в его планах, откликнувшихся на притворное внимание – на то, что их, якобы, теперь по заслугам оценили.       Дилан был студентом, когда молодой, черноволосый профессор с остроконечной бородой, всегда в черном одеянии и серебряных перстнях, с амулетом на груди, преподавал Защиту от темных искусств. Уже тогда ему заглядывали в рот, бегали за ним по пятам, каждого он заставил в себе нуждаться… Серрет не был высокомерным, но был бесчувственным и холодным, он всегда смотрел как будто насквозь, говорил шелестящим голосом свои загадки, к которым приходилось невольно прислушиваться.       Он всегда говорил меньше, чем нужно, всегда имел при себе какой-то секрет, козырь в рукаве. Он построил свой образ сам, образ великого темного мага, которого боялись, которому поклонялись… Но был ли он так непобедим и гениален, как говорилось в сложенных о нем легендах?       Два храбрых мальчишки решили бросить ему вызов, два малолетних дурака, один шут, возомнивший себя рыцарем, второй верный оруженосец… Как бы ни был зол Аллекс Серрет на своего папашу, он должен был понимать, что за его голову подерутся самые отъявленные убийцы, лишь бы угодить своему темному господину.       Из-за поворота оранжереи, с высокими окнами и раскидистыми листьями тропических растений, навстречу вылетела приземистая фигура. Дилан предусмотрительно взял чуть в левее, предотвратив столкновение, фигура едва заметно шарахнулась в сторону, притормозила, пробормотала извинения, направляясь вверх по сквозному коридору.       – Профессор Блейк! – окликнул его Дилан.       Профессор Блейк торопился на педсовет, но Дилану было не до глупых, неуместных правил. К тому же, его вопрос не отнимет много времени.       Нил Блейк замедлил ход, остановился, обернулся не сразу. Толстые стекла очков в квадратной роговой оправе сверкнули, отразив солнечный свет оранжереи.       – Профессор Блейк, – обратился к нему Дилан, шагая навстречу, невольно отмечая, что коллега остается на месте, несмотря на явное недоумение. – Где мне взять днецветы?       Нил моргнул. Днецветы растут на вересковых полях, растут в тепличных условиях – при правильном соблюдении условий, а те, что выращены в подвесных горшках пользуются спросом больше тепличных, из-за удвоенного количества семян, который дает цветок… Днецветы используют для настоек, используют в кулинарии, из них готовят зелье смены пола, антигравитационное зелье, а еще питательные галеты, которыми накануне квиддичного матча злоупотребляют игроки.       – Днецветы? – переспросил профессор Блейк.       Дилан устало вздохнул, руки с когтями невольно сжались в кулаки в рукавах мантии. Профессор Травологии доходил ему до плеча, глядел на него, запрокинув голову, пусть даже между ними было расстояние в пару ярдов.       – Да, – терпеливо отозвался Дилан. – Для зелья охотника.       Он решил не уподобляться остальным, он будет говорить о своих намерениях прямо – как со Снейпом, на свою же беду не пожелавшим выслушать его до конца.       Нил Блейк молчал, губы его чуть приоткрылись, но он не смог выдавить ни звука. Дилану тоже было не по себе, ибо обычно Блейк, который не лезет за словом в карман, иронично шутливый, легкий на подъем, вдруг язык проглотил, будто бы оробел.       Дилан мог объяснить это лишь тем, что Блейк догадывается – или уже нашел подтверждения догадками – что профессор Вермиллион не тот, за кого себя выдает. Оборотень, кровожадная зверюга, лохматое чудовище, с огромной пастью, клыками и когтями… В волчьем обличье Дилан мог сожрать его за один укус.       Ну конечно же он знает! Краски ушли с лица профессора Травологии, Дилан отвел глаза.       – Я считаю, что школа делает недостаточно для защиты учеников, учителей, всех, – произнес он. – Мне нужно изготовить…       – Я понял, – наконец кивнул Нил. – Я согласен. С тем, что… Неважно. Днецветы есть в теплицах, есть в горшках в моем кабинете, подойдут любые. Приходите забирать в любое время.       – Спасибо.       Профессор Вермиллион уже развернулся на пятках и пошел прочь, своей пружинистой походкой, мантия на широких плечах поверх атлетической фигуры развевалась, Нил смотрел на удаляющуюся спину.       Бесполезно кричать ему вслед, что для зелья охотника еще понадобится мерцающий корень, а он растет только в темных подземельях, и ни в теплицах, ни в любом другом месте его нет. Но скорее всего он и так об этом знает, он всегда выглядит уверенным, спорить с ним или пытаться помочь без его на то позволения – тщетное занятие.       Нил и так безнадежно опоздал, он шел не торопясь, юркнул в дверь учительской, незаметно прошмыгнул вдоль стены и сел на свободный стул рядом с профессором Грэмом, слушавшим вполуха доклад о срезе успеваемости и падении среднего уровня оценок по всем факультетам.       – Я собрал навоз, – прошептал Грэм, не отрываясь от книги, которую он держал перед собой, упираясь локтями в круглый стол. – И я видел оборотня.       Нил похолодел, но на лице не дрогнул ни один мускул. Навоз лунного тельца, чрезвычайно полезный в качестве удобрения для волшебных трав, собирается в полнолуние. Лунтелята обитают на возвышенности, в Запретном лесу, но нужно быть самоубийцей, чтобы покинуть стены школы в неспокойное время – когда повсюду рыщут дементоры!       – Профессор Грэм, вам жить надоело? – назидательным тоном, больше подходящим по стилю старику, ругал его Нил – так, словно Уилл Грэм был нерадивым студентом. – Дементоры, оборотни – вам мало малолетних упырей, которые не делают домашние задания?       Уилл нахмурился, скосил взгляд серо-зелено-синих глаз-хамелеонов поверх очков без диоптрий, неестественно поднял книгу еще выше, прячась за ней.       – Я его видел!       – Я верю! – подражая интонации ответил Нил. – В Запретном лесу кто только не обитает! Вы слышали, что говорит Филч – оборотни там тоже есть.       – В лесу – вот уже много лет живет только разумный волчонок, детеныш, рожденный от спаривания двух оборотней, не здешних, привезенный Дамблдором и отпущенный на волю, – возмущенным шепотом говорил Уилл. – Я отличу волка от собаки, а оборотня от волка. Зверь, которого я видел этой ночью, был оборотнем.       Нил заерзал на стуле, поджал ноги под сиденье, наклонился чуть ниже к плечу коллеги.       – Пусть так. Тогда тем более немыслимая глупость искать с ним встречи!       – Я его видел! – повторил Грэм.       Он начинал злиться, ему никто не верил: с того самого дня, как он, уже ассистент преподавателя, тринадцать лет назад проходящий практику, бегая по ночам собирать навоз лунтелят, встретился с оборотнем, ему не было покоя. Байки для пугливых учеников он считал полным бредом, но глаза его никогда не подводили. Оборотень был самый настоящий, огромный, с серой шерстью, мощными лапами, широким торсом, зубастой пастью, перепачканной кровью. Уилл отбился от него, когда тот кинулся ближе, без сожаления отшвырнув тушку зайца с оторванной головой, отбросил обезоруживающим заклинанием на десяток ярдов.       Уилл никогда еще не бегал так быстро, с лунным тельцом под мышкой, неуклюжей махиной, единственной, оставшейся на месте, когда другие бросились врассыпную, едва почуяли зверя. Оборотень не гнался за ним, но заряда адреналина хватило вплоть до самого замка.       Так на попечении у прежнего преподавателя Ухода за магическими существами оказался тучный лунтеленок. Уилл поднял тревогу, дошел до самого Дамблдора со своим заявлением, что по лесу бродит оборотень… Спустя пару месяцев тщетных поисков Уилла подняли на смех, а про происшествие забыли.       Профессор Блейк был единственным, годы спустя, кто воспринял рассказ Уилла всерьез – и сочувствующе качал головой. Он даже особенно не крутил пальцем у виска, когда узнал, что Уилл столько лет лелеял мысль, наконец, отловить несчастного оборотня – лишь бы закрыть гештальт. Все это время Уилл Грэм не мог спокойно спать – и вот опять он наткнулся на зверя в лесной чаще.       – Пусть ходит, – нацепив безразличие на лицо, буркнул Нил. – Его высосут дементоры, если уже не прикончили, и все будет хорошо.       – Хорошо, – скривился Уилл. – Вы сами-то в это верите?       – Мерлина ради, профессор Грэм, профессор Блейк, – призвал их к порядку Северус Снейп, – не мешайте остальным слушать крайне полезные рекомендации Министерства.       Последние слова он выделил саркастическим тоном, но было неясно, высмеивает ли он шепчущихся коллег или соглашается с ними в бесполезности зачитываемых вслух писем и указов. Дамблдор на протяжении всего заседания педсовета хранил молчание, профессор МакГонагалл со скорбным выражением уже давно передала слово Снейпу, проводившему административную часть встречи.       Несмотря на замкнутость Грэма, он легко шел на контакт с теми, кто ничего не прятал в рукавах, говорил открыто и прямо, не давал оценок и был готов внимательно слушать. Благодаря ему Нил не ощущал себя одиноко – в компании сухих, эмоционально закрытых учителей, с козьими мордами и поджатыми губами, строгим взглядом недовольного родителя.       Нилу было тридцать, Уиллу – тридцать пять. В чем-то они оба были старики, в чем-то – сущие дети… Нил мог припомнить только одного преподавателя в период своего студенчества, оставшегося живым и подвижным, страстным и ярким.       Сын этого преподавателя учился в Хогвартсе на третьем курсе. Сын этого преподавателя был в опасности – из-за происков последователей Темного Лорда, проклятого нарцисса, погубившего столько невинных жизней ради своих амбиций.       Все словно забыли о прошлом, помнили только фрагменты – которые выгодно помнить, проще помнить – чтобы не задумываться лишний раз и не бередить старые раны, в непонимании, неверии, неспособности изменить трагичное прошлое.       Дети не перенимают вину родителей, они ни в чем не виноваты, они не обязаны нести тяжкий груз на своих плечах. Нил понял это давно, но прочувствовал не сразу – на других, видя со стороны страдания и горечь, имея привычку вытеснять воспоминания, гнать прочь чувства, все, кроме одного.       Так странно… Совпадение, судьба, провидение – да что угодно – вновь свело вместе мальчика с серыми глазами и его тайного воздыхателя, стеснявшегося даже подойти познакомиться.       Нил учился на Пуффендуе, мальчик с серыми глазами – на Слизерине. Нил был низкого роста, с покатыми плечами, мальчик с серыми глазами худым, а к середине третьего курса вырос, но пригибал голову, словно хотел быть ниже, казаться меньше, стать незаметнее…       Сейчас мальчик с серыми глазами превратился в широкоплечего красавца, рубленые черты лица не казались угловатыми, он был так же немногословен и нелюдим.       Его травили на протяжении всех семи лет обучения из-за лицевого дефекта, расщелины верхней губы, его звали волчьей пастью, но вовсе не потому что знали, какая у него пасть.       Нил с самого первого курса понял, что Дилан Вермиллион – оборотень, но бережно хранил его тайну. Долгие годы он искал безопасный рецепт Аконитового зелья, одержимый идеей фикс, подобно Уиллу Грэму, связанной с оборотнем.       Нил хотел облегчить страдания оборотней, дать им возможность сохранять человеческое сознание в периоды обращений – и трудился над формулой, работая с добровольцами, оборотнями, отчаявшимися, готовыми пойти на все.       Зелье не избавляло от страданий… Обычно оборотень не помнил себя, принимая звериное обличье, не ведал, что творит, не помнил жутких действий, совершаемых под властью непреодолимого голода. Когда пациенты клиники, где проводил исследования Нил, теряли человеческий облик, под действием снадобья они приходили в ужас от ощущений, чужих, непривычных, пугающих, от мук голода, который они пытались сдерживать, от обострившихся чувств, от лавины инстинктов и сигналов, обрушившейся на неподготовленное сознание.       Нил уже два месяца не сводит глаз с Дилана – и так и не рискнул предложить помощь.       Днецветы, зелье охотника… Нил невпопад улыбнулся, даже чуть подпрыгнул на ходу, когда шагал по галерее, к лестницам, сердце билось быстрее, в ликовании и предвкушении – пусть и не было даже повода думать, что профессор Вермиллион вдруг попросит о чем-то снова.       Ноги почему-то замедлились, взгляд, рассеянно скользивший по сторонам – чтобы не врезаться в спешащих навстречу учеников – зацепился за приоткрытую створку кабинета трансфигурации.       Нил был готов поклясться, учебный класс был пустым, изнутри не доносилось ни звука, солнце, заглядывавшее в широкое окно, не перекрывалось ничьей тенью – как изнутри вдруг вывалились запыхавшиеся, с дикими глазами, Аллекс Серрет и Уильям Густавссон.       – Профессор Блейк! – выпучил темные очи Аллекс, тряхнул копной каштановых волос.       – Профессор Блейк! – чуть мягче, но все еще ошарашенно воскликнул Уильям, словно не ожидал увидеть перед собой преподавателя по Травологии.       Мальчишки побежали по коридору, держась за руки, Нил впервые подумал, что они слишком взрослые, чтобы допускать детский сентиментальный жест без определенного умысла.       Теплое чувство внутри было смесью гордости и радости за них – и ему стало немного спокойнее, что два юных сердца больше не одиноки в своем одиночестве.