Долина кукол

      Главный зал утопал в закатном солнце, до ужина было еще полчаса, ученики рассредоточились мелкими группками вдоль длинных столов, доделывая домашнее задание. Гриффиндорцы орали во все горло что-то про квиддич, Лео Рот залез на лавку, размахивая руками, однокурсники пытались его столкнуть, тетради летели во все стороны, сметенные на пол от игривой потасовки.       Нил Блейк сидел, не обращая внимания на шум с соседнего ряда, рисовал в волшебном блокноте, карандаш ритмично шуршал по бумаге. Джеймс Хьюгли заглядывал ему через плечо, но не видел начертанных линий – потому что они были видны только художнику.       Эверглейд показывал какие-то трюки, забрасывая вдоль слизеринского стола зачарованный бумеранг, свистящая игрушка искрила и свистела, пролетая над вазами и студенческими головами. Кто-то вскрикивал – когда бумеранг касался челки или мелькал у самого носа, опрокидывал вазу на столешнице, – Виктория Крейн и Элис Фокс визгливо, по-девчачьи смеялись, приятели Эверглейда улюлюкали и подначивали продолжать.       Захари Клеман насупленно пересел от них за соседний когтевранский стол, чтобы не отвлекаться, Джек Кроуфорд обозвал шумных слизеринцев придурками сквозь зубы. Зеллер и Прайс просчитывали траекторию движения сияющего бумеранга, издалека, оживленно споря вполголоса, радуясь, что пуффендуйский ряд не заденет разрушительная игрушка.       Когда под высоким потолком одна за другой начали появляться птицы, Нед Эверглейд отвлекся, задрал подбородок, зачарованное орудие вырвалось из-под контроля, шлепнулось на стол, сметая по инерции учебники, тетради и прочие предметы, заставляя сокурсников шарахнуться в сторону.       – Почта! – радостно воскликнул Дарио Пеше.       – Почта! – подхватили ученики по всему главному залу, в ликовании протягивая руки, чтобы забрать от совы послание или подарок из дома.       Нил отреагировал равнодушно, он не ждал писем от отца – а если бы получил, настроение бы испортилось.       Завтра – последний учебный день перед тремя выходными по случаю Хэллоуина. Почтовый энтузиазм вовсе не связан с желанием получить весточку от родни – в письмах, принесенных совами, были разрешения на посещение Хогсмида, деревушки у замка Хогвартс, единственного места, где проживали исключительно волшебники – и ни одного маггла.       Нил научился подделывать почерк и подпись отца еще на первом курсе – и более не нуждался в письменном подтверждении. Бумага, которую следовало продемонстрировать накануне сопровождающему студентов учителю, уже была готова – и совесть его абсолютно не мучила.       Рябая сова плюхнулась рядом, перья и пух взметнули в воздух, Джеймс в нетерпении вынул из клюва конверт. Совы все такие разные: кто-то кусается, кто-то отмахивается когтистой лапой, кто-то дает себя чесать, как собака… Как-то раз Джеймс Хьюгли, желая снискать расположение Нила, возомнил себя совиным дрессировщиком – и показывал ему, как он, используя руководство по разведению птиц, намерен обучить свою сову собачьим командам.       Сова знала только команду «Голос», открывала пасть и издавала звук, похожий на шипение выходящего из мяча воздуха – а на любую другую инструкцию реагировала аналогичным образом. Хьюгли был доволен результатом, Нил искренне жалел птицу, но ни разу не сказал приятелю о том, что затея с дрессурой провальная.       Отовсюду слышались радостные возгласы предвкушения – ибо отведать сливочного пива в Хогсмиде было чуть ли не первым в списке дел на выходные. Нил избегал алкогольные напитки – и тех, кто их употреблял. Ну и что, что пиво слабоалкогольное – его не интересует ни пиво, ни херес, ни эльфийское вино, ни смородиновый ром, магического или маггловского производства – неважно.       Рука царапнула бумагу блокнота, закушенная губа еще больше скривилась, карие глаза с длинными ресницами моргнули.       – Дилан Фрэнсис Вермиллион! – орала кричалка за соседним столом. – Неблагодарный, бездарный, вздорный мальчишка! Как ты смеешь просить отпустить тебя в Хогсмид – после того, как ты в очередной раз опозорил свою фамилию отвратительными оценками!       Дилан учился хорошо – в числе лучших учеников на потоке, на Слизерине его обгонял только Клеман, на Когтевране – Кроуфорд, а Прайс и Зеллер одни отдувались за Пуффендуй, не упуская возможности блеснуть знаниями и живым любопытством. Пеше с Гриффиндора мечтал быть аврором, пытался быть бойким и подражал Роту, в учебе вытягивал средний балл факультета – а остальное им давали за успехи в квиддиче и участие в студенческих мероприятиях.       Нил тоже вносил свою лепту в успеваемость – особенно когда оставался после занятий помогать профессору Стебль и профессору Кеттлберну, мыл учебное оборудование и прибирал в классах.       – Я жалею, что позволила тебе учиться в школе – ты не заслуживаешь ни галлеона, потраченного на твое обучение, книжки, тетрадки, поганая ты морда! Сколько раз мне еще придется краснеть из-за тебя, ты должен быть лучшим в таблице успеваемости, чтобы хоть как-то своим жалким существованием оправдать ожидания. А что я получаю взамен? Вместо «превосходно», лишь «выше ожидаемого»! Уродливая каракатица в полетах на метле – тебя стыдно выпускать из комнаты, не то что позволять учиться со всеми остальными! Как тебя только терпят учителя!       Дилан закрыл голову руками, вжался в стол, ожидая, когда, наконец, кричалка прекратит верещать – но она продолжала и продолжала… Ему было некуда деться, он не мог ее прибить учебником – потому что она бы увернулась, как всегда они уворачиваются, ибо их задача опозорить, сделать так, чтобы все услышали – даже с самого дальнего конца главного зала.       Нил съежился, горечь подступила к горлу, кровь с искусанных губ стала противной на вкус. Это несправедливо… Когда хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, умереть – но тебе не позволено.       Визгливый смех вторил воплям кричалки, Эверглейд улюлюкал и повторял едкие слова, довольный и эффектом громогласного голоса, и тем, как его бумеранг несколько минут назад раскидал вещи Вермиллиона, сбросил со стола книги.       – Еще возмутительнее читать про то, чтобы я выслала тебе новый комплект одежды – потому что старый ты умудрился испоганить! Грязное животное, я более гадкой твари не знаю! Всегда заботливой бабушке назло, всегда пакостить! Противный вонючий испорченный мальчишка!       Дилан дернулся, вскочил из-за стола, отпрянул от кричалки, которая тотчас полетела за ним.       – Нужно лучше стирать свои штаны, когда обмочился или обдрочился! – хохотал Эверглейд ему вслед. – Бабушку надо слушать, волчья пасть!       – Никакого тебе Хогсмида и никакой новой формы! – продолжало говорящее письмо. – Если плохо закончишь полугодие, я запрещу тебе учиться, заберу тебя из школы! Будешь сидеть дома, поганец!       Дилан уже пулей летел вон из главного зала, вдоль слизеринского стола, с громким топотом пронесся мимо профессоров Трансфигурации и Защиты от темных искусств, вошедших в залитое косыми солнечными лучами помещение.       Он уже не слышал последних слов, слезы застилали глаза, из глотки наружу рвались рыдания, щеки горели от стыда, от омерзения, от нестерпимого желания врезаться в стену и размозжить себе башку – лишь бы не слышать орущий голос. Кричалка замолчала, когда он оказался в вестибюле, разорвалась на клочки, осыпала его финальным гневным вихрем кусочков бумаги. Дилан бежал дальше, наверх, на второй этаж башни мраморной лестницы, он сам не понял, как добрался до заброшенного туалета – куда никто никогда не совался.       – А! Опять ты! – протянуло привидение в углу, даже не удосужившись показаться или поздороваться. – Какое обзывательство на этот раз было самым обидным?       Дилан не обращал на призрак девочки, обитавшей в туалете, никакого внимания. Он даже не стер с лица сопли и слезы, плюхнулся на пол, у рукомойников, растянулся на спине, уставившись в потолок.       На ужин он не пойдет. После такого кусок в горло не полезет.       Еще пять минут назад его трясло от гнева и от бессилия, сейчас ему было все равно… Почти все равно. Он надеялся, что привыкнет – что все эти издевки когда-нибудь перестанут его ранить… Но пока выходило не очень.       Дилан моргнул. Глаза саднило, нос заложило, на полу было холодно и неудобно – но лучше, чем под пристальным взором нескольких десятков пар глаз, под обстрелом ядовитого смеха и фразочек, от которых кожу жжет как от раскаленных прутьев решетки.       Он ощущал себя зверем в клетке, цирковым уродцем, он не может вырваться наружу, сбежать на волю, что бы он ни сделал. Дома тюрьма, в школе не лучше, везде одно и то же, нигде ему нет места, лучше бы он правда не родился.       Волчья пасть… Вонючка, уродливая морда летучей мыши. Оборотень.       Он собрал все шишки, все проклятья, за это ему должны были дать награду – за несчастливую удачливость. Сутулая собака, бормочущая себе под нос – с расщелиной поганого рта, с льдинками глаз, малолетний извращенец, с грязными руками, ссущий в кровать по ночам.       Если бы Дилан поверил во все это, стало бы легче? Может, если он примет навязанные ему маски, срастится с ними, если они вживутся в кожу, будет проще это вынести?       Вынести. Так ли велики страдания тринадцатилетнего подростка – когда мир вокруг живет мыслями о грандиозном будущем волшебников, служении своему делу, приключениями и величием?       Ему так мало надо – чтобы его просто не донимали. Чтобы просто оставили в покое, чтобы хотя бы день он не терпел пытку унижения, не убегал прочь, не прятал глаза, не мечтал провалиться сквозь землю.       Он задержал дыхание, надолго, в странном эксперименте, но легкие уже разрывало от боли, грудь свело в спазме от судорожного вдоха. Слабак!       – Я тебя понимаю, – нараспев сказало привидение. – Меня тоже дразнили! Уродина Миртл, страшная Миртл, жируха Миртл, прыщавая Миртл! Ты не жирный, но в остальном – все как у тебя!       Дилан молчал.       – Ты не пойдешь на ужин? – продолжала девчонка, она сидела на подоконнике круглого окна, болтала прозрачными ногами в гольфах и старомодных туфлях. – Ты видел Захари? Его отпустят в Хогсмид на выходные?       Дилану не было никакого дела до Клемана, про которого начиная со второго курса Плакса Миртл – как прозвали туалетное привидение – постоянно его расспрашивала. Дилан пропускал ее болтовню мимо ушей, впрочем, привидение само по себе было не сильно разговорчивое: от насупленного молчания мальчишки с заячьей губой Плаксе Миртл становилось скучно.       Призраки – не люди. Пусть даже докучливая Миртл и такая же противная, как остальные, он может не воспринимать ее всерьез. Она способна порвать его учебники или окатить водой из крана, но в остальном она безобидна.       – Неужели так сложно – просто поговорить со мной! – взмолилась Миртл. – Угрюмая волчья башка! Расскажи, какие новости! Я же ничего не вижу за пределами этого туалета!       – Замолчи.       Она поразительно быстро затыкалась, лишь капризно поджимала губы. Дилану и в голову не приходило, что ей просто нравились эти игры – пускай и, если бы можно было выбирать, она бы предпочла общество кого угодно другого этому немногословному третьекурснику.       Он лежал на полу, уставившись в потолок, долго – пока не затекла шея, не заболела спина. Если повезет – и его книги и тетради, оставленные в главном зале не растащат и не утопят в яме с компостом в теплицах профессора Травологии, – он заберет их после ужина.       В гостиной Слизерина он наткнулся на двух парней, тех самых, что сидели днем на уроке профессора де Блан.       – Дилан! – окликнул его незнакомец с каштановой лохматой головой. – Постой.       Дилан Вермиллион замер у входных дверей, он меньше всего ожидал, что его заметят, а тем более – чего-то от него захотят. В помещении было безлюдно, тусклый зеленоватый свет не добавлял уюта, студенты давно разбрелись по своим комнатам, даже никто вяло не играл в магическую настолку на диванах у камина.       Парень приблизился, его светловолосый приятель остался стоять на месте, лишь поднялся с кресла.       – Твои учебники. На ужин ты за ними не вернулся, мы решили принести их сюда и отдать лично в руки.       Дилан опасливо покосился на протянутую стопку тетрадей и книг, невольно отступил к нише под гобеленом сцены средневекового убийства единорога, будто собирался сбежать.       – Спасибо, – буркнул он после паузы.       В чем подвох? Парень выглядит дружелюбно, на бледном лице легкий румянец, на щеках ямочки, на заостренном носу – веснушки. Дилан смотрел на него в упор, тот еще больше улыбался, терпеливо держал на вытянутых руках вещи.       – То, что мы выглядим странно, это так надо, – наконец сказал он. – Я Аллекс. Это Уильям, – он обернулся на мгновение. – И мы тоже считаем, что большинство наших однокурсников придурки, поэтому мы тебя прекрасно понимаем.       Дилан не знал, что ответить. Кто они такие? Если преподаватели позволили им спокойно посещать занятия и находиться в гостиной Слизерина, значит, все, действительно, в порядке.       Какое ему до этого дело?       Дилан кивнул, забрал книги и тетради, тут же попятился в сторону комнат, ощущая на себе пристальный взгляд – словно Аллекс и Уильям хотели его о чем-то спросить, но не решались.       Когда он вошел в спальню, желудок протяжно взвыл от голода.