Дурацкие моменты

      — Кто первый до того дерева, у того целый год будет успешным!       Дима срывается с места и несётся так, будто от только что сказанного изменится вся его жизнь. Даже не просто изменится — перевернётся с ног на голову.       — Если напишу на «четыре», значит меня не будут спрашивать неделю.       Упорно гадает на повседневных вещах, пытаясь предопределить будущее.       Олегсей Душнов — вот уже несколько месяцев его сосед, — человек, который не любит впустую тратить своё время. Конечно, на Димино поведение он только закатывает глаза. Какие ещё «испытания на прочность?» Недоказанные глупости. Для него имели вес только факты. Всë остальное тлело в мусорке рядом с рабочим столом. Олежа — аналитик, поэтому для него правда есть правда. Ни шагом влево, ни шагом вправо.       Нет, Олежа не верит ни в какие «испытания судьбы». Но когда Дима рыдает с завываниями, правда значения не имеет.       По легкомысленной улыбке и не скажешь, какие мучения Побрацкий носит с собой в душе. Чтобы не мешать окружающим, он прячет недовольство, срываясь в двести тринадцатой комнате. Только вот трудно привыкнуть, что ты уже давно не один.       Однажды Дима пришёл и расплакался прямо перед Душновым. Сказать, что это удивительно для Побрацкого — не сказать ничего. Но сосед вроде возмущаться не стал…       Дмитрий снова прячет лицо в ладонях, сидит на краю кровати молча, потому что нет сил. Олежа отчаянно мечется от колен Побрацкого к открытому окну, пытаясь придумать что делать дальше. Приносит пакетики с носовыми платочками, кружку с водой. Поглаживает по голове, прикусив губу.       Это больно видеть, а сделать нельзя практически ничего. Разве что наплести с три короба про всякие «чекпоинты», которые Дима обязан пройти, потому что иначе «хэппи энда» не достичь. Он в судьбу не верил от слова совсем, но для Димы это самое легкое и, к тому же, понятное объяснение. Олежа мог бы чувствовать превосходство, убеждая соседа в том, что фатум на то и фатум, иначе никто из людишек не достигал бы Олимпийских высот в течение своей короткой жизни. Но ощущается только облегчение, когда Побрацкий убирает ладони от лица, и с надеждой глядит на парня из-под густых бровей.       « — Судьба? Правда судьба? — спрашивает.»       «Для тебя хоть карма,» — так и порывается сказать Олежа. Совсем уж странное мышление для него.       — Я уверен, что ты избранный. Иначе, давали бы тебе такие испытания?       — Действительно, — для Димы звучит логично.       — Так что давай, собирай сопли в кулак — и вперёд, к Нирване!       Душнов стоит на коленях перед Побрацким, успокаивающе поглаживает его руки.       Дима шмыгает носом. Вера в нëм крепнет с каждой секундой. Он распрямил плечи и пытается ровно дышать.       — Спасибо, Олеж. Неужели судьба тебя ко мне послала?       Дима улыбается.       — Дурак, — ворчит Олегсей, смущаясь. — Даже тут нашёл, как подкатить.       И не поймёшь: что он этим хотел сказать? Что ни день, то комплимент. Может, он так проявляет свою признательность? В таком случае, Олежа спокоен: его собственные слова, особенно такие антинаучные, стоят настоящей симпатии к человеку.       На секунду хочется уловить особый «знак» в зелёных глазах. (Олежа с усмешкой поздравляет себя, что начинает и сам верить во всякую чушь. Но Димин взгляд всë-таки ловит. Побрацкий почему-то не отводит глаза слишком долго.)       Опомнившись, Душнов встаёт, отряхивая штаны.       — Всë, бегом умываться, фаталист.       Дима подскакивает с кровати, прихватив испачканные салфетки, и выходит за дверь.       Душнов опускается на стул с тяжёлым вздохом. Перед его глазами название реферата: «Фатализм в русской литературе XIX века как жанр, влияющий на людей.»       Перед тем, как начать писать, парень ненадолго отдаётся наивным мыслям: что, если теперь «судьба» на их языке будет означать «любовь»? Стоит непременно спросить у Побрацкого.