Мир умер

      Рейниру колотит крупная дрожь: вода заливает палубу, Кристон Коль судорожно мечется из стороны в сторону, а стук собственных зубов заглушает рой несвязных мыслей.       Холодно.       Как же ей холодно и мокро.       Дядя по случаю ее возвращения устраивает теплый прием — встречает на Караксесе прямо у начала Черноводного залива, взлетает так высоко, что заслоняет ей солнце, и Рейниру отбрасывает в давние воспоминания. Его дракон, как и в дни восстания, отливает кровью, а он снова в доспехах, в полном боевом облачении, объяви сейчас войну, и он уже готов повести войска. Дядя пикирует на три их несчастных корабля, крыло Караксеса мажет по воде, и все они — промокшие до нитки, как утопленные котята.       Но государь не топит — он предупреждает.       Рейнира прекрасно видит его косой взгляд, пронизывающий до костей. Посланный исключительно ей. Не нужно обладать большим умом, чтобы понять: дядя уже знает, что случилось в Дорне.       — Ты выйдешь замуж в следующем же году, — тот разговор, короткий и бескомпромиссный, Рейнира запомнила во всех деталях: привычный ночной визит, Деймон, застегивавший штаны, и она, пытавшаяся, как и всегда, взять себя в руки. — Ты умная девочка, Рейнира, — он погладил ее по щеке, по-отечески поцеловал в лоб, пока она молча смотрела на него обреченным взглядом, — ты знаешь, что будет за непослушание.       И с того момента началась нескончаемая череда смотрин: десятки лиц, совершенно смазанных, иногда удивительно убогих, и в глазах у каждого — ничего, кроме безграничной тупости. Кроме желания еще ближе подобраться к государю. Рейнира не была удивлена, узнав, что дядя позаботился обо всем заранее. Единственное, чего она не ожидала, так это благосклонно предоставленного ей права выбора.       — Не понравился? — все, что он спрашивал у нее, когда она возвращалась к себе после тяжелого, утомительного дня, и его голос был пропитан непередаваемой издевкой. Иногда Рейнире казалось, никакого замужества не будет: просто дядя снова решил с ней поиграть.       Она отзывалась по привычке угрюмым эхом:       — Не понравился.       — Если ты будешь тянуть дальше, милая, — он говорил приторно-сладко, пытаясь не спрятать, а лишь подчеркнуть угрозу, — мужа тебе я выберу сам.       И дядя действительно выбрал:       — Ты завтра же отправишься в Дорн, Рейнира. Тебя сопроводят три корабля — Сиракс останется здесь.       В таком поспешном решении вины принцессы не было — просто переговоры с Дорном в очередной раз провалились, а государь оказался в шаге от войны, которая была совершенно не к месту.       Деймон не мог сказать, что эта ситуация ему нравилась. В общем-то, в своей жизни он питал вежливое, но беспощадное презрение всего к трем вещам: бездействию, бюрократии и женитьбе — и по воле судьбы был обязан заниматься всем этим сразу. Но он понимал, брак Рейниры — вопрос даже более политически значимый, чем его собственный, и, если говорить откровенно, союз с Дорном — вещь далеко не глупая. Но что-то не давало ему покоя, противно скреблось внутри: Деймону совершенно точно не нравилась мысль, что Рейнира будет далеко от столицы. Что ее дети не будут Таргариенами в том самом полном смысле, который ему нужен. Деймону просто не нравилось, что это в одно мгновение спутало ему все карты.       Но все, что ему оставалось, — посадить племянницу на корабль, сопроводить ее тяжелым, задумчивым взором, вкрадчиво шепнуть на ухо:       — Не натвори глупостей.       И она их натворила. Даже в большей мере, чем он мог бы себе представить.       — Ваше знакомство с юным дорнийским принцем прошло более, чем удачно, я верно понимаю?       Дядя уже в ее покоях. Он стоит к ней вполоборота, но его лицо едва ли можно разглядеть за крылатым шлемом: Рейнира не видит его глаз, но она замечает, как тонкие губы растягиваются в ужасной усмешке, в зверином оскале.       Рейнира мнется на одном месте, не зная, какой ответ сейчас будет наиболее верным, наиболее безопасным, и молчит, заведя руки за спину, остервенело теребя бархат дорожного платья. Ей хочется провалиться сквозь землю, она поразительно плохо сносит тяжелое дядино молчание и с совершенно нескрываемой досадой осознает, что не считает себя виноватой. В конце концов, он сам решил выдать ее замуж.       — Принц дорнийский пришелся мне по душе.       — По душе? Раз он пришелся тебе по душе, ты решила вести себя подобным образом? Я воспитывал наследницу, а не бордельную шлюху! — Деймон оказывается рядом с ней в одну секунду, выплевывает букву за буквой, словно швыряет в нее мокрую тряпку.       Государь не церемонится — он в ярости, Деймон пылает ненавистью почти что осязаемо: он шипит ей прямо в лицо, и его глаза искрятся неподдельной злобой. В пылу он замахивается на нее, не успевая дать себе отчета в том, что делает, но чувствует ребром ладони холодные потоки воздуха и мажущие по коже белые пряди волос племянницы. Хлесткий удар по девичьей щеке густеет под потолком комнаты, клубится в темноте, звенит словами советников в его ушах:       — Государь, они поладили. Можно сказать, что были близки… Чуть больше, чем полагалось.       Больше. Чем. Полагалось.       О, Деймон сам себе удивляется: как же поразительно его самообладание в некоторые моменты! Чего только ему стоило дождаться ее приезда и не разгромить всю Королевскую Гавань. Не полететь на Караксесе прямо до Дорна и не сжечь все дотла, до углей, до голого пепла.       Рейнира не знает, куда себя деть: под пристальным разгневанным взглядом ярких глаз она прикладывает к горящей щеке ладонь, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       — Государь, я… В наших действиях не было ничего предосудительного. И я… Я…       — Что вы делали? Отвечай мне! — он нетерпеливо перебивает её, рявкает, как собака, встряхнув за плечи, и Рейнира словно получает еще одну хорошую пощечину. Она вздрагивает, замолкает, опустив голову.       И едва ли не идет трещина, когда массивный кулак врезается в стену, прямо рядом с ее головой. Он смотрит в ошарашенные, слезящиеся глаза Рейниры, и желание вырвать их закипает в нем слишком быстро.       — Мы… мы поцеловались.       Он отстраняется от неё. Возвышается над Рейнирой, над причиной всех своих бед, и его трясет от ее растерянного взора, от раскрасневшихся щек, от нервно покусанных губ.       Еще сильнее Деймона трясет от самого себя: ему так нужно было выдать эту несносную девицу замуж — по множеству причин, от политических до сугубо личных, но теперь Деймон жалеет о своей затее бесчисленное количество раз.       Деймон не без раздражения осознает, что зашел слишком далеко. Но он ничего не может с собой сделать. Он ничего не хочет с собой делать. И с ревностью мешается горечь досады: как отвратительно осознавать, что твоя вещь ускользает из твоих рук по твоей вине!       Еще отвратительнее — быть пойманным в собственную ловушку. Когда он принимал решение о ее замужестве, им руководили холодная прагматичность и небольшая доля праздного веселья. И он с нескрываемым наслаждением наблюдал, как Рейнира мучилась тягостной ношей предстоящего выбора, как пугали и отвращали ее потенциальные женихи, по правде, Деймон уже предвкушал нескончаемые мольбы о помиловании, но ситуация осложнилась банальной необходимостью заключения мира.       Деймон терпеть не мог заключать с кем-то мир на унизительных условиях. Еще сильнее он не мог терпеть расставаться со своими вещами.       Осознание поражения беспощадно ударило ему в голову. Он заходится в приглушенном, полубезумном — почти что яростном — смехе.       Рейнира озадачена его резкой сменой настроения, его отчего-то улыбающимся лицом: он скидывает с себя шлем, всей пятерней небрежно поправляет волосы, и подходит к ней вплотную, нависает хищником сверху. Рейнире страшно шевельнуться лишний раз — у дяди взгляд больной, лихорадочно блестящий, он ведет пальцами дорожку вниз, от ее подбородка к шее, отчего она делает невольный шумный вдох. Она инстинктивно отворачивает от него голову и тут же жалеет об этом.       Принцесса давится воздухом, заходится в хрипах, когда его пальцы ложатся на бледную шею, сжимая до хруста позвонков. Резкий удар головы о стену, сдавленный вскрик, и Рейнира на ватных ногах сползает вниз. Ее бесит собственное бессилие и то, что она получает очередную порцию издевательств за сватовство, организованное им самим.       Она уже готова встретиться с полом, по правде, ее это даже устраивает, но грубая хватка Деймона вздергивает ее и припечатывает к самому углу. Отрезает все пути к возможному отступлению. Дрожащие пальцы смыкаются на мужском запястье слабым, едва ощутимым кольцом, будто это может ей помочь.       — Тебе не хватало моих поцелуев, что ты позволила ему воспользоваться тобой? — он дышит ей прямо в шею, обманчиво нежно мурлычет в ухо. — Принц дорнийский… Не забывай, принцем его сделал я. До этого он был паршивой овцой.       Неожиданно возмущение в ней берет верх: по правде, Рейнира была полна мрачного ожидания. Ей нужно было это замужество как единственное спасение от нездорового влечения. Когда дядя решил отдать ее не за какого-нибудь местного лорда, а за дорнийского принца, ее внутреннему ликованию не было предела. Чем дальше от столицы, чем дальше от дяди — тем лучше. Тем намного-намного лучше.       Но ей стоило бы догадаться, что больное сознание государя не позволило бы ей сделать и шага в сторону.       — Он… мой жених, государь, — решительно заявила она, остервенело впиваясь в его руку ноготками, пытаясь вырвать себе еще хотя бы один глоток воздуха.       Деймон скидывает ее руку с себя со всем имеющимся в нем отвращением: ему кажется, с яростью в нем закипает кровь. Он дергает ее на себя, он не обращает никакого внимания на ее прерывистое дыхание, на протестующие возгласы, и, развернув, вдавливает лицом в стену. Заставляет прогнуться в пояснице.       — Думаешь, я не понимаю, что ты задумала? — он шепчет, словно обезумевший, куда-то в пустоту, быстро задирая юбки ее платья и грубо раздвигая ей ноги. — Ты думаешь, принц дорнийский — твое спасение? О, Рейнира, — он по-отечески тепло смеется, словно разговаривает с неразумной маленькой девочкой, целует ее в висок, скользит пальцами по внутренней стороне бедра, с огромным наслаждением чувствует, как шумно она дышит, как старается спрятать от него наворачивающиеся слезы, — как же ты поразительно наивна! Разве ты не думала, что ему это не нужно? Не забывай, брак с тобой — большая политическая выгода, но на этом все. Поверь мне, принцу дорнийскому абсолютно все равно, что твой родной дядя сейчас поимеет тебя. Если это принесет ему выгоду, он отдаст тебя даже дикарям. Сколько еще тебе объяснять, что ты нужна только мне?       Сколько еще ему говорить, что он не позволит остальным желать ее?       Рейнира с трудом кидает на него через плечо мертвенный, совершенно разбитый взор. Как так у него получается выбить из нее весь гнев, всю решимость одним лишь словом, одним напоминанием о том, что она в целом свете никому не нужна? В ее голове проносится нездоровое чувство ностальгии. Еще ребенком она слушала, как он говорил ей это сотни раз.       И сотни раз она соглашалась с ним.       Деймон секунду наблюдает за ней. Смакует разбитую беспомощность. Медленно захватывающее ее отчаяние. Но Деймон отдает ей должное: каков же был порыв! И совершенно не ее вина, что это ничего ей не дало. Он не устает поражаться сам себе — как ловко в одно мгновение он может перевернуть ситуацию! Всего лишь надавить на несколько ее болевых точек.       О, Рейнира сильно разозлила его, решив уйти из-под контроля. Так Деймон еще и милостиво предоставил ей такую возможность — непростительная ошибка. И видят боги, он не выместил на ней и малой доли своего гнева!       Однако он понимал, ярость и унижения — не самое худшее.       Самое худшее — когда мучитель сменяет гнев на милость.       Деймон отрывается от нее. Чинно расправляет задранные юбки, приглаживает волосы, он разворачивает ее к себе и аккуратно стирает со щеки влажный след. Рейнира украдкой бросает на своего дядю шокированный взгляд: его лицо спокойно и сосредоточено, он чуть нахмурен, его губы сжаты в плотную линию и глаза едва прищурены, словно он разглядывает какой-то важный государственный документ.       — Моя милая, маленькая племянница… — он выдыхает ей с сиплым страстным сопением прямо в ухо, позволяя пальцам зарыться в ее спутанные волосы — жест, исполненный непередаваемой нежности и жесткого контроля. — Как восхитительно ты теряешься в собственных противоречиях! Впервые вижу, чтобы человек так неистово сопротивлялся своим порокам. Как же по-геройски глупо стремиться выйти замуж за другого, чтобы избавиться от влечения. Разве ты не знаешь, что этим еще сильнее возжелаешь меня? Не ври себе, Рейнира, у тебя это очень плохо получается.       У Рейниры получается отвратительно: ей хочется кричать ему в лицо, облачать его во лжи, доказывать всеми способами ничтожность его суждений, но одновременно с этим она трепещет от каждой секунды происходящего. Зачем он это делает, когда у нее почти что получилось уйти? Когда он сам почти что отпустил ее.       Рейнира плотно сжимает губы, когда дядя наклоняется к ее шее. Старается сдержать надрывный всхлип, но все тщетно. А Деймон же плотно прижимается лицом к ее виску, горячо выдыхая:       — Разве будешь ты реагировать хоть на кого-нибудь так, как реагируешь на меня?       Нет — и это знали оба. Как минимум, потому что никто другой в мире не изуверствовал над ней так, как он.       — Тебе, должно быть, обидно, — резонно замечает он, и его язык проходится по миниатюрному ушку. — Мне бы, по крайней мере, было. Такой риск — и все зря.       Его свободная рука вновь бесцеремонно очерчивает ей ноги, грубо дергает застежку на поясе, и платье — совершенно бесполезная конструкция — оказывается на полу. Пальцы государя соскальзывают между ног, поглаживают внутреннюю сторону бедра, и Рейнира обескуражено дергается, сжимает ноги, только загоняет себя в ловушку — оказывается прочно зажата между стеной и Деймоном.       Но она цепляется непослушными пальцами за его запястье. Старается слиться со стеной. Ее сердце заходится в учащенном ритме, а в горле застревает надрывный вопль — только не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда она пытается все прекратить. Все закончить.       Деймон с явным неодобрением сильнее дергает рукой, двигаясь в сторону ее промежности. Рейниру охватывает паника: она цепенеет и только сильнее сжимает ноги и обхватывает его руку, не позволяя его ладони двинуться дальше. Она говорит, едва разлепляя губы, почти что шепчет ему в рот, задевая Деймона влажными ресницами:       — Нет…       — Нет? — вкрадчиво переспрашивает он.       — Нет.       Рейнира с практически остановившемся от страха сердцем следит, как его бровь медленно вздымается вверх. Его лицо каменное, совершенно непроницаемое, но она замечает, как в ярости подернулся уголок его губ, как едва заметно прищурились глаза.       — Ты отказываешь мне?       — Я… Я просто… Понимаете… — она теряется в собственных словах, прикладывая огромные усилия к тому, чтобы взять себя в руки. — Я скоро выйду замуж, государь. Как бы ко мне ни относился муж, я не хочу запятнать его честь. И свою.       Кажется, Рейнира совершила необратимое. Непоправимое.       — Ах, значит, свою честь? — с наигранным спокойствием интересуется Деймон. Рейнира опасливо поднимает на него взор: если бы она знала его несколько хуже, она бы решила, что его терзают искренние переживания. Но Рейнира понимает, что и его приподнятые брови, и рот, принявший аккуратную и озадаченную форму маленькой «о», и весь его вид — живое воплощение гнева, чистой ярости.       Он резко хватает ее за волосы, так что Рейнира от неожиданности не успевает скрыть болезненный вскрик. Он запрокидывает ей голову, и совершенно одинаковые фиалковые глаза встречаются друг с другом. Деймон бешено выплевывает ей в лицо:       — Свою честь?! Твоя честь была растоптана тобою же в тот день, когда ты добровольно отдалась мне! О, Рейнира, что бы принц дорнийский сказал тебе о твоей чести, знай он, что я с тобой делаю! — его рука вновь совершает короткий рывок через сдвинутые бедра, и ладонь накрывает промежность, начиная грубо играть с чувствительными точками.       Рейнира цепляется ногтями в его бледную кожу, стараясь удержать надрывные всхлипы.       — Как же ты порой забываешься! — продолжает он, облизнув пересохшие губы. — Я спас тебе жизнь, я воспитал тебя, я обучил тебя! Я сохранил тебе титул, я оставил тебя в замке, и что же я получил в ответ? Предательство?! Я думал, ты все уяснила, — другой рукой он цепко хватает ее за лицо. — Но, видимо, тебе нужно объяснить еще раз: никакие мужья не смогут отнять тебя у меня! Ты была и все равно будешь моей!       Рейнире не остается ничего другого, кроме как послушно кивнуть. Дядино лицо расплывается в ее глазах: она бесшумно глотает слезы, вся ее напускная холодность и верность призрачному жениху напрочь слетает с лица и разбивается вдребезги. И Деймона это только пуще заводит — вот она, та Рейнира, которой он насладиться никак не может. Маленькая и беззащитная. Совершенно разбитая его искусственными издевательствами. Но внутренне такая сильная. Такая стойкая. Единственная, способная вынести его, и пройти дальше. Пережить очередную игру.       Неожиданно Деймон толкает ее вниз, прямо на холодные каменные плиты, и Рейнира морщится, шипит, словно дикая кошка, больно ударившись локтем. Деймон наспех расправляется с доспехами и заламывает ей руки жесткой хваткой. Голова оказывается прижатой к полу.       — Мое упущение: я слишком много позволял тебе в последнее время. А вседозволенность дурно сказывается на твоем характере!       Деймон резко сдергивает с нее остатки одежды, и в лоно через силу проникает мужской палец. Рейнира беззастенчиво заливается слезами — от боли и унижения, в ее висках бьется ужас, и ей страшно, безумно страшно, когда она видит, что дядя не просто зол на нее и ее выходку, дядя вошел в бешеный разрушительный азарт.       — Я надеюсь, тебе очень больно, — с каким-то садистским наслаждением насмехается Деймон. — Боль благостно влияет на тебя: ты становишься кроткой, почтительной. Ты сразу вспоминаешь, кому принадлежишь.       Мелкая дрожь сильнее бьет ее тело от осознания безжалостной правдивости его слов: Деймон выучил ее наизусть, он даже знает значение каждого ее тяжелого вдоха и выдоха, и уж тем более Деймон знает, какой язык она понимает лучше всего. Государь в детстве приручил ее болью — и сейчас, уже во взрослом возрасте, она вполне естественно откликается на нее.       Разум Рейниры никогда не был напуган так, как сейчас, но тело, не слушаясь хозяйки, предательски отзывается на его грубые ласки. Боль и отвращение мешаются с возбуждением. Ей невыносимо смотреть на него — она его ненавидит и искренне презирает, но вместе с этим желает больше всего на свете. Она, вполне очевидно, начинает становиться влажной.       Это ужасно.       Она ужасна.              Вся эта ситуация — мерзость, низость, и Рейнира с обреченным всхлипом перестает дергаться. С силой зажмуривается и до боли закусывает губу. Она отдается на его милость, понимая, просить дядю остановиться — бесполезно, если только она не хочет повеселить его сильнее.       — Иронично, ты так не думаешь? — с некоторой издевкой интересуется Деймон севшим голосом. — С какой уверенностью, с какой решимостью ты говорила о своем замужестве и о своей преданности жениху, но посмотри на себя… Твое тело хочет быть моим. Мне стоит лишь посмотреть в твою сторону, как ты сразу же окажешься в моем полном распоряжении.       Он резко вздергивает ее за бедра, ставя на колени, и Рейнире хочется умереть на месте от такого позора. Она слышит сзади характерные звуки падающего металла, расстегивающихся штанин. Рейнира вскрикивает от резкого, грубого толчка, полностью заполнившего ее разом. И Деймон довольно скалится, заводя бешенный агрессивный темп.       Деймон просто хочет её — без лишних слов, целиком, прямо здесь и сейчас. Деймону нужно выпустить пар. Отыграться на ней за нервотрепку последних месяцев. Особенно — за эти несколько недель его переживаний из-за её самонадеянной девичьей дурости. Деймон понимает, что одних наказаний мало. Он хочет её терзаний, её непередаваемых мучений, осознания всей безвыходности положения. И в этом виновата исключительно она. Именно Рейнира показала Деймону, сколько ещё власти он может над ней взять. Что ещё в ней нужно надломить.       Но вместе с этим Деймона переполняет злорадное восхищение: спустя столько лет в ней ещё не все перекромсано, не все выжжено, не все уничтожено.       Деймон сильнее вдавливает племянницу в пол с каждым рваным толчком. Упивается её мученическим лицом, плотно зажмуренными глазами. Раскрытым ртом, задыхающимся от напора. Страдальческим глухим мычанием и болезненными стонами. Деймон не может остановиться: его свободная рука хватает её за бедро до побелевших костяшек пальцев, притягивает юное тело к себе ещё ближе.       Рейнира, кажется, прокусывает губу, а в голове звенит от пульсирующей боли внизу живота. Он слишком глубоко. Рейнире противно от самой себя, от того, что творится вокруг, — нет конца пошлым, тошнотворным хлюпающим звукам. Деймон ускоряет темп, который, казалось, невозможно было еще больше ускорить, с шумным выдохом сквозь плотно сжатые зубы тянет ее на себя за скованные запястья. Еще ближе. Еще теснее. Ее глаза ошеломленно распахиваются, и картинка перед ними плывет.       Рейнира не удерживает стон, полный боли, когда Деймон замирает в ней с глухим рычанием. Он, шумно переводя дыхание, отталкивает от себя племянницу и, застегнув штаны, поднимается, чтобы удовлетворенно рухнуть на стоящую рядом кровать. Деймон лениво скашивает взгляд на распластанное под ногами тело. Губы трогает кривая ухмылка. Он ядовито интересуется:       — Ненавидишь меня?       Рейнира дергается от звука его голоса, не смея поднять на него взгляд. Она опасливо закусывает кровоточащую губу и прижимает к груди затекшие руки. Каждое движение отзывается ужасной болью в низу живота. Только она несравнима с тем беспорядком, что творится в ее голове.       — Я жду ответа.       — Да.       Он хмыкает, превращая кривую ухмылку в оскал, — это то, чего он хотел. Чего добивался. Он бьет на поражение:       — Видимо, тебя и дальше придется держать на кортком поводке. Иначе ты забываешь, кому принадлежишь. Ты не выйдешь замуж, Рейнира. Во всяком случае, пока что. И если мне нужно будет развязать войну из-за этого, я это сделаю. Не думай, что куда-то денешься от меня, милая.       У Рейниры вновь наворачиваются слезы: она боится его, до липкого страха, до леденящего ужаса. Она нехотя поднимает на его пожирающие глаза свой затравленный взгляд. Она говорит:       — Как пожелаете.       Деймон заходится в приглушенном смехе. Он тянет губы в лукавой улыбке:       — Умница.