Апофис и Ра

      За полдня, проведённые наедине с трезвым мозгом и навязчивыми мыслями, Захра успела придумать как минимум две версии происходящего, способные зайти за вполне хороший роман из издательского дома Яэ. Только вот минул обед — гости не пришли, а каждая история продолжала жестко критиковаться. Когда солнце начало закатываться за горизонт, а лёгкие облака стали похожи на сахарную вату, в дверь настойчиво застучали. Захра, крадучись, прижимая к пояснице Джамбию, открыла дверь и сразу отскочила. Кавех держал в руках внушительную стеклянную бутылку, явно молясь Семерым, чтобы алкоголь разрядил обстановку, а стекло не полетело кому-то в голову.       Правая, рабочая рука Аль-Хайтама была перемотана от самого запястья и до плеча. Он старался не шевелиться, явно хмурясь каждый раз, когда бинты натягивались и задевали корочки. Гости молча сели на диван, выжидающе взирая на хозяйку дома.       Захру в один момент перещелкнуло, врать ведь не было особого смысла. То отношение, которого она так боялась — медленно, но верно становится пережитком прошлого. Кусанали делает всё, чтобы Пустыню приняли как полноправную часть Сумеру, чтобы все дети имели право на образование, на хорошую жизнь. К черту всё, если после всех её хитроумных планов по вытаскиванию Кавеха из полной задницы тот позволит упечь её под суд, то эта жизнь не стоила того.       Однако сил сказать хоть слово так и не нашлось, поэтому Аль-Хайтам начал первым, на удивление не кинув ни одного подозревающе-презрительного взгляда. — Помимо нас пострадал только один из матр, но несерьезно. — Он аккуратно выкладывает на стол чуть подгоревшую рукопись. — Рядом нашли работу одного из студентов, не пришедшего сегодня на занятия. Задушен в собственной постели.       Захра взяла статью в руки. Аккуратным, явно старательным почерком выведена информация о механизмах древних гробниц, на одной из страниц даже подробно начертана система. Профессиональным взглядом девушка находит вполне неплохие расчёты, но быстро останавливает себя. Захра протяжно вздыхает и делает глоток прямо из горла. Пора начинать рассказ. — Много лет назад в Пустыне была группа разбойников, называющая себя Баграми, этот шифр был придуман ими. Они специализировались исключительно на убийствах и жесточайшем насилии. — Ещё один глоток уже не так обжигает горло. — Когда я родилась, мой отец покинул их, пожалуй, с этого всё и началось.       Воспоминания кружились в голове вихрем, всплывали давно забытые образы. На кончиках пальцев ног появилась фантомная жгучая боль от раскалённого песка. Ладони будто снова были ободраны мелкими камешками. — Чтобы заработать, он уходил на месяца, возвращаясь буквально на пару дней. — Рука крепче сжимает горлышко бутылки, губы сжимаются в тонкую белёсую полосу. — Когда мне было тринадцать, мы с матерью нашли его труп на поляне, где собирали персики зайтуна. Через несколько месяцев они пришли и за нами. Матери выкололи глаза.       Настало время Кавеха хвататься бутылку. Он хорошо помнит, как целый год Захра выслушивала его тихие всхлипы по поводу тяжести жизни в его родном доме. Как успокаивающе гладила по спине, когда он рассказывал о пренебрежительном отношении отца. Аль-Хайтам в это время будто вглядывается в тонкие, подрагивающие девичьи пальцы. — Они хотели вырастить меня как оружие, имеющее куда большую мощь, чем мой отец. Ну знаете, милашка, убивающая во сне. — очередной глоток, рваный, потому что руку невозможно трясёт. — Но за полгода я смогла договориться, они сделали мне документы сиротки, выросшей рядом с деревней Вимара, и дали шесть лет, чтобы накопить связи и хоть какое-то влияние в Академии.       Кавех и Хайтам помнят, прекрасно помнят её посиделки в доме Даэны до самой ночи, круги под глазами, но неизменную тягу к саморазрушению через учёбу. Помнят, как спустя пару лет работы она наконец начала высыпаться. Секретарь ощущал всё это от неё лишь на уровне простых наблюдений, а Кавех помнил этот взгляд и напряжённые плечи с каждой их лекции.       Захра попала в тот самый «список гениев», заканчивающих обучение в Академии быстрее положенного, видимо это и стало её спасением. — Багры начинали слабеть, всё больше людей сбегали, чтобы жить хоть немного ближе к не вымершей цивилизации. Устроившись в должности, я связалась со всеми, кто перешел служить под командование Бригады Тридцати. — Бутылка пуста ровно на половину, пора заканчивать. — Шаг за шагом мы уничтожали остатки того, что могло разрушить нашу нормальную жизнь.       Солнце за окном окончательно село, и комната погрузилась во мрак. Никто не произнёс ни слова. У Кавеха перед глазами всплывали все воспоминания за эти десять лет: как он сел рядом с Захрой на первом курсе, как уговаривал вырваться хоть на один студенческий праздник, как нёс её, казавшуюся во сне такой маленькой, до общежития. Он имел полное право испытывать гнев за ложь и недоверие, но душа лишь тихо подсказывала ему, что винить в этой ситуации можно только суровую судьбу.       Хайтам видит, как Захра широко открывает глаза и сцепляет пальцы на своём запястье, как ногтями впивается в кожу и пытается принять всё происходящее. Пустыня не щадила никого из своих детей и отпустить, видимо, тоже была неспособна. Он видит, как её плечи начинают дрожать сильнее, как она сжимает губы и бьется в тихой истерике. В комнате начинает стремительно быстро опускаться температура. — Дыши. — Хайтам практически вырывает покрасневшее от острых ногтей запястье, чувствуя приятную прохладу её кожи.       И Захра начинает пытаться. Рваные, хриплые, но все же вздохи помогают. Медленно тело успокаивается, дрожь перестаёт быть такой сильной, а картинка окружающего мира вновь становится чёткой. Она, как и всегда, сжимает саму себя в ежовых рукавицах. Все во имя жизни без постоянного, поглощающего и разъедающего страха и сожалений. На стол прилетает то самое письмо с надорванными от постоянного нахождения в руках краями. — Все, кто мог отправить его, уже мертвы. — Значит это кто-то из наёмников Бригады Тридцати. — Нет. — Захра тушуется, но все же достаёт из-за пазухи джамбию с золотой рукояткой. — Насколько я знаю, никто, кроме Багров не использовал древние руны в качестве имён или прозвищ. Отца взывали змеёй, олицетворяющей смерть.       Лёгким движением девушка зажигает фонари. Помещение становится непривычно ярким, особенно на контрасте с недавним мраком. Женские ладони обхватывают кинжал, показывая выцарапанный рисунок. — За его предательство я должна была стать змеёй, приносящей хаос и пожирающей само солнце. — На лице горькая усмешка, пока другая ладонь указывает на руну из письма. Они правда похожи, но змея на бумаге кусает шар у своего хвоста. — И об этом знали только два человека, оба мертвы. — Ты в этом уверена? — голос Кавеха звучит совсем тихо, надломленно. Как ни старается, он не может взять себя в руки. — Одного я лично заперла в одном из тайных туннелей гробницы, второй был направлен под скоропостижный суд прошлого генерала Махаматры. — Значит, гробница была не самым надёжным вариантом. — Хайтам берет письмо и кладёт на один из стеллажей, педантично замечая на нём слой пыли.       Он садится обратно, а Захра приносит аптечку и с немой благодарностью меняет ему бинты, тщательно обрабатывая каждую царапинку. Кавех смотрит на это с каким-то истеричным весельем внутри. Когда их, казалось бы, самой страшной проблемой была очередная группа учёных, требующих финансирование — эти двое чуть ли не вырывали друг другу волосы, метая колкости и оскорбления, каждый раз придумывая всё более изощрённые варианты. Теперь же они молча смотрели друг на друга, зализывая раны.       Пустая бутылка отправляется на пол, а Захра приносит из кухни вторую. Они пьют молча, молча остаются и молча засыпают на одном, очень маленьком для троих диване. День был слишком тяжёлым, но дальше не будет легче.