differentia.

Участок по делам вампиров находится в соседнем здании центральной полиции. Строения соединены между собой стеклянным, полностью прозрачным коридором. Прогуливаясь по нему от одного здания к другому, можно рассмотреть тренировочную площадку, уголок для курящих и парковку. Здесь можно проветрить голову от накопившихся дел и мыслей вокруг них. Для обычных же копов этот коридор — надежда на спасение в случае, если буйные и сверхсильные задержанные соседи решат вырваться на волю. Предусмотрен специальный протокол действий, ввиду которого коридор в случае побега закрывается специальным шторами, а само помещение наполняется газом из эхинацеи, которая губительна для бессмертных. А ещё, судя по камерам, некоторые из них буквально молятся, когда приходится преодолевать этот тяжёлый путь в мир преступлений, связанных с теми, кого недружелюбно называют "кровососы". За окнами сейчас бурлит весна. Каждый второй уже строит планы, как выбраться из городской шумихи куда-нибудь на побережье. Но долг держит в стенах серого цвета под аккомпанемент непрекращающихся телефонных звонков. Полицейские не любят наведываться к соседям. И каждый раз подбрасывают монетку, определяя жертву-посла. Когда кто-то из агентов оттуда приходит к ним, все изображают спокойствие. Старые волки правопорядка, конечно, привыкли и не боятся пропустить стаканчик кофе из автомата с одним из них. Новичкам обычно, наоборот, интересно слушать байки о поимке кровожадного вампира. Но в отделе работают не только люди, но и вампиры, готовые помочь людям в борьбе с сильными. И стоит одному из них переступить порог, как у некоторых пробегают мурашки по затылку. Это всё выглядит театрально. Напускное спокойствие, сжатые челюсти, перешёптывания, которые те прекрасно слышат, но делают вид, что нет. Союз людей и вампиров укрепился с годами, и для этого мирного сосуществования было создано много организаций для контроля обеих сторон. Так для дел, в которых фигурируют преступления вампиров против людей, был создан специальный отдел под командованием капитана Ризли. Он же и занялся отбором людей в него. Мужчина отказался от крайности и предрассудков участия исключительно вампиров. Якобы только они способны ловить себе подобных. Он отмахивается до сих пор и, как гордый отец своеобразного кружка по расследованиям, рассказывает, как люди в отделе достойно дают отпор. Он до сих пор активно набирает людей в следователи, оценивая их навыки и способности. Раньше это называли издевательством, но сейчас это — яркий пример совместной работы на благое дело. — Опаздываешь на собрание, — ворчит Мона. Её волосы заплетены в широкую косу, над правым ухом видно карандаш — одна из привычек и предусмотрительная заколка на крайний случай. На ней надета привычная юбка-карандаш и чёрная блузка с прозрачными вставками. Как в таком наряде ловить преступников, никто не знает. Как и не знают, как не опускать взгляд на её декольте. Правда, всё заканчивается тем, что мужчины вспоминают о её кровожадной сущности вампира и сразу начинают вести себя сдержаннее. Мона же сторонница эстетики во всём. Она первая встречает коллегу в этом самом коридоре. — Минута в минуту, — Кавех бьёт по экрану часов на запястье, показывая девушке ровно 10:00. В руках его подставка для кофе с тремя стаканчиками. Его делают в паре шагов от участка. Там каждый час неофициальное собрание всего участка за вкусным чуррос и напитками. — Надеюсь, в этот раз сладкий латте, — девушка берёт один из предложенных стаканчиков. — Нужна же хоть какая-то радость в этом здании, – Кавех предпочитает умолчать о том, что вампиры, к коим она относится, едва различают вкус человеческой пищи. Уставшая Мона не посмотрит на закон и точно сломает лицо, которое подумает над ней подшутить. — Ризли с утра не в духе. Распинал всех с порога. — Стресс, — понимающе отвечает Кавех и пропускает вперёд напарницу в отдел. Одноэтажное небольшое здание. Отдельный офис здесь только у капитана. Столы остальных стоят по всему залу на небольшом расстоянии друг от друга. Здесь также имеется небольшая комната для допросов и что-то вроде классического обезьянника, только с усиленными серебряными балками. Кабинет для переговоров совсем небольшой, но их здесь всего десять активных работников вместе с руководителем. Рабочие места, как и кабинет главного, были пусты. К этому времени все собрались за круглым столом в комнате с проектором. Опоздавшего встречают суровыми взглядами на дверь и нервным постукиванием пальцев. Капитан Ризли очень серьёзно относится к собраниям. Особенно когда папки с делами каждое утро вырастают у него в ужасающей прогрессии. У него не хватает сил даже на ругань. Его барабанная дробь по столу заканчивается, как только Кавех и Мона занимают места за столом. Полумрак в комнате рассеивается светом включенного экрана за спиной главного. — Начну с хорошего, — без намёка на радость в голосе начинает вампир. — Дело по нашей любительнице кукол закрыто. Её наконец передали суду вампиров, вина доказана. Кадзуха хорошо отработал. Да и все вы молодцы. А что касается плохого, — мужчина окидывает взглядом стопку дел возле себя. — В остальных наших делах мы никуда не продвинулись. Происшествий с вампирами было много. Не сказать, что больше, чем у людей. Но немало для их ответственного участка. Нередко оказывалось, что виноватыми оказывались простые люди, и лишний груз отдел сбрасывал полицейским. Но это было одно из десяти дел. Задача не становилась сильно проще. — Вчера снова пропала артистка. В этот раз театр юного зрителя, — на экране появилось фото молодой девушки. — 23 года, Цукемичи Кеко. Год назад выпустилась из актёрского колледжа. Пара провальных проб и работа в детских постановках. Светилась мало где. Семьи нет, возлюбленного тоже. Очень много времени отдавала работе. Буквально жила на ней. Родители детей из театра были от неё в восторге. В общем, божий одуванчик. — Лёгкая добыча, — подаёт голос упомянутый ранее Кадзуха. — Разве наш любитель искусства не любит дам высокого ранга? — Она и впрямь выбивается из общего списка, — поддерживает коллегу Мона. Она поглаживает кончик косы, рассматривая лицо девушки на экране. — Предыдущие жертвы были известны, популярны. Куча фанатов, разгульная жизнь, поклонники. Здесь же из общего только род деятельности. — Сбавил темп? — Он мог с неё начать, но не закончить. Это уже пятая девушка по делу театрала. Дело театрала было заведено полгода назад. Всё началось с исчезновения актрисы Линетт. Юное дарование, девятнадцать лет. Но на экране начала маячить еще с ранних восьми. Отец был известным сценаристом, а мать — костюмером. Утончённое лицо не раз украшало билборды города. После нее пропала Аямэ. Она начала сверкать на последних курсах обучения. Звезда музыкальных клипов. В день исчезновения должен был быть первый день съёмок в крупном проекте. Но на площадку она не явилась. Третья жертва – Наоки, звезда рекламы. Контракт с брендом парфюмерной компании, жених певец. Жизнь бурлила красками. А четвёртая Юкико продолжала семейное актерское дело и была звездой исключительно театра. Старшее поколение восторгалось ее талантом. Исчезновения происходили с периодичностью в месяц. Работа чистая. И ничего странного в жизни ни одной из них не происходило. Никаких проблем, новых знакомств или перемен, кроме новых ролей. Почему же дело досталось именно их отделу, а не полицейским? Тело единственной Наоки нашли в одном из театров. Уборщику открылась ужасающе прекрасная сцена: тело неестественно сидело в большом количестве букетов за пианино. Оно было полностью обескровлено и покрыто укусами. Продвинуться за это время никуда не удалось. Пресса и поклонники давят ежедневно на органы власти, требуют тщательного расследования и сеют больше паники, чем сами происшествия. Делу это никак не помогает. В участок приходят десятки писем от безумных, выдающих себя за театрала. На первые три агенты еще реагировали, но потом осознали, что в этом деле нужно быть избирательнее. За месяцы работы проверить успели всех причастных к съемкам, проектам, кастингам. Везде было глухо. Ризли испытывал праведный гнев. Втайне каждый надеется на еще одно тело, дополнительную улику, но Наоки остаётся единственной найденной. — Суть сохраняется — актриса. Возможно, захотел чего-то нового. — Пора бы нам уже понять, ради чего они вообще ему нужны! — рявкает капитан довольно неожиданно. Это не злость, а усталость. Каждый это понимает, потому не ощущает отторжения к бурной реакции. Ризли имеет спокойный нрав. Редко наседает на работе, не торопит. Он сам вампир и знает, какими изощрёнными и хитрыми могут быть эти существа. Но над душой, если такова имеется, стоит начальство. И там требуют повышение раскрываемости. Особенно дел, которые на слуху непозволительно долго. — Он может быть обычным фанатиком, ценителем искусства. Видит девушку на экране или на сцене и думает — она та самая. Может быть коллекционером, что тоже исключать нельзя. Но из этого подозрения выпадает Наоки. Коллекцию создают для себя, а не для общего обозрения. Тем самым он потерял один экспонат. Выводы Кавеха слушают внимательно. Большая часть этого дела лежит на его плечах. У него хорошо получается анализировать убийц с пристрастием к инсценировкам, с извращённым почерком. На первом году в отделе он раскрыл несколько дел подобного рода. В одном из них жертв шрамировали в честь известных картин, а второй убийца был фанатом архитектуры и заменял статуи в городе на тела. Кавех умеет залезать в головы извращенных маньяков. Но процесс всегда занимает много времени и моральных сил. Как и все в отделе, он не может себе позволить быть зацикленным только на одном расследовании. Поэтому сосредоточиться сложно. Ризли Келии возлагает на него большие надежды и напоминает об этом часто, явно не осознавая, что едва ли помогает тем. Вера вампира в силу человека противостоять вековым умам воодушевляет. — Подобные исключения в системе серийников могут быть промахами. А промахи всегда оставляют улики. Что-то в Кеко сделало её достойной искушённого вкуса. Или был другой триггер. Если найдем его, то сможем обнаружить связь и с другими. — С каждой новой жертвой он совершенствовался в том или ином навыке, — Кадзуха делает глоток кофе, взятого из подставки, прежде чем продолжить. — Значит, здесь тоже был для него новый вызов. — Я сегодня займусь её квартирой для начала, — подытоживает профайлер, делая несколько заметок в телефоне. — Что-то ещё? Собрание заканчивается через час. Список дел у каждого следователя увеличивается на десяток пунктов. По многим преступлениям успели появиться или новые улики, или ненавистные тупики. И так проходит каждое утро в отделе. Поэтому Кавех и приносит всем желанный стаканчик кофе. Подбодрить коллег, на которых нет лица, стоит сесть за своё рабочее место. В первые минуты вне зала совещаний всегда висит тишина. Каждый анализирует свою работу и самую малость разочаровывается в своих силах. Но никто не говорил, что будет просто. В любом, даже самом простом полицейском участке тоже летают папки и сгорают нервные клетки. Так что жаловаться здесь некому. Кавех сразу начинает изучение личного дела Кеко. Присаживается за свой стол, полный всякого хлама в виде газетных вырезок, бумажных стаканчиков вчерашнего кофе, фотографий с мест убийств и исторических справок о вампирах. В родном хаосе он быстро настраивается на рабочий лад: друзья, коллеги, работа Кеко. Фотографии с выступлений, запись с проб. Школьные записи и упоминания родителей, которые погибли в авиакатастрофе несколько лет назад. Девушка вела замкнутый образ жизни, с головой ушла в карьеру. Путь к прожекторам славы был тернист... Амбиции перекрывало смущение. Желание добиться большего боролось с мнением, что есть кто-то достойнее и сильнее её. Скорее всего, она всегда уступала даже в мелочах, не имея стержня отстоять грамм своего мнения. Конечно же из доброты к людям. У нее были отличные оценки в школе, но подать документы в хороший вуз так и не решилась. Сама ее внешность была залогом успеха на экране, но на пробах она заикалась и много извинялась. Заметно боялась камеры. Это уже большой барьер для работы на экранах. Кеко делала шаги, но отступала при первых же трудностях. Внушали ей это родители? Возможно. Или собственная неуверенность связана со злыми детьми в школе? Сейчас тяжело узнать, но корни всего у каждого в детстве. Для искушённого театрала она была слабой. В ней не было огня. Кеко не из породы муз. Даже доброта не вдохновляет, если не имеет под собой поступков. Уступки во благо здесь не котируются. Предыдущие жертвы наверняка знали себе цену. Их подпитывали подписчики, всеобщее обожание, коммерческие предложения. Если один из мотивов театрала это желание обладать лучшим, то Кеко — большой промах. Гурман ради эксперимента никогда не будет пробовать фастфуд, если изучал и вдохновлялся долгое время ресторанами категории Мишлен. Скорее, будет ощущать отвращение к подобному. Кеко для него грязь, а не искусство. Не муза, а позор эталона женской красоты и силы. — Когда мы нашли тело Наоки, ты не спал двое суток. И это никому не помогло. Стол Моны располагается напротив в четырех шагах. Она вампир, а еще — трудоголик. Любит ловить своих же. Мало с кем болтает на темы не о работе. Не любит вести дела в паре, но при этом хороша, как наставник. Она часто даёт советы человеческой части отдела по борьбе с вампирами. Ненавязчиво и с легкой долей преподавательского духа. Мона делает это со шлейфом равнодушия, но заметно, как ей нравится быть полезной для других, быть знающей в чём-то больше остальных. — Не перегружай себя снова, — продолжает девушка, включая компьютер. — Нужно подойти с холодной головой или оставить новое исчезновение на время. Ты постоянно изводишь себя, стоит новой зацепке проявиться. А потом быстро выдыхаешься. — Ты меня поддерживаешь или наоборот? — Кавех выдавливает улыбку на тонких губах. — Повышаю трудоспособность, — безапелляционно отвечает девушка. Мона первое время работала по делу театрала на этапе его возникновения. Но через две недели, после второго исчезновения, на ее голову упал убийца из чащи — тоже подвисшая папка, которая чуть ли не ежедневно пополнялась новыми телами с разным сроком разложения. Трудность данного следствия заключалась в объединении тел в одну категорию. В парке мог орудовать как серийник, так и случайный убийца, решивший, что это место идеально подходит для спрятанного тела. Но ровно семь тел она выделила под одну категорию и сейчас активно работает над провокационным шагом. Она любит подобные приёмы, и они у нее получаются, как у полицейского с десятком лет стажа. Возможно, это одно из следствий ее нетерпимости долго решать дела. Успешность раскрытия у неё высокая. У каждого работника в отделе есть свой конёк, в чём они, говоря без скромности, гении. Кавех остаётся мастером портретов убийц, именитым профайлером. Мона шустрее всех ловит подобных уродов и грамотно манипулирует ими. А таланты других дополняют уверенность Келии Ризли в своих навыках верно подбирать специалистов.

***

Во второй половине дня в компании Итто, который относится к разряду оперативников отдела, и с ордером в кармане Кавех выезжает к месту жительства Цукемичи Кеко. По рапорту полицейских в квартире ничего странного не наблюдалось, сомнительных улик так же не нашлось. Следы противостояния отсутствовали, ценного наверняка изначально ничего не существовало, поэтому пропажи не было обнаружено. Скорее всего, театрал вытащил её из другого места. Но для личного метода работы Кавеху нужно побывать в среде обитания жертвы. Иначе он не поймет, что она из себя представляет до конца. Следовательно, не разгадает мотивы театрала изменить свой паттерн. Оперативник на пассажирском сидении, который всю дорогу до жилья пропавшей переключал радио в поисках хорошей музыки, как такового отношения к делу не имеет. У таких, как Итто, функций всего две: защитить или догнать. Сейчас он занимается как раз первым. Ему нравится выбираться на такие дела, брать на себя роль следователя, пусть ненадолго, но проблема в том, кого он защищает. Потому что так уж повелось, что иногда рот Кавеха произносит слова, не радующие не только вампиров, но и случайных встречных в кафе или в других людных местах. А поднимать руку на смертных ему, увы, не положено по уставу. Кеко жила в спальном районе недалеко от станции метро. Её соседи это в основном рабочие люди, небольшие семьи и старики. Недалеко от дома находится рынок, где милые старушки пытаются заработать хоть какую-то копейку. Появившийся на улице ниссан Кавеха не остается без внимания. Есть некая закономерность, что данная марка принадлежит людям закона. По этой причине профайлер не удивляется настороженным взглядам торгашек. В их отделении нет общепринятой униформы, да и сам вид агента едва ли наталкивает на связи со следственной деятельностью. Мужчина выглядит довольно моложе своих двадцати семи лет. Одет обычно в объёмные белые рубашки, потому что в обтягивающей одежде сложно спрятать оружие, как он любит говорить, хотя буквально на его набедренном ремне болтается пистолет с особыми пулями. Через плечо всегда болтается сумка. Внутри там вечный бардак: жвачки, ручки, карандаши, блокноты, тик-так, флакончик с ядовитой для вампиров настойкой из эхинацеи, чеки, штрафы за парковку, рекламные листовки, недельной давности батончик и куча подобного хлама, который является неотъемлемой частью его стабильности. Агенты выходят из машины, их встречает яркое солнце и запах уличной еды. Здесь не так шумно, как в центре. Но колорита добавляют зазывалы, балконы с развешенным на них бельём, палатки с продуктами. По асфальту местами течет рыбья кровь от некоторых палаток. Итто натягивает воротник белой поло до носа и морщится с отвращением. — Так плохо? — словно не знает ответ, спрашивает Кавех, когда обходит машину и ставит на сигнализацию. — Мерзко. И кстати, рыба, даже приготовленная, зачастую пахнет не очень. То ли дело стейк с кровью. — Как будто ты понимаешь его вкус. — Частично. Вампиры в их мире ощущают вкус человеческой еды иначе. Мона описывает это так, словно они жуют землю, а Ризли почему-то сравнивает это со вкусом мела. В общих чертах, ничего гадкого, скорее полное отсутствие или серость вкуса. Удивительное дело, что это отнюдь не касается алкоголя. Правда для опьянения им нужно чуть больше или подмешать пару капель сока вороньего глаза. Что убивает людей — дурманит разум вампира. — Пойдёшь со мной или останешься снаружи? Итто не отвечает. Молча направляется к двери в подъезд, всё так же придерживая у носа сомнительную маску. Люди провожают их подозрительными взглядами, и Кавех отвечает им тем же. В таких улочках каждый знает соседа в лицо и даже чуть больше. Жители из своих окон могут наблюдать за жизнью в чужой квартире. Наверняка они прекрасно осведомлены, что из их тихого места пропала девушка. И как это часто бывает, люди заранее обвиняют в этом вампиров. Словно с их существованием зло вмиг искоренилось из природы самих людей. Кавех не винит их поспешные выводы. Порой испытывает сочувствие к долгожителям. На их душу вешают каждый проступок. Благодаря работе, он почти сразу определяет, кто из двух видов замешан в деле, и почти не делает в свои выводах ошибок. Он ведёт борьбу с теми, кого величают вершиной пищевой цепочки, но при этом продолжает настороженно относиться и к собственному виду. Среди людей маньяков, убийц, извращенцев не меньше. Для них наступило хорошее время. Несмотря на узаконенное сожительство, люди всё равно опасаются, что клыки в любой момент могут вонзиться им в шею. В подъезде мерзко мигает лампочка, а на дверях лифта визит записка “не работает”. Кеко проживала, благо, на третьем этаже. Профайлер тут же отказывается от предложения друга преодолеть эти ступеньки на его руках и с ветерком. — Поменьше пользуйся своими силами в гражданских местах, — говорит ему главный по их сегодняшнему делу. — Этим давно никого не удивить. — Но напугать всё ещё можно. Люди сразу воспринимают в штыки вампиров. И людей, которые с вампирами дружат. С такими взаимоотношениями нам никто не доверится, а в любом деле очень важно иметь со стороны желание нам помочь. — Вы, люди, — Итто ухмыляется по-доброму и тон его какой-то мечтательный. — Зацикливаетесь на таких вещах, которые не стоят жалкого срока жизни, отведённого вам. Иной человек мог обидеться на это, но Кавех не станет. Потому что знает Итто. Он из категории тех вампиров, которые дружелюбны и защищают своих младших и слабых братьев. Он любит людей по-своему. Не высмеивает их трусость, настороженность и слабость. Скорее подшучивает и даже наставляет в подобных вопросах. Иногда он поражается тому, как халатно люди располагают своим временем. В среднем люди живут восемьдесят лет и умудряются половину этого времени, а то и больше, тратить на выяснение отношений, нелюбимую работу, судебные тяжбы, уступки другим. Итто никак не может понять, почему бы людям просто не наслаждаться отведённым часом и воспользоваться каждым мигом во благо себе, а не долгу и людям. И вряд ли когда-нибудь поймёт. Кавех говорит, что в этом их природа. Итто отвечает, что большинство людей просто боятся прожить свою жизнь счастливо. Он всегда берёт для примера своего коллегу. Вот, мол, есть Кавех. Уже как-никак треть жизни почти за спиной, а из нажитого у него слишком мало. Съёмная квартира, подержанная машина, работа, на которой он рискует умереть буквально каждый день, ни одного путешествия за пределы острова, даже по его территории он перемещается редко, и ни одной исполненной мечты. Из ярких событий только — реанимация с двусторонней пневмонией и красный диплом, который так ему и не пригодился, потому что выдан был далеко не за профайлерскую деятельность. Недавно Кавех обзавёлся отношениями, что для него, казалось бы, достижение. Но и те неумолимо идут на спад из-за ритма жизни. Он этого не видит, но замечают все вокруг. Его мать — инвалид, и он всегда ощущает чувство вины за то, что не может это исправить. Зарабатывает он не критично мало, удаётся откладывать на протез, но слишком долго. Иногда он смотрит на этот сберегательный счёт и думает, что цифра замерла на одном месте. Операция не становится ближе. Женщина успокаивает его словами, что за столько лет уже приноровилась жить с одной рукой. Кавех и сам это видит, но противится этому факту. По себе знает и раздражается оттого, что люди успешнее всего приспосабливаются не к лучшим условиям, а к тем, что позволяют просто выжить. Вот и она справляется хорошо, даже живет теперь отдельно, но совершенно не тянется к решению проблемы. Не хочет нагружать своего сына ещё большими трудностями, чем у него стабильно есть на работе. Немалых трудов ей стоило пару лет назад убедить его наконец съехать. Кавеху было двадцать четыре. Отдел только формировался. И мать откровенно не была в восторге от рода деятельности. Одно дело работать в полиции, другое – ловить преступников-вампиров. Своё отведённое время, как любит говорить Итто, она не тратила на нотации сыну, как ему будет лучше. Просто приняла его выбор, пусть и не скрывает переживаний. Так вот, в те годы она настойчиво его толкала к полной перемене слагаемых. Новая работа и новое жильё. Хватит нянчиться со взрослой матерью, вторила она ему, в конце концов, у неё нет одной руки, а не обеих ног. Но съехать от матери означало не только лишить её помощи, но и оставить совсем одну. Ещё в детстве от глаз Кавеха не скрывалось то, как по ночам мать сидит подолгу с фотографией отца. Она не плакала в такие моменты. Смотрела лишь влюблённо и делилась незначительными событиями их жизни. Пусть сын не может видеть этого сейчас, но уверен, этой привычке она просто не сможет изменить уже никогда. Она скучает по своему мужу, а Кавех, к большому сожалению, его не помнит. Как и вообще свою жизнь до шести лет. И даже страшные события, о которых мама говорила всегда вскользь, не имели в его памяти и следа. Съехать от неё означало оставить в полной беспомощности с фотографией отца на руках. В тишине пустой квартиры, где она могла чувствовать себя ненужной. Так думал Кавех, а она только злилась, но никогда не ругалась с ним. — Тебе пора налаживать свою жизнь, — говорила она, присаживалась с ним рядом на диван. Поглаживала рукой белые волосы и нежно улыбалась. — Когда-нибудь и меня не станет. И я не хочу, чтобы в этот тяжелый момент и всю оставшуюся жизнь ты был одинок. — А я не хочу, чтобы ты была одна до этого момента, — отвечал ей уже взрослый сын и сдерживал слёзы. В такие разговоры ему как никогда не хватало отца. Всегда было дурное и наивное представление, что он выйдет из кухни, увидит их такими печальными и посмеётся, позовёт на ужин. Наверное, он сделал бы именно это. Нет никакой уверенности, лишь фантазия, потому что черты личности одного из родителей он не помнит. И лишь благодаря улыбкам на фотографиях Кавех мог составить этот слепой образ с кривыми штрихами. Собирал с самого детства, как паззл, образ мужчины, который для каждого человека является неотъемлемой частью жизни. Это всегда доставляло проблемы, особенно в школьные годы, но и развивало фантазию. В ней отец мог быть кем угодно, хоть супергероем. Но суровая действительность состояла только из матери и сына. Всегда и везде Кавех демонстрировал навыки человека, не зависящего от обстоятельств, чужого мнения и терзаний. Преподаватели хвалили за это. Но дома он просто хотел видеть отца и здоровую мать. И по вечерам, особенно в пустые выходные дни, это разбивало его. Он всегда боялся, что живя отдельно от матери, она будет скучать по нему и плакать каждый вечер. Не позвонит, чтобы не расстраивать сына хриплым от слёз голосом, а при встрече сделает вид, что счастлива за него. В действительности же, это он не мог справиться с грузом самостоятельной жизни. И даже отношения никак не делали эту пилюлю взрослой жизни слаще. Об этом и говорил Итто Калуа. О неспособности наслаждаться жизнью и растрате её на проблемы. Называть собственную семью проблемой — эгоистично, но так оно и было со стороны. И Кавех в свою очередь никогда не обижался на причисление себя к таким людям. В конце концов, напарник не делал это с целью спровоцировать или оскорбить. С Калуа было интересно рассуждать о жизни. О том, как различны их представления о действительно важном. Двое мужчин пробираются в квартиру через ленты полиции. В помещении царит запах застоявшегося воздуха, гнилой еды и сырости. Окруженная людьми и их обожанием, Кеко оставалась одинокой и после исчезновения. Никто не соизволил прийти к ней домой и разобрать вещи. По документам стало известно, что о её пропаже сообщили с работы. В крошечной квартире ремонта не было со дня постройки, судя по испещрённому трещинами потолку, старой краске на стенах и сантехнике на кухне и ванной. И всё же девушка пыталась сделать это место миловидным с помощью плакатов, ярких штор, ковров с крупным ворсом. Фигурки были разбросаны по каждой комнате, словно они единственные гости этой обители. Несложно было представить, что с ними она и разговаривала, оставаясь в одиночестве. Кавех отмечает её небрежность в быте, обусловленную постоянной работой. Собственное жильё выступало ей каждодневным напоминанием о несостоятельности в карьере и как личности в целом. Кеко не могла бы судить о себе настолько критично, но подобные мысли наверняка в её голове были. Итто первым делом открывает окна. Им обоим становится легче дышать. Кавех протягивает напарнику перчатки и надевает сам. Перебирает книги, некоторые из них открывает и пролистывает. У Кеко была скудная жизнь, потому всё яркое она хранила с особой бережностью. Будь это засушенный цветок от поклонника в колледже или билетик в кино. Кавеху здесь неуютно не только из-за атмосферы брошенности. В квартире повсюду хаос, пусть и не ярко выраженный, но демонстрирующий печальный образ девушки. Этот уголок мира был личным пристанищем и олицетворением всей никчемности её жизни. Работая с делами предыдущих жертв, Кавех осматривал пентхаусы, яхты, дорогостоящие машины. Ему приходилось беседовать с элитой музыки и кино. Там он тоже испытывал мало наслаждения, потому что как никто другой считывал напускное в этом образе жизни. Идеальный быт знаменитостей, к которому они относились с параноидальным вниманием. Среда обитания предыдущих жертв больше напоминала музеи имён самих себя. Здесь же, в этих маленьких комнатах, Кеко себя давно потеряла, но не хотела этого признавать. — Давно мы не были в таких трущобах, — говорит ему Итто. Оперативник просматривает кухонные ящики, заглядывает в холодильник, нюхает многочисленные баночки и разглядывает магниты на поверхностях. Там рецепт пирога, запись к врачу, номер одного из родителей, судя по официальному имени, или кого-то ещё. Он возвращается к Кавеху, и тот без слов протягивает ему маленький зип-пакетик, куда и отправляется записка с номером. Полиция уже могла проверить его владельца, но они это другое. И вообще, как говорит Ризли, а он далеко не глупый начальник, к каждому делу нужно подходить так, словно никто ещё не отрабатывал версии и не брал улики под рассмотрение. Словно здесь не шерстили копы каждый сантиметр. Кавех опускаеся на четвереньки возле кровати, осматривая пыльный пол с помощью фонарика. Пару бумажек он достает, но это оказываются просто расписание с работы и текст пьесы. Здесь всё не так, думает профайлер. Это дело выпадает из общего ряда. Это пугает и воодушевляет одновременно. Кеко — не формат театрала. Но и нельзя быть уверенным, что руку к этому он не приложил. Так что же изменилось в его паттерне? — Кавех, — басит Калуа с ванной комнаты. Комнатой это вообще назвать сложно. Сидя на унитазе, ты чуть ли не лицом упираешься в раковину. В душевую кабинку тоже нужно протискиваться особенно аккуратно. Одно неверное движение, и ты обязательно переломаешь себе всё, что только можно. Итто с его габаритами вообще не помещается, и ему приходится свернуться в три погибели, чтобы достать нащупанную под раковиной находку, а потом втянуть подкачанный пресс, чтобы выйти. — Что-то нашёл? — Кавех задирает голову кверху. Оперативник смотрит на него странно в ответ с некой печалью и сожалением. Напоминает провинившегося щенка. Странно считать таковым того, кто десятилетиями убивал людей. Правда, он давно уже перешел на альтернативное питание. Задолго до заключенного после войны мира. Калуа является эмпатом до мозга костей. Прямое опровержение убеждения, что вампиры ввиду долгожительства лишаются эмоций. Да, ему всего лет под двести, но он не утратил своих эмоций и в чем-то может выражать их ярче и правильнее многих знакомых Кавеха. — Я не имел с этим дела, но думаю, у Кеко были некоторые проблемы с психикой. От него это слышать и впрямь странно. Обязанность Итто — просто охранять людей из отдела на подобных заданиях или ловить тех, кого следователи не в состоянии схватить ввиду физической разницы. Обдумывать вообще не его стезя, не в обиду его интеллекту. Да он бы и не обиделся, скажи Кавех нечто подобное вслух. Конфликты и споры тоже входили в список напрасных занятий. Кавех видит наконец, что в руках оперативника болтается странный пакетик. Он точно видит марлю и лишь потом различает пару тонких лезвий. Ему приходится сглотнуть неприятный ком в горле. Ненавистное дежавю ломится к нему в разум, но он выстраивает стены уже умело и не даёт эмоциям среагировать быстрее анализа. — Где это было? — профайлер оглядывается на хлипкую тумбочку у кровати позади себя. Касается рукой в перчатках её дна и находит. Это было ожидаемо. — В ванной под раковиной, — отвечают ему. Вампир с интересом рассматривает содержимое. — Она резалась? Этим ещё занимаются? — Судя по всему. Таким образом она могла себя наказывать за мягкость. Доказывать себе, что может выдержать многое, даже физическую боль. И если ей под силу наносить себе ежедневно вред и не проливать слёз, значит, сможет выдержать и всё остальное. Кавех достает со дна тумбочки прилепленное нечто, что оказывается фотографиями. По большей мере они семейные, ещё с детства, потом идёт колледж, вручение диплома, и в самом конце он видит просто изображение здания. Сейчас профайлер не может вспомнить, где на острове есть нечто похожее, но гнетущий красный свет из высоких окон может стать огромной подсказкой. — Почему, чтобы доказать силу, нужно причинить себе боль? — задает вопрос Итто, отвлекая Кавеха от просмотра фотографий. — Некоторые люди так устроены. Говорят, физическая травма больнее психологической. Потому они перебарывают аспект материальной боли, чтобы сносить удары моральной. Никто не говорит, что это правильно и логично, просто каждый находит спасение в своём методе. Обычно селфхарм говорит о самосуде. Она корит себя за то, что приложила недостаточно усилий для карьеры, личной жизни и вообще всего, что имеет. А за спиной у неё толком ничего и нет, даже друзей. Боль это единственное, что она сумела нажить. Итто в ответ на это лишь вздыхает. Но без сожаления, а скорее с умалчиванием осуждения. Он любит жизнь. И у него есть странная убеждённость, что и все вокруг её должны любить или уже любят. — Ты знаешь это место? — Кавех поднимает к нему фотографию здания, зажимая между указательным и средним пальцем. — Такие, как я, знают, — и он уходит. Кавех резко поднимает брови на этот странный жест. — И что это должно значить? — не унимается профайлер и вскакивает с места. — Вампиры знают такие места, — без какого-либо намёка на новую информацию отвечает оперативник. Он складывает набор для самоуничтожения в очередной зип-пакет. Отводит взгляд, придаёт себе отрешённый вид. — А почему знает она? — Мимо проходила и сфотографировала, Кавех, — Калуа пожимает плечами и отходит к телевизору. Старый совсем, с маленьким экраном, кнопки на пульте все затёртые, не разобрать подписи. На столике разбросаны разные диски с фильмами и бесплатные журналы. Благо всё без фанатизма к сюжетам с вампирами. — Именно это здание у неё спрятано так же тщательно, как и лезвия, — рассуждает вслух Кавех. — Зачем его прятать и тем более распечатывать? Мир технологий вокруг. Жизнь каждого человека и не только, — даёт он читаемый намёк на вампиров. — Хранится в сотнях гигабайтов у каждого в смартфоне. — Может, ей нравится олдскул, — Итто перебирает журналы. Кресло перед телевизором удивительно маленькое. Его колени оказываются на одном уровне с грудью, и профайлеру становится даже забавно. Так Калуа похож на взрослого ребёнка. Серые волосы собраны в высокий хвост, большие глаза, полные энтузиазма в любое время суток. У оперативника огромное тело, которое пребывало в тренировках, судя по всему, столетиями, но сохранилась определенная юношеская наивность во взгляде и поведении. Итто любит футболки поло, карго брюки, брелоки с разными монстрами и запах какао. Вкус мог бы тоже понравиться. Итто бегает по утрам, как человек, иногда катается в метро, и он падок на любую рекламу. Даже тех вещей, которые ему никогда не пригодятся. И зная Калуа так хорошо, почти идеально, Кавех видит в нём перемену сейчас. Странную метаморфозу после одной фотографии. — Что это за место? — спрашивает профайлер снова. Он давно себе поклялся не анализировать тех, кого называет друзьями. Чтобы понимать Калуа, не нужно быть экспертом в поведенческом анализе. — Кавех, если я тебе скажу, ты туда побежишь. А оно того, может, и правда не стоит, — отвечает он, по-прежнему сидя спиной к собеседнику. Изображает заинтересованность журналом со всякой бытовой техникой. — Даже мы, вампиры, делаем снимки чего-то, что кажется нам важным или красивым. Просто чтобы запечатлеть и, может, когда-нибудь вернуться. — И тоже прячете? — Иногда приходится, — Калуа отбрасывает журнал в сторону. Откинуться на спинку ровно так же у него не получается. Мало места. Во всей этой квартире мало места для него. А его настроение вообще портится с каждой минутой нахождения в этих стенах, пропитанных депрессией. — Этим заведением владеет вампир, — уже не спрашивает Кавех. Просто констатирует, расхаживая по комнате. Он рассматривает эти плакаты со знаменитостями, постеры фильмов, мотивационные цитаты — попытки Кеко создать комфортный уголок. — Она боялась этого мира, у неё не хватало решительности и внутренних сил что-то сделать со своей жизнью. Для неё обычный кастинг был ужасом. Такой человек не будет гулять в районе, полном вампиров. Итто слушает молча. Кавех не видит, как вечно молодое лицо изображает некое отчаяние. И оперативник даже прикрывает глаза от этого гнетущего ощущения. Кавех ищет след, связи, и он их найдет. Вытащит наружу любой мусор с самого глубокого дна и, конечно же, начнёт в нем копаться. И что бы он сейчас ни сказал, это не прервёт рассуждений, а, может, станет ключом к разрешению загадки на поверхности. В такие моменты Калуа и другие сотрудники отдела предпочитают молчать. Хуже только, когда Кавех начинает этот поток сознания при других людях, и ему приходится насильно закрывать рот, пока это не попытается сделать чужой кулак. — Я не могу вспомнить это место, но оно выглядит ярко. Большинство заведений такого формата всегда находятся в глубинках острова. Им не нужны проблемы с людьми и законом. Выглядит дорого, значит, это не просто бар какого-то вампира. Что-то масштабное, элитное. Вы цените свой замкнутый образ жизни, где можете творить ужасные вещи, — Кавех останавливается у зеркала со сколами у верхней части. Здесь закреплено множество разных визиток. От номера сантехника до дешёвой парикмахерской. Она подбирает всё, что видит. Ей это не пригодится, но она надеется, что когда-то сможет стать частью активного мира. Не только на работе, но и в других сферах. — Взять хотя бы Дилюка. Он пускает строго по приглашениям. И когда мы занимались тем душителем, пришлось две недели выпрашивать у хозяина допуск к ресторану. На ордер ему было плевать. — Хороший пример, — смеётся громко Калуа. — Дилюк не всех вампиров пускает в своё заведение, не то что людей. Он вообще одиночка по своей натуре. Ему важен только его бизнес. К этому делу Рагнвиндр относится трепетно, поэтому даже в число гостей не допускает тех, кто может повредить репутации. — Для вас, вампиров, важно оставаться элитой. Мир с людьми заставил выйти на свет и жить на равных, а вы этого никогда не желали. Вам нравится уединение и наличие рядом таких, как я, только в качестве скота. Кавех не любит обобщать, и Итто рядом с ним далеко не такой, но такова природа бессмертных. Они всегда держатся отдельно, подчеркивая своё превосходство. Их мир выше мира людей, и они не хотят жить с теми, кем питаются, в одной плоскости. Поэтому в их круг так тяжело попасть, только если ты не заключаешь с ними контракт крови. — Кеко не могла случайно забрести даже близко к такому заведению, — Кавех достаёт жёлтую визитку. На ней информация о портнихе среднего класса, судя по адресу, та работает в бедном районе. Это не то. — Её могли туда привести, или кто-то дал наводку, что туда можно сходить. — Но это всё ещё не значит, что она попала внутрь. — Но это значит, что у неё был контакт с вампиром. — Да с чего вдруг? — Итто поднимается с уродской, по его скромному мнению, мебели. Ему приходится отряхнуть штаны, потому что всё здесь кажется грязным и затхлым, хотя прошло не так много времени. — Даже если координаты ей дал человек, то он был связан с вампиром. Пусть даже через одно рукопожатие, она была знакома с этим миром. Хотела стать его частью, либо это была очередная попытка перебороть свои страхи и неуверенность. — Сомнительный способ. Она бы не попала туда, — уже серьёзно добавляет Калуа. И говорит он, как знающий. — Расскажи мне про это здание, — поворачивает к нему голову профайлер. Разгадка ведь перед ним, в голове его друга. А тот не выдаёт, потому что знает, чем это чревато. Иногда сочувствие вампира выливается только в проблемы. — Место, куда люди не попадают даже по приглашениям. Будь Кеко хоть дочерью вашего мэра, она бы не смогла туда попасть. Это закрытое место. — Насколько закрытое? – Остановимся на том, что наша недоактриса не могла попасть внутрь. И тем более, вряд ли бы заинтересовала кого-то из обитателей. — Хорошо. Кеко не могла, но наш театрал. Может, мы найдём хотя бы его след? Если это настолько элитарное заведение, то наверняка подойдёт под его высокий вкус. — Если театрал из тамошних посетителей, то, — оперативник потуже затягивает хвост. Как ему не нравится этот разговор, и весь этот день окрашивается мрачными оттенками. Он не переносит всю эту тоскливость на каком-то биологическом уровне. — Мы его никогда не поймаем. Эти вампиры другого калибра. И если театрал сам не имеет высокого поста, то у него увесистые покровители. — Это место барона, верно? И размах становится ясен. Бароны — верхушка в иерархии власти вампиров. Выше них только микадо, который своего рода их предводитель. Бароны влиятельны, на них не найти управы. Судить их может только микадо и его подручные судьи. И к ним правда не подобраться. Более того, они редко показываются на людях, а некоторых не знают даже в лицо. В документах отдела есть данные по каждому из них, так было нужно. Разрешение на использование этой информации Ризли добывал кровью и потом. Потому ещё ни разу не давал никому к ней доступа. Острой необходимости прежде не было. Едва ли театрал это кто-то из баронов. Им нет нужды заниматься такими извращениями. Но тот, кого их отдел ищет, явно относится к чьей-то колоде — вампирам, подчиненным баронам. Итто Калуа тоже в колоде, но не говорит, в чьей именно. В этом тоже нет необходимости. Однажды за ужином в одной лапшичной, Кавех пытался выведать больше информации об иерархии колоды. Он мало узнал нового. Большой пласт информации он получил в своё время от Ризли. Тот проводил обучение людей, которые метили в отдел. Там было все, начиная от истории и заканчивая биологическими особенностями. Потому Итто мало дал новой информации, кроме субъективной оценки. Он говорил о тех, с кем можно договориться и о тех, с кем нужно больше всего держать ухо в остро. — А твой барон? Он хорошая личность? — Кавех продолжает верить, что Калуа не сможет предать свои идеалы и подчиниться тому, кто ему противен и неприятен. Поэтому ответ в тот вечер его не удивил. — Он справедливый, спокойный. Но может быть и совершенно другим, если его колоде угрожает опасность. Я попал к нему по собственной воле. Буквально пришел на своих двоих и присягнул на верность. Что в те далёкие времена, что сейчас, быть вне колоды слишком опасно. А за хорошим предводителем не страшно коротать вечность. Итто никогда не называл своего барона по имени. Использовал прилагательные и всегда с положительным оттенком. Кавеху хотелось знать больше, но он был знаком с принципами друга, поэтому расспрашивать снова и снова было пустой тратой времени. Даже наивность Калуа сразу сходила на нет, когда вопрос вставал о его колоде. В нём была стальная верность, проверенная десятками лет. Он не мог её сломить даже перед Кавехом. Не было строгого правила скрывать своего барона и колоду. Это было решение Калуа из соображения безопасности людей, которые его окружали. Особенно для Кавеха, который бы захотел воспользоваться столь полезным знакомством и вытаскивал бы новую информацию для своих размышлений ежедневно. Весь отдел, его человеческая часть, ходит по лезвию ножа, будучи рядом с вампирами больше остальных. Сокращать эту дистанцию и дальше Итто не хотел. И сейчас в этой брошенной квартире Калуа не собирается ни подтверждать, ни опровергать теорию друга. Но его реакции выдают больше, чем невысказанное. Кавех обещает себе не анализировать близких людей, но затянувшаяся пауза сама отвечает ему согласием на вопрос. Тишину он любит. В ней всегда скрыто больше, чем в шуме и разговорах. В ней рождается истина. Итто выходит из квартиры. Обещает подождать снаружи. Кавех не провожает его даже взглядом, снова возвращается к зеркалу. Визитки. Фотографии. Лезвия. Кеко искала боль. Хотела наказания. Хотела преодолеть себя в чём-то, чтобы стать наконец сильной и достойной карьеры, о которой грезила. Ей нужно было сорвать рубеж, чтобы двигаться дальше. И что, как не связь с вампирами, могла им стать? Но почему её выбрал театрал? Всё, что они сегодня нашли, лишь подтверждает её травмированность, несовершенство. Ошибка в идеальном списке. Мусор в музее искусств. Кавех находит зацепки, задаётся новыми вопросами, но ближе к разгадке не становится.

***

Вечером в отдел за ним заезжает Эзра. С пропускной поступает звонок, и согласие на посещение отдаёт Мона. Весь отдел уже собирается по домам. Разбирают дела по папкам, кто-то стирает с магнитной доски записи с дневного брейншторма, другие записывают последние дела в блокноты. Все устали, измождены, и даже те, кому мало известно и физическом изнурении, заметно скучают. Итто сидит за столом, откинувшись на стуле с закрытыми глазами так долго, что создаётся впечатление, будто он и правда спит. Но если подойти поближе, то можно заметить наушник в белых волосах и телефон под кипой папок. Эзру в отделе встречают усталыми улыбками и косыми взглядами в сторону одного единственного стола. Мужчина сразу обращает внимание на мусорную корзину в том месте, забитую доверху пластиковыми стаканчиками, бумагами, салфетками, и даже пачка использованного аспирина там маячит на самом верху. Бардака там меньше не становится. Процесс идёт бурно. Кавех сам с собой обсуждает что-то. В белых волосах видно карандаш, проводные наушники опутали шею, он без устали нажимает кнопку мыши, из одной вкладки переходя в другую. Они познакомились чуть больше года назад. Как и многие отношения, даже дружеские, Кавех рассматривал всегда в первую очередь со стороны прагматичности. Не было никакого интереса тратить драгоценное время на людей, не имеющих ничего ценного для него и его работы. Это эгоистично, в шутку или совсем без юмора говорил ему Итто, там сложно отличить, но всегда без осуждения. Кавех в свою очередь оправдывает это тем, что вся его жизнь завязана на знакомствах и информации. В его кругах должны быть полезные люди, потому что он сам не может знать всего и на высоком уровне. Вот так полезным кадром стал Эзра. И его необходимость, как информатора, стала причиной, почему один ужин перерос в тесное общение, а далее и в отношения. Эзра работает терапевтом в одной из частных клиник города. Он отличный специалист. Об этом говорят его ценник, пациенты и многочисленные статьи. У него много знакомых специалистов. На каждую жалобу он найдёт достойного врача с длинным списком рекомендаций. У него много личных пациентов, которые возвращаются к нему на повторное или плановое обследование. Среди них полно тех, чьи имена мелькают в газетах, о ком говорят в высших кругах. И уже от них высший свет узнаёт о профессионале такого уровня. Эзра построил удивительную карьеру в свои тридцать два, и существует огромный вопрос, почему он до сих пор не отвечает согласием на партнёрство с клиникой, которое ему предлагали не раз. Во время одного дела они и познакомились. Кавех слёг в больницу с жаром и провалялся почти неделю под капельницей. Каждый день он с угрозами просил допустить его к работе или, как минимум, дать ему к ней доступ в палату. Но Итто уже тогда предупредил лечащего врача, которым и был Эзра, что работа не пойдёт тому на пользу. Она и была причиной проблем со здоровьем каждый раз. Кавех до сих пор не умеет распределять своё время здраво. И тогда Эзра отказывал ему каждый день. Молча покидал палату, стоило буйному, в рамках разумного, пациенту заговорить о ноутбуке, делах и вампирах. Только когда его состояние и правда пошло в сторону выздоровления, когда он без нотаций начал хорошо есть и принимать таблетки вовремя, а не забывать о них, терапевт пошел навстречу. Привел в палату патологоанатома, ведущего одно из дел Кавеха, дал им целый час на обсуждение. На следующий день Итто привез коллеге записи о происходящем в отделе, но без большого энтузиазма. Он не говорил вслух, но по его виду было понятно, он просто ждал, когда Кавех сломит этого человека ради своих целей. После выписки профайлер обращался к терапевту за помощью ещё несколько раз. Ему нужны были разного рода специалисты, с которыми можно было обсудить те или иные увечья на жертве. Эзру не пугали род деятельности мужчины и его интересы, которые были похожи на запросы маньяка, готовящегося строить безупречную карьеру. Просто в один вечер он согласился помочь только за ужин. Кавех, как и всегда, был готов на всё ради успеха на работе. И вот уже больше года они в отношениях — странных и сумбурных, порой они находятся на грани, но остаются всё ещё вместе. Эзра старается мириться с работой своего партнера. Он любит Кавеха, но не уверен, что это в одинаковой степени взаимно. Соглашается на эту жертву, как на многие другие, только чтобы не рушить шаткую идиллию. Эзра забирает его из отдела последним, когда уже во всем зале гаснет свет, но только не над столом профайлера. Кавех успевает прочесть всю новостную хронику за день: информацию про кино, светские сплетни, просмотреть пару дурацких видео. Потом они едут в ресторан, где уже заказан столик. Где у Эзры есть важная новость. Но он не даёт на неё даже намёка. Да и некогда это сделать. Путь до ресторана занимает минут двадцать, и все это время Кавех на пассажирском сидении не отрывается от телефона. Пару раз Эзра видит там карту острова и огромные абзацы какого-то текста. Не интересуется, потому что не хочет распалять интерес к этой теме. Всё закончится, он надеется, когда они сядут на стол. Их работа останется вне заведения. Пусть час они побудут нормальной парой. Но этого не происходит. Кавех уже не сидит в телефоне. Сложив одну руку на колене, второй он лениво ковыряется в заказанном салате. Все его мысли вертятся вокруг театрала. Это здание не выходит из головы, потому что кажется ему ужасно знакомым. Он снова и снова хватается за ускользающую в его чертоги мысль, но напрасно. Она выскальзывает из его рук и прячется в закромах. Только дома он сможет погрузиться туда достаточно глубоко, чтобы вынуть это из своей головы, положить на свет и разделать, отделив содержимое от мусора. Перебрать внутренности этой мысли, прочувствовать, как она подчиняется его воле, формируется во что-то твёрдое, на чем можно построить рабочую теорию. Но здесь, в ресторане, полном сдержанного богатства и белых воротников, он только хватается и остаётся ни с чем. Это раздражает его. Словно доказывает профнепригодность. Мыслить - его главная задача. Он слышит вполуха рассказы Эзры об их общих знакомых, о планах на праздники, о соседе, который ночью завалился к нему с ожогом, и ему пришлось возиться с ним до утра, о том, как проблематично стало в городе с пробками, и что его стоматолог заболел и запись придётся перенести. Вся эта информация — сплошной белый шум, но он старается ухватить и её, чтобы не оставлять своего партнера в состоянии монолога. Иногда кивает, поддакивает. Вразумительного ответа у него не находится. Это пустые разговоры. Ни к чему не приведут, не дадут пищи для ума, не увлекут его. Но они важны для Эзры, важны для них, как для пары, это часть их быта. Кто-то находит в этом островок надёжности, но Кавех подобное обычно выносит за скобки личности. — Мы можем заменить салат, — предлагает Эзра и делает глоток белого вина из бокала. В качестве ужина всегда сухое белое вино, морепродукты и стакан воды. Он педантичен и постоянен, отмечает Кавех. Слишком стабилен, потому всякие шероховатости в его настроении так легко читаются. Телефон всегда у правой руки, антисептик в боковом кармане, стакан воды перед каждым приемом пищи, апельсиновый фреш по утрам и зелёный чай с мелиссой за полчаса до сна. Эзра предсказуем и порой это доходит до абсурда. А может, это сам Кавех возводит всё в эту степь, что тоже свидетельствует о его профдеформации. — Хороший салат, — спокойно отвечает профайлер и закидывает в рот лист зелени. Никакого вкуса. — Ты снова плохо ешь. Давай оформим тебе доставку трехразового питания на работу? Очень удобная вещь. Мой друг-риелтор стабильно ею пользуется. Прямо говорит, что только курьер на пороге напоминает ему о том, что нужно что-то закинуть в рот. — В этом нет смысла. Я же не целый день в отделе. — Я могу завозить тебе еду, если у тебя проблемы с контролем чувства голода. — Мне же не пять лет, — старается скрыть раздражение Кавех. Он сжимает рукой бедро сквозь ткань брюк. Он не против советов. Порой они очень даже помогают ему, потому что сам он до смешного неспособный в некоторых бытовых делах ввиду рабочей занятости. Но некоторые нравоучения, особенно касающиеся еды, сна, чтения при плохом свете или просмотре плохого для кого-то там фильма, его иногда выводят из себя похлеще хамства или пренебрежения. — Я просто не хочу, чтобы из-за твоей работы страдало здоровье. — Не помню, чтобы я на него жаловался. Эзра держит себя в руках. Кавех ему благодарен за выдержку и спокойствие. Помимо полезных связей с доктором комфортно, потому что он не сторонник пустых выяснений отношений. Он знает, когда промолчать, а когда лучше не перезванивать. И часто даёт профайлеру время побыть наедине, остыть, скинуть негатив с плеч и продолжить общение как ни в чем не бывало. И сейчас, когда его заботу открыто отвергают, он не возмущается и не обижается. Осторожно пытается выяснить источник этого упрямства. — Я могу с чем-то помочь? — спрашивает мужчина не без удовольствия. Ему не хочется, чтобы ужин, который происходит далеко не каждый вечер, уходил в тему работы. — Не в этот раз. Извини, — Кавех откладывает вилку и откидывается на спинку стула. Впервые за весь вечер смотрит в глаза напротив. — Просто есть продвижение по новому делу и тупик одновременно. Снова пропала девушка, и я снова не знаю за какие ниточки дёргать. — Ты всегда их находишь. Порой даже на замечаешь, что уже схватился за одну из них. Эзра прав. Он уже держится за одну из таких, но она в его руках совсем слабая, словно на другом конце другой оборванный кусок, а не опора, к которой должна вести. И сколько бы он ни пытался, она не натягивается в сторону ответа. — Ты видел когда-нибудь здание с красным светом в окнах? — Думаю, да. Могу себе такое представить. — У последней жертвы есть фото такого здания. И оно точно принадлежит вампирам. И я уверен, что был возле чего-то подобного, но не могу вспомнить, где и что это было. Они нигде не публикуются, чтобы отследить подобное по сети. Раздражающие аристократы. Будто до сих пор живут в своем средневековье. В чем проблема оставлять адреса своих заведений, если внутрь всё равно никак не попасть? — Ну, — Эзра деловито отрезает кусок свежего мяса и закидывает в рот. Заметно задумывается почти без раздражения к нелюбимой теме. — Вампиры живут веками, отсюда совершенно отличительное от нас мышление. Для них важны традиции, правила. Это то, что не даёт им потеряться в мире, который постоянно меняется. Люди принимают законы, отменяют их, всегда стремятся успеть, как можно больше, потому что часики тикают. Вампиры же не всегда могут поспевать за этим течением да и зачем им? Придёт новый век, принесёт новые взгляды. А у них останется свой остов убеждений. — Разве это не глупо? — мужчина бесцеремонно закатывает глаза и слышит смешок Эзры. — Разве не в этом прелесть вечности познавать больше других? Подстраиваться под эти новые ритмы жизни, открывать что-то новое для себя, изучать общество, которое склонно к переменам ежегодно. Вот сейчас есть интернет, технологии. Ну развивайтесь вы в этом. Можно придумать да что угодно вообще. И вместо этого они просто стирают адреса своих заведений и запрещают публиковать. Сколько судебных исков они подали на запрет использования своих заведений даже косвенно? Веками жить, изучать мир и всё, чтобы в итоге писать недовольные бумаги. И Кавех правда не понимает эту узколобость мышления тех, кого называют верхушкой эволюции. Эту замкнутость, отрешённость от большого мира, который для них открыт неограниченное количество времени. У них, бессмертных, безлимитный доступ к истории, наукам, ресурсам. Но они продолжают охранять своё существование, возвышаться, будто сам этот мир недостоин их присутствия. Словно нынешний мир для них — низкопробная вечеринка, и их белые воротнички во всём этом могут замараться. Вампиры восхищают Кавеха. Он с этим тоже спорить не может. В глубине души, где нет места рациональному мышлению, логике, страху перед силой, он считает их чуть ли не супергероями. В их распоряжении были люди, о которых профайлер теперь может только читать. Их ощущение мира само по себе повергает его в восторг: острый слух, зрение, физическая выносливость. Накопленный столетиями опыт позволяет им смотреть на вещи с тех углов, которые современность даже не в состоянии открыть. Будь союз совершенен, человечество могло бы использовать чужой опыт для предотвращения проблем в будущем. Но, увы, пусть у них и есть факт мирного сосуществования, они живут отдельно друг от друга. Ходят по одним улицам, ужинают в одних заведениях, в прохожем ты и не узнаешь вампира, и это никак не помешает тебе выходить на улицы города даже в ночи. Люди получают услуги от вампиров, которые занимают не последние посты на всём острове, и этого мало кого волнует, об этом задумываются только спустя время. Но обмена опытом у них не происходит. В одной плоскости существуют два параллельных мира. Они соприкасаются, но не образуют симбиоз, который, как думает Кавех, будет выгодным решением для обеих сторон. Будь Кавех вампиром, он был бы тем бардом из сказок. Путешествовал по миру и нёс людям нового века мудрость прошлых. Рассказывал бы без умолку, что успел повидать и что может случиться в будущем, потому что история циклична. Он бы не молчал о полученных знаниях, даже если бы никто в них открыто не нуждался. К черту колоды, традиции, законы. Он бы говорил без остановки обо всём, чем полна его бессмертная жизнь. — Я могу поспрашивать у пары коллег, — говорит Эзра уже спустя пару минут, когда молчание Кавеха начинает затягиваться. Он знает, к кому подойти и задать вопрос. но не собирается обещать, потому что в ответе не уверен. — Итто не хочет колоться? — Сам знаешь. Этот орешек с информацией просто так не сломить, — не злится профайлер и снова отпивает из стакана сок. Эзра понимающе кивает. Иногда его смущает эта забота о его партнёре. Иногда это всё меньше напоминает дружбу. Но очевидных причин ревновать и подозревать у доктора нет, поэтому свои волнения он старается оставлять при себе. Итто Калуа просто коллега, просто проводит рядом с Кавехом времени в несколько раз больше, чем тот, с кем в отношениях, просто может дать нужную информацию. А последнее Кавех в людях ценит особенно. — Я понимаю, что сейчас не время, но я хотел бы кое-что обсудить сегодня за ужином. Если ты позволишь, конечно же. И Кавех теряется, потому что осознаёт только сейчас, что снова нарушает негласный запрет на разговоры о работе. Ему стыдно самую малость, но на извинения не способен. Да и Эзра примет их снисходительно. Он давно привык. Но мужчине и впрямь малость жаль, что время на двоих он снова уводит в степь разговоров о вампирах. Не уделяет внимание тому, с кем, вроде как, имеет отношения, с кем всё серьёзно. И он не может представить партнёра лучше Эзры. Пусть он не разделяет этого фанатизма от работы, хотя сам тот ещё трудоголик, но хотя бы не мешает этому потоку мыслей. Эзра принимает как должное третьего участника отношений. Эзра вытирает аккуратно рот салфеткой и протягивает руку. Кавех не думает, вкладывает в неё свою уже рефлекторно с едва заметной улыбкой на губах. Старается перестроиться, поменять свой фокус внимания. — Мы вместе уже достаточно долго. И я знаю, что эти отношения для нас обоих продолжительнее обычных. Наша работа не способствует плотным союзам, — у Эзры голос становится по-родному мягким, почти шёлковым. Так обычно он желает добрых снов или говорит, что любит. Он улыбается, на его щеках показываются ямочки. — Я переговорил со своим другом, прежде чем начал этот разговор с тобой. Да, это самоуверенно. Я знаю, что ты не любишь, когда люди решают что-то за тебя, но я хотел прийти с уже готовыми вариантами. Показать тебе серьёзность своих намерений. — Так, надеюсь, это не предложение, — Кавех старается отшутиться и сжимает чужую руку в своей. — У меня пока нет времени на отпуск в честь медового месяца. — Нет, для этого рано, — поддерживает весёлый настрой Эзра. — Но для кое-чего время, думаю, пришло. Врач достаёт второй рукой телефон, недолго что-то ищет в нём и, найдя, пододвигает его к Кавеху. — Как ты смотришь на то, что мы съедемся? — профайлер опускает глаза к экрану, где открыта фотография квартиры. Гостиная с высокими окнами, совмещенная с кухней, песочные оттенки в интерьере, вид на зелёный парк и на музей античности, в котором Кавех проводил много времени за книгами. Эзра помнит даже такие детали, или это удивительное совпадение. — Мой друг-риелтор подобрал нам три квартиры, но я пока надеюсь больше всего на эту. Удобное расстояние до работы, дом с охраняемым участком, лифт, бассейн и пекарня на первом этаже. Сможем заехать сразу, как разберёмся с документами, а пока просто забронировать. Шанс покончить с одинокими вечерами. Успокоить мать, которая из раза в раз переживает, что работа не даст Кавеху построить свою семью. Возможность сделать очередной шаг во взрослую жизнь, разделить быт с кем-то, кто тебе импонирует. Разгрузить собственные мысли, потому что с Эзрой комфортно даже молчать. Приходить в дом, где тебя уже кто-то ждёт, даже если на часах четыре утра. Горячий завтрак по утрам, фильмы по вечерам. Эзра даёт Кавеху в руки желанную жизнь, возможность наладить одну из сфер его повседневности. Но согласие застывает где-то внутри. Давит на горло невысказанным. Всё это слишком хорошо чтобы случиться с ним? Эзра достоин находиться в вечном ожидании того, чья голова забита работой и только ей? Что Кавех может дать в ответ на такой жест? Готов ли он сам делить с кем-то пространство, в котором много его размышлений, с кем-то третьим? Всё это словно во сне. И даже эта фантазия ему не принадлежит. Желаемое вдруг становится горьким блюдом, от которого в прямом смысле сводит желудок. Кавех опускает глаза к собственным коленям и медленно убирает свою руку. Пока не готов. Перспектива совместного проживания даже с таким хорошим человеком, как Эзра, его в моменте не радует. От этого он злится на самого себя. Словно дитя, которое не может определиться, чего же он хочет от этой жизни. Где его место? — Мне нужно подумать, — беседа становится некомфортной, атмосфера в ресторане — абсолютно чужой. Кавеху душно, будто рубашка липнет к телу, а кожу лица обдает жаром. Но всё это, объясняет он себе, просто стыд. Словно совершает сейчас акт неблагодарности к одному из близких. — Я прекрасно это понимаю, — Эзра сжимает руку в кулак и убирает со стола. В отличие от своего партнера, он не прячет глаз, а пристально следит. — У тебя столько времени, сколько ты пожелаешь. — Спасибо, — всё, на что он оказывается способен. — Я поеду домой. Завтра снова на работу. — Тебя проводить? — в том, что Эзра предлагает каждую встречу, оказывается вдруг слишком много надежды. И Кавех её давит не глядя. — Нет, хочу побыть один. На улице Кавех жалеет, что не курит. Впервые понимает, в чём важность иногда забить лёгкие мерзким дымом. Он глубоко вдыхает ночной воздух, растирает плечи от прохлады. Хочется домой. В одинокую квартиру, полную хаоса, записей и наборов с чаем. Где вид на стену соседнего здания с пожарной лестницей. Где он сам может выбраться на свою собственную и посидеть в ночи, думая над очередным делом. В своём родном одиночестве, пусть и разрушающем в другие дни. Кавех достаёт из сумки ключи от машины, но роняет по пути к ней. Наклоняется, поругав себя за глупую дрожь в руках, а когда поднимается, то чувствует присутствие кого-то. — Театр Алькане. На капоте оказывается мужчина одного возраста с Кавехом. Он сидит, запрокинув ногу на ногу, чиркает зажигалкой в руках, которую потом подносит к сигарете в губах. На нём длинное пальто, голова прикрыта чёрным капюшоном. Кавех замирает с ключами в руках. — Алькане? Не понимаю, о чем Вы. — Я слышал ваш разговор за ужином, — незнакомец затягивается сигаретой, но не оборачивается. — Только часть про фотографию, дальше мне было неинтересно. Здание с красным сиянием из окон, это театр семьи Алькане. Его иногда называют иммерсивным, иногда авторским. Не то что в сети, не все вампиры захотят рассказать Вам о нём. — А Вы захотели? Молчание. Мужчина поднимается с машины, поправляет пальто. Кавеху кажется, что из-под капюшона выпадает белая прядь, но кругом мрак, и он не уверен в своих суждениях. В чем он уверен, так это в том, что последнее было сказано с улыбкой. А затем незнакомец подходит, протягивает странный конверт с восковой печатью. — С этим Вы сможете попасть внутрь, — продолжает ночной гость, когда профайлер берёт предложенное в свои руки. — Но мой совет, не ходите туда один. Возьмите с собой вампира, знающего законы такого заведения. — Что там такого опасного? — Как и во все времена — вампиры.