2. билеты в первый ряд
13 ноября 2023 г., 12:47
♩massive attack — teardrop
Пустота. Ему было тринадцать, когда этим словом он впервые обозначил то, что обычно принято называть внутренним миром. То, чем один человек отличается от второго. То, что является уникальным в каждой личности. Внутренний мир невозможно подделать, его нельзя создать искусственно, его не изменить по сиюминутному желанию. Внутри каждого кроется отдельная экосистема. В ней сосредоточены взгляды, пристрастия, страхи, чувства, приоритеты. И люди порой даже не догадываются, из скольких деталей они состоят, являясь не только собранием химических и биологических процессов. Внутри Тигнари, ему самому так кажется, белый лист. Исписанный разве что правилами, чёткими инструкциями к жизни, списком табу и, конечно же, приоритетов. Внутри него заложен кодекс. Он прописан в официально-деловом стиле, не предусматривает размышлений, изменений или абстрактных трактовок. Он живёт по нему так давно, что уже не задаётся вопросами, как и почему он делает то, что делает. Почему внутри нет никаких переживаний? Почему сердце всегда бьётся ровно? Существует ли в нём страх? Пустота — она затягивает. В ней спокойно. Безмятежность и расслабление, к которому многие вокруг стремятся. Ощущение, что ты лежишь на гладкой поверхности воды в открытом океане. Не чувствуешь ветра, тебя не колышут волны, куда ни посмотри — пустота, поэтому смотришь ты только в чистое небо. Тигнари ощущает себя этим одиноким в океане человеческой жизни. Где-то там набирает обороты прогресс, разгораются страсти, сталкиваются корабли, бушуют штормы. Но он защищён от этого пустым простором внутреннего мира. Его это никогда не пугало. Ни в те тринадцать, которые и детством не назвать, ни в нынешние двадцать шесть. Бояться себя означает —себе не доверять. А этого он допустить никак не может. Доверяя себе, человек ещё имеет шансы не сойти с ума. Как и все шансы не остаться в дураках. Тигнари встаёт с холодной постели, когда лучи солнца пробиваются сквозь закрытые жалюзи. Полоса белого света мажет по светлому линолеуму и разбросанным с вечера вещам. В комнате холодно. Они снова не закрыли окно на ночь. Тигнари поднимает с пола клетчатую рубашку, продевает руки в рукава, кутается в неё. От одежды пахнет медикаментами и сигаретами. Даже этот родной запах не вызывает ничего, кроме ощущения, что это утро мало чем отличается от других. И ложью будет сказать, что он этим недоволен. Стабильность — укромный уголок, за который он держится. Прикладывает все усилия, чтобы эта идиллия не разрушалась. Даже если ради этого стоит положить на кон искусственные эмоции. Но только ли это бутафория? — Сделай мне на завтрак сэндвич с вишнёвым вареньем, — звучит сонное из кипы одеял. Губы Тигнари дёргаются в подобии улыбки. Это тоже часть обычного утра, в котором он всегда просыпается раньше, готовит завтрак, включает телевизор, готовит кофе и дожидается Сайно за столом. Он придет позже, потому что будет валяться в кровати до последнего. Потом сонный будет чистить зубы и пролистывать ленту в социальных сетях. Пожалуется на холод, завяжет волосы в хвост, босыми ногами добежит до дивана и попросит завтрак на журнальный стол. — Когда ты начнёшь нормально завтракать? — Тигнари встаёт с кровати и начинает собирать с пола вещи. Замечает почти опустевшую пачку сигарет. Об этом стоит напомнить её владельцу, иначе снова расстроится, что не проследил за запасами. Потом заглушит потребность в никотине чашкой кофе и мятной жвачкой. Тигнари относит вещи в ванную, где почти бережно складывает их в корзину для белья. Это квартира Сайно, но тот едва знает, где именно она находится, как и половина бытовых вещей в его доме. С его точки зрения, вещи магическим образом постоянно чистые, а пыли в квартире не существует. Они познакомились ещё в медицинском. Сайно Хашим был головной болью половины преподавателей. Невероятный склад ума, умение быстро запоминать информацию и анализировать её, тяга к изучению нового шли комплектом к неусидчивости, гордыне и прогулам. Сайно имел свои взгляды на то, что важно и нужно ему и его карьере. Иногда он казался совершенно незаинтересованным в том, что изучал, но всё равно оставался в числе лучших. Даже предметы, которые он прогуливал с отвратительной периодичностью, в конце года сияли высокими баллами. Хашим любил ощущать превосходство над теми, кто допоздна сидит в библиотеке и всё равно не достигает его уровня. Это же не нравилось преподавателям, которым сложно было приземлить студента с отличной успеваемостью. Ею он козырял при любом спорном моменте. Тигнари не помнит, были ли у Сайно в то время друзья. Он был окружён людьми, но они постоянно менялись. Целые компании кружились вокруг яркой личности, но в перерывах он часто сидел один или дремал в коридоре. Он казался равнодушным к социальным взаимодействиям, но внимание ему льстило. Он умел расположить к себе людей и так же умело от них избавлялся, при этом оставаясь в любимчиках. Сайно Хашим был странным студентом. Наверное, поэтому они сошлись. Две ошибки в коде студенческой жизни. Это был третий курс. Тигнари уже подумывал об отчислении, всё чаще пропускал занятия из-за подработки, а успеваемость катилась ко дну без треска, наоборот, гармонично, как само собой разумеющееся. Когда-то он горел этим местом, этим делом. Или считал долгом, как и многое другое в своей жизни. Помогать людям, быть полезным обществу, сделать всё зависящее от него. Кто, как не врачи, ежедневно помогают людям. Он допускал мысль о полицейской академии, о юридическом, но насилие его никак не привлекало, как и погоня за нарушителями. В этой грязи ему копаться не хотелось. В те времена он не знал, какой кульбит совершит его жизнь. Третий курс был мыльным пузырём. Его присутствие в учебном заведении было для галочки. Он прекрасно осознавал, что не наверстает упущенное. На это просто не было времени. Работа в приюте, подработка на заправке и у знакомых, постоянный недосып, отсутствие стремлений. Тигнари просто наблюдал, когда это всё закончится. Ожидал, когда его просто уведомят об отчислении. Ответственность, которую брать он на себя боялся. Расценивал это, как поражение, опущенные руки и побег от трудностей. Но сколько бы он ни бегал, проблемы все равно хватали его за ноги, заставляли падать плашмя. Потом они же заставляли подниматься снова и снова. Идти вперёд согласно внутреннему кодексу. Туда, где не было света, планов и цели. Только дорога вперёд. Они не общались близко. Тигнари всегда наблюдал за одинокой фигурой издалека. Удивлялся сочетанию несочетаемого. Он мог заслушиваться тем, как Сайно рассказывает доклад на паре. В нём был запал, выраженный в широких жестах, примитивных примерах, которые вызывали смех в аудитории и улыбку преподавателя, в глубине изученной проблемы. Никогда не запинался, рассказывал будто историю из жизни, а не научные данные, сложные термины и сухую статистику. А в другие дни он отмечал в Хашиме полную незаинтересованность всех происходящим. Он не поднимал руки, хотя ответ знал наверняка. Рисовал что-то в тетради, даже секундного взгляда не поднимая на аудиторию, или читал классическую литературу, даже не прячась. За Сайно было интересно наблюдать. Строить теории, в каком он сегодня будет настроении. Выстраивать логические цепочки, с чем то или иное состояние может быть связано. Тигнари не знал, что со стороны кажется таким же интересным. Он считал себя тенью, как и сотню других студентов, которые были просто массовкой, в то время как такие личности, вроде Сайно ярко сверкали. Он не знал, что привлекает внимание или сам является источником вопросов, пока однажды Хашим их не задал. — Ты реже появляешься на парах. Пропущено две контрольные работы, и теперь тебя не допустят к зачету, — сказал он ему на одном из занятий. Тигнари даже не заметил, что объект его размышлений сел рядом. И уж тем более не ожидал, что он с ним заговорит. Сайно светил ярко. Тигнари наблюдал из тени. — Звучишь, как маньяк. Следить за чужой успеваемостью это странно. — А если я слежу не только за тобой? — Значит, выискиваешь жертву для своей серии продуманных, гениальных убийств. Из медиков всегда получаются самые интересные убийцы. Знают, где и как резать, чем опоить, как правильно удушить. — Рассуждаешь о смерти ты, а подозрения падают на меня. В этом нет логики. Тигнари хотелось сказать, что Сайно — воплощение её отсутствия. Но он остановил себя мыслями о том, что сам же следит за этим парнем, строит теории, иногда задумывается о том, где он, если пропускает занятие. Поэтому в ответ только промолчал и постарался сосредоточиться на презентации преподавателя. Удавалось это с трудом. Рядом сидящий Хашим начал рассуждать о недавно прочитанной книге. Ему было неважно, что его, кажется, не слушают. И все его рассуждения идут в пустоту, а судя по его речи, он долго хранил этот анализ в голове, подбирал слова, давал оценку поступкам персонажей, выявлял проблематику произведения. Тигнари не подавал виду, что слушает, всё время молчал, даже не поворачивался и не пытался заткнуть. Но после пар он зашел в книжный и взял эту книгу. Он читал её в перерывах на работе, по пути в институт и обратно домой. Но никогда не доставал её в самом учебном заведении. Казалось, что Сайно тут же выпрыгнет из-за угла, и это потешит его эго, как и многое другое. После той первой встречи, в которой присутствовал больше монолог, чем диалог, Сайно постоянно садился рядом с Тигнари на занятиях. Они перекидывались колкостями, а потом второй молчал, пока первый рассуждал о чем-то важном для него. Что потом, с течением времени и зарождением странного интереса, становилось ценным для них обоих. Сайно по-прежнему окружали люди, но сам он был вблизи одного Тигнари. — Сэндвич не убьёт меня, — Сайно переворачивается на левый бок и смотрит на открытую ванную комнату. Тигнари в его рубашке. Она велика на пару размеров, чуть прикрывает бёдра. Спутанное каре вызывает у него улыбку. Тигнари всегда и во всём пытается быть идеальным, и только в первые минуты пробуждения есть просвет, что он бывает таким же заспанным, неуклюжим, как и все. — А проблемы с желудком — вполне способны. Ты же сам медик, и всё это понимаешь. Я могу приготовить кашу. Добавлю туда варенье, если это тебя привлекает, — Тигнари хочется добавить, что его партнёр порой ведёт себя, как дитя, особенно когда дело касается еды. Но он подходит к кровати уже без этого комментария. — Каши едят только люди в стационаре. По доброй воле никто это есть не будет. — Едят, чтобы поскорее окрепнуть и быть здоровыми. — А я, по-твоему, хилый? Ты ранишь моё сердце. Значит, этой ночью я не доказал обратное? — спрашивает Сайно и приподнимает край одеяла в пригласительном жесте. Тигнари закатывает глаза, но ложится рядом. Ему тепло. Не только под толстым одеялом, которое размером больше кровати. Ему тепло ощущать тело Сайно, у которого будто вечная температура. Ощущать объятие одной рукой поперек живота, вздох чужого облегчения у себя на шее. Тепло где-то внутри, где вечная пустота, когда любимый человек зарывается носом в его волосы, и он чувствует, как тот улыбается. Стабильность — это быть рядом с ним, под его защитой, слушать глупые шутки и картинное недовольство. Просыпаться по утрам и спорить о завтраках, а ночью приходить в квартиру и видеть, как Хашим уже спит, наполовину укрытый, с разбросанными по подушкам белыми волосами. — Давай никуда не пойдём, — Сайно целует чужое плечо сквозь свою рубашку и прижимает ближе к себе. — Я возьму выходной, ты один день пропустишь помощь в приюте. Мир не разрушится, а мы будем счастливы. Закажем еды, включим телевизор. Даже переодеваться не будем. Просто останемся здесь, вдвоём. — Так нельзя, — говорит не Тигнари, а его внутренние кодекс. Диктует следовать привычному распорядку дня. Его жизнь слишком коротка, он должен успеть сделать как можно больше полезного. У него есть долг перед теми, кто в нём ежедневно нуждаются. У Сайно он тоже есть. Не менее важный, но тот готов бросить всё ради бессмысленных минут счастья рядом с любимым человеком. Иногда Тигнари ему завидует, а иногда поражается тому, как легко Хашим ставит его на верхушку приоритетов. Если ночью зазвонит телефон со срочным вызовом в клинику, он может сбросить звонок и обнять Тигнари, остаться с ним, словно на другом конце города от него не зависит чья-то жизнь. Тигнари это пугает и восхищает одновременно. — Ну и кто это сказал? — не унимается Сайно. — Почему два человека в отношениях не могут посвятить друг другу целый день? — Потому что есть ответственность. — Ты придаёшь ей слишком много значения. А кто ответственен за твоё счастье, кроме тебя? Или ты хочешь сказать, что твоя работа делает тебя счастливее, чем я? Пустота. Тигнари не знает, что такое счастье, но уверен, что рядом с Сайно оно есть. Просто неизвестно, как это ощущается. Как должен чувствовать себя человек, влюблённый безусловно столько лет? Как реагировать на признания? Довольствоваться или чувствовать вину за то, что ради тебя могут оставить целый мир, который нуждается? Тигнари хотел бы выразить то, как важен для него Хашим, но не может. Даже сейчас, когда в мире словно они вдвоем, потому что он ограничен одной комнатой, одной кроватью. Но слова не подбираются. Он никогда не умел говорить о чувствах так открыто и искренне, как его пара. И поэтому в моменты романтики, когда Сайно говорит без остановки, с чувством, с нежностью, Тигнари видит себя со стороны камнем, никак не реагирующим, не понимающим потока любви. А потом наедине с собой задаётся вопросом: почему Сайно Хашим подсел к нему на третьем курсе? — Во сколько ты будешь дома? Сайно сидит на диване, допивает кофе и смотрит выпуск новостей. Тигнари за барной стойкой, которая разделяет кухонную зону и гостиную. Он против еды где-либо, кроме стола. Такую простую деталь сложно оказалось вбить в голову человека, который является ходячим справочником по медицине. А может, ему нравится недовольный взгляд возлюбленного в спину, когда он нарушает правило. В любом случае, Тигнари давно смирился с этим, но не отказался от критики. — У меня смена в кафе, — отвечает Тигнари. — Буду поздно. — Опять? — Хашим оборачивается с недовольным прищуром глаз. — Это уже третья на неделе. У вас там работать некому? А прибавка за это будет? — Хозяин очень просил. Времена и так сложные, не хочу лезть ещё и с денежным вопросом. — Работать сверхурочно на энтузиазме это так ответственно, — язвит Хашим и поднимает чашку кофе, будто тост. — Двери в рай для тебя нараспашку. — Ты своим пациентам так же говоришь? — Это их успокаивает. Иногда. — Не дай бог у тебя лечиться. Тигнари не умаляет талантов своего возлюбленного, но о врачебной этике Сайно знает только анекдоты. И он искренне сочувствует пациентам, которым выпадает счастье с ними столкнуться. — Для тебя у меня найдётся вип-палата с ежечасным осмотром, — прежде чем отвернуться снова к новостям, Сайно играет бровями, подтверждая свой намёк и мимикой. И да, Тигнари снова закатывает глаза и со всем равнодушием допивает чай. — Я могу заехать за тобой, — добавляет он через пару минут молчания. — Не стоит. Тебе нужно высыпаться перед сменами. Тем более завтра у тебя дежурство. — Меня беспокоит, что ты поздно возвращаешься домой. Напоминаю, по городу бегают вампиры как ни в чем не бывало. — Напоминаю, за убийство человека их будут судить. И вообще, мы вроде как с ними в мире живём. В наше время бояться вампиров это странно. От людей опасности не меньше. — Это меня очень успокоило и поубавило желания забрать тебя с работы. Будь воля Сайно, он бы приставил к Тигнари телохранителя. Иногда Тигнари на эту тему шутит, а иногда уверен в такой категоричности своей пары. Казалось, Сайно вообще не тревожит опасность, и он на всё смотрит с точки зрения весёлого приключения. Однажды в их больницу ворвался обиженный обслуживанием пациент, мол, всё проплачено, и если не выставишь круглую сумму, то и таблетки аспирина не дождёшься. У него даже был пистолет, и он стрелял, пусть не в людей, но пальба была, и мало ли куда могла рикошетом отлететь пуля. Только вот Хашим рассказывал об этом, словно побывал на съёмках боевика. В красках описывал, как все кричали, как поднялась паника, прибыла служба безопасности и вела переговоры. Тигнари смотрел на рассказчика, как на умалишённого, потому что сам не видел ничего захватывающего и эффектного, а видел только повод задуматься, что в больнице могут умирать не только пациенты, но и врачи. Но когда дело едва касается безопасности Тигнари, то серьёзность возвращается к его паре. Иногда в параноидальных масштабах. Даже когда он переезжал, одним из аргументов "за" Сайно было то, что теперь он не будет переживать, добрался Тигнари до дома или нет. — Я сам доберусь, — как конец разговора, объявляет Тигнари и встаёт с места. Он хватает за лямку рюкзак, который лежит возле Сайно и отходит к шкафу за курткой. Вешалки у них, конечно же, нет, потому что единственной её функцией было стабильно дать хозяину квартиры споткнуться. — Напомни, когда у тебя выходной? — Тигнари читает в этом очередной укол в адрес его постоянной загруженности. Он мог бы бросить работу. С точки зрения дохода, он приносит в семейный бюджет намного меньше Сайно. Тот даже не просит денег, потому что на обычные траты врача-диагноста этого не хватит. Квартира в центре города, пусть и однокомнатная, но с огромными пространствами, в которых вполне можно затеряться при желании. Одну гостиную, соединенную со столовой, можно при желании поделить на ещё одну полноценную комнату. А в спальне хватит места для ещё одной огромной кровати и такого же встроенного гардероба, который имеется уже сейчас. Сайно любит ужинать в ресторанах или любил. Сейчас он делает это реже, потому что у Тигнари нет времени и сил на маршрут куда-либо, кроме дома, в конце дня. Сайно любит дорогие вещи в технике, одежде, продуктах. Что Тигнари считает пустой тратой, Хашим громко и гордо называет актом наслаждения. Если у него есть деньги, почему он не может себе этого позволить? Почему Тигнари, спрашивает он в очередном диалоге, не может тоже позволить себе просто наслаждаться, если есть возможность? И пусть ответ Сайно знает — всё, как и всегда, корнями уходит в детство — всё равно отрицает эту странную привычку из прошлого, когда в настоящем всё иначе. Тигнари мог бы бросить работу, но никогда не сможет. Это ответственность, его обязанность делать что-то, как и миллионы других людей. Каждый вносит свой вклад в жизнь, а сидя дома, он станет пустым местом. На него надеются, его помощи ожидают. Он не может просто остаться подле Сайно, который всем обеспечит его, а не тех других за стенами квартиры. — Обязательно включу тебя в свой график когда-нибудь, — с натянутой улыбкой отвечает Тигнари, когда достаёт куртку. Он ускоряется в своих сборах, потому что продолжать этот бессмысленный спор не имеет желания. На прощание всё ж возвращается к злосчастному дивану, возле которого придётся убирать вечером крошки. Коротко целует возлюбленного в макушку. — Удачи на работе. — Только плохой или очень смелый врач уповает на удачу, господин Келли, — качает головой Сайно, но улыбается при этом, получив долю нежности на прощание. Тигнари останавливается, повторяя внутри себя упомянутую собственную фамилию. Он не любит когда к нему обращаются с её использованием. Не любит смотреть документы, где она красуется, напоминая о корнях. Сайно знает об этой неприязни. Как пять букв могут перечеркнуть хорошее настроение его пары. Как что-то скорбное отзывается в его взгляде. Но за все эти годы он так и не услышал объяснения. Словно эта тема — табу, как и многие другие. — Я люблю тебя. До вечера, — Хашим слышит изменения в голосе и оборачивается к двери, когда та уже закрывается за чужой спиной.***
Приют Святого Патрика находится через семь остановок от дома Тигнари. Забитый людьми автобус, ругань вечно опаздывающих людей, постоянные разговоры между собой или по телефону. Ему удаётся сесть, и он тут же припадает лбом к холодному стеклу. За ним идёт мелкий дождь, проносятся тёмные зонты, пробки машин и толпы людей. Среди них и вампиры найдутся. Тигнари до сих пор удивляется тому, как два вида уживаются вместе, словно один для другого не является буквально едой. Он свыкся с этим странным порядком вещей, который в их мире зовётся нормой. В самые редкие моменты, например, прогуливаясь по той же больнице Сайно, он смотрит на окружающих и думает, кто из них мог бы оказаться хищником. Среди персонала врачей есть вампиры, и это почти никого не смущает, только старшее поколение. Они так и не смирились с правилами нового мира и видят в вампирах лишь угрозу. Только вот опасность кроется во всём мире, и убить может что угодно. Тигнари знает больше людей. Знает историю самих вампиров. Точнее то, что те позволяют знать про свой вид. Он знает, как их убить, как сделать больно, что для них яд, а что наоборот — нектар, помимо крови. С ней, конечно, ничто не сравнится. Тигнари скользь знает всех баронов, но лишь нескольких в лицо. Он знает слишком много об их иерархии. О микадо, который не появлялся на публике даже своих подчинённых со времён заключённого мира. Знает и то, что у каждой колоды жестокие правила и ограничения. Например, вампир одной колоды не может убить или напасть на члена другой. Словно каждая колода это семья, и посягательство на одного означает угрозу всем. Даже если член чужой колоды нарушит закон на глазах, его нужно передать в руки барона, за которым он закреплён. За каждым бароном числится колода из десятка вампиров. Они объединены своим сводом правил, верностью и законами. Любое обращение человека в вампира должно быть одобрено бароном, иначе это расценивается как преступление. Наказание за него довольно жестоко — казнь новообращенного и того, кто позволил это сделать. Есть и послабления в этой мере, но едва ли оковы и многолетняя голодовка лучше смерти. Есть и те, кто не причастен ни к одной колоде. Как показывает опыт и отзывы самих вампиров, такие долго не живут. В конце концов, они не наделены той защитой, которой обладают колоды. Их свобода действий быстро заканчивается смертью, потому что бароны не любят грязь на своих территориях. Поэтому проще подчиниться кому-то из них, чем быть беспомощной дворнягой. Тигнари изучает вампиров со своих шести лет. Тогда ему впервые дали в руки огромный талмуд истории вида. Там он встретил имена древних вампиров, которые ныне занимают высшие посты в иерархии. Он изучал клановую систему, как менялась власть, как формировались бароны с подачи микадо. Потом шли лекции о их биологии. Слабые места, болезни, о да, они способны болеть. Случаи единичны, но это возможно, и всё завязано на крови. От неё зависит их бесконечная жизнь, и она же может стать её концом. Например, если в организм вампира попадёт кровь уже мертвого человека, они станут заражёнными. Они называют это трупной болезнью и от неё, к счастью или к сожалению, нет лекарства. Вампир с кровью мертвеца не умирает, но слабнет и не может обрести былое здравие. Этакая инвалидность на века. История знает много случаев, когда после заболевания они просто убивали себя, не желая прожить вечность обессиленным существом. Тигнари знает много. Непозволительно много. Иногда ему приходится строить из себя совсем дурака, когда на самом деле он может давать целые лекции по вампирологии, если бы такой предмет существовал. Не он выбрал это знание. Просто в детстве решили, что он должен быть к этому готов. Приют Святого Патрика это четырёхэтажное серое здание. Из примечательного только крупная дорогая вывеска. У организации большой список спонсоров, среди которых есть даже бароны, но об этом мало кому известно. Это не обычное пристанище для сирот. Тигнари буравит взглядом здание перед собой, пока капли дождя бьют по куртке, попадают на лицо, заставляют сморгнуть влагу с ресниц. Он нужен здесь, нужен этим людям, но каждый раз ему приходится ломать себя на пороге приюта, как когда-то он ломал самого Тигнари. Его в приюте радуют только дети. Стоит только зайти в здание, как орава сбегается за считанные минуты. Они обнимают Тигнари, показывают рисунки, наперебой кричат и рассказывают каждый своё интересное. Он знает каждого по имени, их болезни, истории жизни. Кто какую сказку перед сном любит и кто точно не будет есть луковый суп на обед. Дети поголовно называют его "братик", никогда по имени. И это лучше, чем то, как называют его заведующий и педсостав. Тигнари уже начинает выпутываться из клубка детских ручек, когда на главных ступенях, уходящих в обе стороны, как по щелчку, появляется фигура в тёмной одежде. Чёрные волосы мужчины уже трогает седина, на лице красуется лёгкая небритость, как и всегда, руки заведены за спину, обнажая широкую грудь с серебряным крестом на груди. Эта родовая реликвия снится Тигнари в кошмарах. Мужчина смотрит на помощника в кругу детей строго, сжав челюсти, словно увиденное ему претит. — Келли, дитя моё, — от этого обращения Тигнари хочется снять с себя собственную сущность и стать кем-то другим. Пусть эта фамилия к нему не относится. Пусть детство станет чужим, а этот человек — случайным незнакомцем. Пять букв снова заставляют его рассыпаться. В пустоте образуются волны. Ему становится душно под этим взглядом, дурно от услышанного. Сбежать бы на свежий воздух, никогда не возвращаться, забыть раз и навсегда эту часть своей жизни. Довериться Сайно и его эгоистичным представлениям о счастье. — Тебе нужно переодеться. Я провожу тебя. И он идёт к этой чёрной фигуре. Не поднимая головы, как смиренный, даже не прощается с детьми. Сил не хватает даже на мимолётную улыбку. Обидно слышать их разочарованные вздохи и чувствовать скучающие взгляды. Но должен он не только им, но и этому человеку. Долг за непрошенное благо, которое сравнимо с наказанием. Собственный крест, внутренний, на котором был высечен личный кодекс. С приближением к мужчине у Тигнари внутри всё холодеет. Внутренних барьеров не хватает на бунт, не хватает на отказ и даже на проклятия. Он запрещает сам себе ненавидеть даже в своей голове. Его внутренний мир — это пустота. В пустоте нет места гневу. Счастью, как показывает жизнь, тоже угла не найдётся. — Отец Деклан, — сдавленно обращается к заведующему приютом Тигнари. Он склоняет голову, ощущает, как широкая ладонь касается его волос. Не гладит, просто касается Напоминает, кому он обязан всем, что имеет. — Сегодня нужно будет помочь в библиотеке. Райли устраивает там мастер-класс по оригами. До него нужно будет подготовить всё необходимое, а после — убрать помещение, — говорит Отец Деклан уже по пути в раздевалку. Они поднимаются на третий этаж. Дети пробегают мимо, здороваются с Тигнари. — Не забудь про молитву после обеда. Ещё нужно убраться в классах после учебы. Одна из наших уборщиц приболела. Мы все стараемся держать приют в чистоте после основных дел. Ты очень поможешь. — Конечно, — соглашается Тигнари. Уже на рефлексе, нежели на желании. Скажи ему Отец починить крышу, чего он не умеет — придётся научиться. Отец Деклан — закон. И просьбы его считай что приказ. Неповиновение обходится дорого. — Сегодня придут кандидаты на роль родителей. Нужно будет опрятно одеть детей. — Это хорошие новости, — и редкие, думается Тигнари. Каждому ребёнку, который обретает семью, он всегда дарит прощальные подарки. И он будет рад приготовить очередные. Выйти из приюта — это не просто шанс на новую жизнь, это свежий глоток воздуха. Правда, за его стенами мир, к которому эти дети не готовы. Они, как и Тигнари, возможно, тоже заражены этой пустотой. И с каждым годом болезнь прогрессирует. Парализует эмоции, отнимает чувство жизни, отдаётся глухой болью, которую со временем не замечаешь. Ощущение некой инвалидности усиливается с каждым годом в приюте. И на выходе из него ты уже не знаешь, что ты такое. Ощущаешь себя машиной с заданными настройками. А люди вокруг невообразимо яркие, эмоциональные. Тебе кажутся они неправильными, грешными, грязными. В действительности это ты — ошибка со своим взглядами. И осознание губительности уроков приюта сваливается на голову взрывным снарядом. Это разрушает, потому что иначе жить ты уже не научишься. Тигнари не научился. Но рядом есть Сайно, с которым попытки сделать это не так тяжелы. И по этой причине никто в приюте о нём не знает. Сайно — воплощение греха по меркам Отца Деклана. Воплощение Дьявола. — Как твои дела? — интересуется заведующий для проформы. Он лишь хочет казаться участливым. На самом деле его не беспокоит жизнь подчинённых за стенами владений. Только если это не портит их душу. — Всё хорошо, Отец Деклан. Работаю, помогаю Вам, отдыхаю дома, — говорит Тигнари, прежде чем открыть дверь в раздевалку. Мужчина заходит следом и закрывает дверь. Он не отворачивается, когда Тигнари переодевается. Всё так же смотрит, следит, ищет неприятности на чужом теле. То, в чем можно будет обвинить. Тигнари чувствует себя никак. Он привык к этому осмотру. Привык к тому, что за ним всегда наблюдают, словно поджидают промаха. Он привык быть голым на глазах этого человека и телом, и душой. Правда, второе он всё ещё скрывает. Намёки на счастье, следы чужой любви, неповиновение своей природе. Он снимает куртку, рубашку, джинсы. Ощущает взгляд и поражается тому, как ни один мускул на собственном лице не выдаёт отвращения. Как внутри нет чувства неправильности этой сцене. Будто всё так, как и должно быть. Только перед Отцом Декланом и братьями можно раздеваться. Узнай Сайно о подобном ритуале, он бы явился сюда со скандалом. Узнай Сайно о творце уродливых шрамов на спине, он был убил Отца Деклана. Хотя, Тигнари бы не позволил. Ему тяжело представить свой выбор между счастьем и долгом. Первое всё ещё ему незнакомо и чуждо, а второе выбито в сердце, отражено на теле, высечено в душе. Отца Деклана радуют шрамы. Он говорит об этом, как об усвоении уроков. Чем больше этих следов, тем лучше обучен человек. Тигнари может считаться отличником. Искалеченным, преданным отличником приюта Святого Патрика. Тигнари надевает свою форму: чёрная рубашка, застегнутая на все пуговицы, чёрные брюки, классические туфли со шнурками. Последним штрихом является белая колоратка, вставленная в воротник. Раб Бога или Отца Деклана — всё ещё неясно. — Ты безупречно смотришься в этой одежде, дитя моё, — уже мягко говорит заведующий. Так хвалят питомцев за мелочи. — Для меня нет лучшего наряда, чем тот, который дал мне Отец, — по правилам отвечает Тигнари. Слова вырываются вперёд мыслей. Это часть дрессировки — каждый его ответ, выражение лица без эмоций, стальной голос. Будь у него хоть немного собственного мнения, он мог бы оценить это, как жалкое поведение. Но всё внутри покрыто спорами повиновения, и от этого уже не вылечиться. — Слуга Господа должен выглядеть соответствующе. Едва ли Бога волнует, как выглядят люди. Даже те, кто несут его слово в массы. Иногда Тигнари всерьёз рассуждает о природе любви Бога к своим детям. Она противоречива и всепоглощающа одновременно. Отец Деклан всегда говорит, что Господь испытывает нас, делает сильнее, но что тогда с теми детьми божьими, кто проверку не проходят? С теми, у кого сил в одно время просто не остаётся и вера в спасение оборачивается ненавистью и отрицанием? Если Бог так сильно любит своих созданий, то почему создал вампиров, чьё существование напрямую зависит от смерти первых? Или же для Бога бессмертные — новые любимчики? Тигнари продолжает уважать многовековой образ церкви, её лицо, но не может не замечать этих несостыковок. Всё это похоже на жестокую игру, где два ребёнка играют насмерть за внимание обожаемого родителя. Помощь в приюте это неотъемлемая часть дня Тигнари. Он покинул его во время обучения в институте, но долг заставил вернуться в — не сказать, что родные — стены уже в качестве помощника. Тигнари отказался тогда от роли преподавателя. Не считал себя человеком, способным кого-то научить чему-то важному. У него уже было понимание, что мир за пределами этого заведения куда шире и сложнее, а местами наоборот проще. Ему сложно будет внушать неокрепшим умам истины, которые раздавят воспитанников на выходе при столкновении с реальностью. Тигнари согласился просто помогать, оставаться частью приюта, служить Отцу Деклану и братьям, продолжать общее дело. В словах Сайно, который предлагал ограничить помощь денежным эквивалентом, была доля мудрости, но он не знал, чем обязан Тигнари этому месту. И второму, если честно, никогда не хотелось, чтобы его возлюбленный узнал истину. В своих кошмарах он признаётся Хашиму во всём. Рассказывает о детстве, о родителях, которых никогда не знал, об Отце Деклане и его воспитании, о братстве. О том, как они мыслят и о чём. Что на самом деле Тигнари не был замкнутым, скорее, скованным обязательствами и правилами. И сам факт их отношений — грубое нарушение правил. Он идёт на него сам, не давая отчета, как это получается. Просто Сайно кажется единственным нормальным звеном его жизни, что свидетельствует именно о проживании дней, а не о пустом существовании по инструкции. Тигнари представляет, как рассказывает о своей фамилии. Как её восхваляют в приюте, воздают почести и молятся за первых Келли, за их жертвенный труд, за храбрость и смелость, за то, что они смогли оставить своим последователям. Только Тигнари под взглядами этих обожателей чувствует себя жалким носителем слишком тяжкого бремени. Может, те Келли и были великими борцами за идею, истребляющими опасность человечества, сильнейшими людьми, что важно, по своей природе, но Тигнари — не они. И быть похожим не хочет, но выбора ему, как всем здесь братьям, никто не даёт. Только установку, свод правил, должное обучение. Райли уже за тридцать и, как преподаватель, он ходит по приюту в сутане. В отличие от других братьев, он ещё не лишён искренних эмоций. Позволяет себе улыбаться, иногда шутить. Его за это и любят дети, для которых он через день проводит уроки умелых ручек. Мужчина хорош ещё в химии, а также в биологии. Иногда заменяет основных преподавателей по этим предметам. Когда-то давно он был первым наставником Тигнари. Райли был расстроен, когда его ученик ушёл учиться в институт. Но куда больше его разгневало отчисление из медицинского. Казалось, он боялся, что тому придётся вернуться в приют как сотруднику. К счастью, этого не произошло. — Слышал об успехах братства? — вдруг интересуется Райли у Тигнари, когда они заканчивают раскладывать ножницы по столам. Он выдаёт это с гордой усмешкой, свысока наблюдая за потомком рода Келли. — Нет, — честно отвечают ему. Бывший ученик не поднимает глаз. Он чувствует себя с этим человеком в разы спокойнее, чем с Отцом Декланом, но всё равно держит всего себя собранным, не забывает про иерархию, дисциплину. Стыдно не следить за событиями в общем деле. — Уже по всем новостям трубят. Келли, ты бы видел это! — у Райли восхищенно загораются глаза, когда он начинает рассказывать. — Должно было пойти четверо, но Сайлас чувствовал себя неважно. Отец Деклан позволил ему остаться дежурить в приюте. Это было в префектуре Ли Юэ. Надежд на успех было не так много, но все мы здесь молились за этих ребят. Всё-таки давно не получалось провести вылазку с успехом. Ты здесь не бываешь по вечерам, не остаёшься с нами после отбоя, но именно тогда мы все выражали легкую степень раздражения и даже злости. Будто наших сил недостаточно или мы сами не так хороши для этой работы. Но вчера ребята в Ли Юэ смогли выловить одного и убить. Представляешь? Вампир почти избежал ловушки, но Ханзо выставил ещё несколько. Загнали, как зверя, в ловушку и расправились с ним. На молитве Отец Деклан ещё раз упомянет об этом. Нет, ну ты представляешь, как это круто? Не представляет. Новость об удачном деле братства, приюта как организации, не вызывает в Тигнари ощущения совершённого подвига. Не вызывает почти ничего, пустота не покрывается лёгкой рябью переживания и воодушевления. Долгожданная победа не провоцирует в нём удовлетворение. Замешательство — да. Тигнари поражён, что об убийстве вампира ещё не говорили в новостях. Его сбивает с толку тот факт, что содеянное остаётся праздником в этих стенах. На дворе мир, за который некогда боролись обе стороны. Время согласия, уравнивания прав, общих законов и обязательств идёт рука об руку с многовековой охотой. Её начали первые Келли, а они, братство, продолжают. Потому что не может человек жить дружно с тем, что покушается на его существование. Не могут вампиры, так здесь рассуждают, сдать позиции и принять правила нового времени. Потому их нужно убивать, охотиться за ними. Мир нуждается в лечении, так говорит Отец Деклан. Главные болезни — это заблуждение и вампиры. Одно провоцирует другое. Обязанность братства — искоренять это зло, прикидывающееся добродетелью. Потому они сами сменяют рясы на наряды охотников и выслеживают хищников. Тигнари знает так много о вампирах не потому что хочет, не потому что так диктует новый мир. Просто он Келли — потомок тех первых, кто охотились за вампирами, изгоняли нечисть с этих земель. И они завещали, если так можно сказать, продолжать своё дело. Они называли себя Орденом. Ныне этот термин почти не используется, только в случае упоминания. Сейчас приют называет это делом братства, чтобы подчеркнуть общую поддержку идеи. Тигнари стал частью братства по фамилии, по жизни без родителей. Он воспитывался в правилах, где главной проблемой являются бессмертные существа. Иллюзорный мир, закреплённый на бумагах, ничего не стоит. Всё в мире решают законы природы. И по этим законам люди будут умирать всегда, пока существует вид схожий, но превосходящий по всем биологическим параметрам. Ни в одном священном писании не допускает жизнь вечная, только у Бога. Но он живёт, потому что люди верят в него, он в их сердцах и мыслях. Вампирам же для существования нужна кровь. Приют Святого Патрика это пристанище охотников, последователей тех первых Келли, которых, как говорят, вампиры боялись. У них было оружие, были знания для победы. И братство обязано продолжить это ремесло. Их не волнует заключённый на войне мир. Природа не может находиться в балансе, пока мир отравляют эти существа. Тигнари воспитывался охотником, но быть им никогда не хотел и не хочет по сей день. Но ему приходится тянуть это звание, эту суть, воспитанную в нём с детства. Жить по правилам этих стен, какими бы жестокими они ни были. — Если мы не будем соблюдать законы природы, то каковы шансы выживания у обычных людей? — каждый раз спрашивает у братьев Отец Деклан. — Мы являемся последней надеждой этого мира. Мы — спасение. Что-то внутри противится этому. Тигнари это чувствует ноющей болью во всём теле во время каждой молитвы, которая обязательно заканчивается проповедью о важности их деятельности. Но всякое сопротивление подавляют заученные уроки, воспитание, окружение. Он уже давно не разделяет своё мнение и мнение братства. Первого вообще не должно существовать, если оно противоречит местному кодексу. — Не знаем только, был он из колоды или просто без племени и имени, — Райли садится за учительский стол, не сводя глаз с застывшей фигуры своего бывшего ученика. — Но это ли важно? Какой бы статус ни был, он вампир, и мы его убили. Вот что важно. Они должны знать, что не все люди на этом острове ведутся на пропаганду мира. — У них суровый барон, — Тигнари заправляет прядь за ухо, раздумывая об одной величественной фигуре. — Думаю, он предпримет что-то, если это был член его колоды. — И что нам с этого? — не скрывая едкой насмешки, спрашивает Райли. Не он убил того вампира, но чужой подвиг засчитывает за собственный. Тигнари поражается этой гордыне и тому, как это чувство не считают грехом только потому, что появилось оно за убийство неугодного природе. — И до баронов рано или поздно доберёмся. Первые Келли сейчас, твои предки между прочим, — он тычет указательным пальцем в сторону Тигнари, — гордятся нами. Ты сам почему не радуешься? — Я искренне рад успехам братства, — снова не эмоция, а сплошная формальность. — Просто боюсь за последствия. — Если бы не мы уничтожили это существо, то оно убило бы сотню людей ради своего существования. Мы предотвратили другие смерти. Вот о каких последствиях стоит думать. — Ты прав. — Тигнари, у тебя ведь самого сегодня вылазка, верно? — и потомок прославленных Келли даже не вздрагивает от этих слов. Ночная смена в кафе — очередное прикрытие. Мерзкая ложь любимому человеку, как и многое другое. Говорят, выстроить здоровые отношения на почве недомолвок и секретов нельзя, но что, если иначе у него не получится. И если раньше упоминание охоты вызывало в нём дрожь, неуверенность, инстинкт самосохранения трубил во всём теле, что дело сулит опасность, то сейчас Тигнари был равнодушен к этой перспективе. — Я вот к чему это всё начал. На этом подъёме, зная, что у нас есть шансы на успех, и наше дело далеко не бессмысленное, знай, что у тебя всё получится. Ты ведь столько тренировок прошёл! Ну чего стоит наследнику Келли убить вампира? Ты делал это раньше, сделаешь и сегодня. Череда побед поднимет дух, а там смотри, доберёмся и до этих важных баронов. В конце концов, чем они отличаются от обычных вампиров? — Некоторые из них отличаются, и ты знаешь, чем. — Ладно, — нехотя соглашается Райли и складывает руки на груди. — Крестителя так просто не убить, потому что он чистокровный. Тут я соглашусь. Но когда-нибудь мы найдём ответ и на то, как убивать ему подобных. За нами Орден и их многовековые изучения. А что у них? — Вечность, — отвечает ему Тигнари и подходит к столу, чтобы забрать пару своих книг, оставленных, когда он только пришёл. Райли внимательно за ним следит. За отсутствием эмоций на молодом лице, за ровным тоном. Когда-то он сказал, что Тигнари — идеальный охотник, потому что лишён чувств. Но в другие моменты, подобные этому, он называл это проблемой. — Вечны только природа и Бог, — спокойно произносит местную истину Райли. Тигнари поднимает на него глаза и выжидательно молчит. Они оба думают о сказанном. О противоречиях в заученной истине. О сегодняшней ночи. О том, что цель их жизни — убивать бессмертных. И нормальными оба никогда не станут. — Удачи сегодня ночью, — Райли снова улыбается и своей рукой накрывает чужую. — Я верю, что ты ещё способен убивать вампиров.***
♩ the buttress — brutus (instrumental) до конца главы
***
Кавех топчется у входа в детский театр с бумажным стаканчиком кофе в руках. В одном ухе у него играет тихая музыка из наушника, а вторым он старается прислушаться к пустой болтовне приходящих родителей или работников театра, которые выходят покурить или пообедать. В их разговорах он ожидаемо не улавливает ничего важного. Только одна из уборщиц, судя по униформе, вскользь упоминает Кеко, но в скорби нет никакой новой информации. В отчетах полицейских, которые первыми опросили окружение, не было ничего, кроме слов жалости и пожеланий найти сотрудницу живой. У Кеко не было врагов, не было завистников, что Кавех не находит внезапным, о её жизни вне работы никто ничего толком не знал, потому что в этом заведении она проводила сутки напролёт, поглощённая единственным местом, где в ней нуждались. Даже после исчезновения девушка не вызывала в окружающих ничего, кроме жалости. Профайлер не ждёт от этой вылазки новой информации. Его цель — посмотреть на представление глазами театрала. Найти что-то цепляющее того, кто снизошёл с высоты идеальности в такое захолустье. Детский театр не выглядит примечательным: скромная вывеска, выбеленные коридоры с детскими рисунками на стенах и яркими афишами, фотографии с выступлений. Внутри здания находятся небольшие классы по актёрскому мастерству, пара главных залов для представлений и рабочие кабинеты, где создаются костюмы и декорации. Это место для таких, как Кеко. Кавех не уповает, что сюда идут исключительно из альтруизма и любви к детям. Людям здесь работать приходится, потому что выше пробиться не позволяют обстоятельства. Мнимая мечта счастливой случайности, что со сцены тебя заметит ассистент и пригласит в большой проект, подпитывает только совсем жалких. Пусть это будет жестоко, но такова жизнь. Кавех сегодня не в духе, и настроение высказываться жестоко и честно у него с самого утра. С того самого момента, как в отдел залетел капитан Ризли, посмотрел на всех, как изголодавшийся, а потом раздался долгой мучительной тирадой об убийстве вампира в другой префектуре. И так как они пока ещё единственный отдел по делам вампиров, любое убийство вампира, содеянное человеком, падало на их плечи. И конечно же, разбирать дела, которые классифицировались как "убийство на почве ненависти к другому виду", никому в отделе не доставляло удовольствия. Потому что в этом случае взаимодействовать и опрашивать приходилось вампиров. Ведь в их понимании отдел был плевком неуважения, а Ризли — чуть ли не гончей собакой человечества, потому вызывал если не гнев, то отвращение. В Ли Юэ отправилась Мона. Кавех и не рвался выбираться куда-либо, пока театрал разгуливает по его родной территории. Через сорок минут из автобуса показывается Тигнари. К другу он идёт с нарочитым нежеланием быть здесь. Но отказать не может. Кавех постоянно задумывается, какие две стороны борются в Тигнари, но к единому мнению не приходит. Хотя бы потому что в нём самом противится обещание не анализировать близких людей. — У тебя есть час, — вместо приветствия говорит Тигнари, поправляя лямку рюкзака. — Спасибо, что в этот раз мы не проверяем ночное заведение. — Не переживай. Если убийство произойдёт в стриптиз-клубе, то и без тебя желающие найдутся. Кавех прячет наушники в сумку и выкидывает стаканчик. Они заходят в театр. Их встречает одна из работниц, которой Кавех тут же протягивает два билета. Тигнари уже ничему не удивляется. К поискам приключений Кавеха он привык уже давно. Они сдают одежду в гардеробную и вслед за массой родителей заходят в небольшой зал с приглушённым светом. Ярко сияет только маленькая сцена с красочными декорациями, нарисованными руками детей и работников. Восемь рядов по десять мест, плотно стоящих друг к другу, пульт со звуком находится у задней стены, где одна высокая женщина с важным видом раздаёт указания другим. Два друга садятся на предпоследний ряд. Оба отмечают, что даже с их невысоким ростом ряды расположены слишком плотно друг к другу, а передние кресла болезненно давят на колени. — И на что мы будем смотреть? — только сейчас спрашивает Тигнари почти шёпотом. Ему приходится склониться к другу. Не хочется привлекать странными разговорами внимание заботливых мамочек. — Будем выбирать жертву, — отвечает Кавех и достаёт из сумки карандаш и небольшой блокнот. — Собираюсь найти ту, кого захочу убить. — Я думал, девушка пропала, а не погибла. — Одно не исключает другого. То, что мы не находим тела, не значит, что их нет. Возможно, мы плохо ищем или не там. — А ты можешь это называть как-то иначе? — в это время по сцене как раз пробегает девочка в пышном платьице. Она поворачивает один из софитов на полу и затем бегом скрывается за кулисами. — Мы не в твоём убойном отделе, — уже шипит Тигнари. — Все проблемы человечества от того, что люди не умеют называть вещи своими именами. Я же не со сцены вещаю о маньяке-вампире. А подслушивать чужие разговоры — вообще дурной тон, — Кавех оглядывается по сторонам и стреляет натянутой улыбкой, когда его взгляд встречается с той самой высокой дамой. Судя по тому, что у неё единственной на груди красуется бейдж, она здесь из главных. К ней стоит подойти после выступления. — Я сам не в восторге, — профайлер возвращает внимание к другу и начинает писать что-то в блокноте. В полумраке он не может рассмотреть, как и что пишет, но о разборе своего почерка он будет переживать потом. — Столько детей на один квадратный метр. Смех, слёзы, отвратительная актерская игра, звонкие голоса и восторженные мамочки. Неужели материнский инстинкт так силён, что заставляет взрослого разумного человека радоваться только тому, что твоё чадо отлично держит картонное деревце? — Да уж, ты будешь чудесным отцом. Я уже вижу, как твой ребёнок ходит к психологу и жалуется на отца, который во всём видит негатив. — Негатив? Люди просто привыкли слышать то, что хотят. И подбирать слова, которые далеки от истины. А потом, видите ли, правда становится олицетворением жестокости, — Тигнари закатывает глаза. Каждый раз он попадает в ловушку долгих рассуждений, а потом страдает от этого сеанса анализа человеческой сущности. — Мы сами мягко стелем себе даже в бытовых вещах, а потом возмущаемся, что спим на досках. И мой ребёнок будет привыкать к этому с детства, чтобы потом не вестись на чушь. Суровая правда разрушит его куда сильнее, чем папаша с пристрастием к честности. В зале раздаётся женский голос с просьбой включить беззвучный режим на телефонах и поддержать юные дарования. Сцена озаряется разноцветными прожекторами, раздаются аплодисменты. Здесь все зрители находятся ради юного таланта, кроме двоих в предпоследнем ряду. У одного на лице читается полное равнодушие с ноткой тоски в глазах от факта самого нахождения здесь. Второй же смотрит на что угодно, только не на сцену, где бегают дети в костюмах и неумело говорят в микрофон. Кавех старается захватить всё: зрителей, воспитателей, звуковую группу. Кто чем занят, с кем общается, куда смотрит. Большинство преподавателей, если таковыми их можно назвать, только-только выпустились из актёрского. В них пока ещё наблюдается огонёк увлеченности своим делом. Те, кто постарше, на всё смотря свысока, давно осознали, что из этой ямы им не выбраться. Люди этой породы вдалбливают в головы своим воспитанником ту же философию. Ты или получаешь от жизни всё с рождения, или должен влачить существование в тени других, подбирая остатки и довольствуясь ими. Мир уже давно имеет своих фаворитов, и ты, если оказался в подобном месте, в их число уже не войдёшь. Остаётся только находиться поблизости, наблюдать за ними, подчиняться им, приносить пользу, забавляя их чадо. Тигнари почти засыпает спустя унылые пятнадцать минут сказки. Он обращает внимание на звук карандаша рядом с собой. Голова Кавеха то поднимается, то опускается в попытках разобрать заметки. Обычно Тигнари избегает тему работы своего друга. У него есть странное ощущение, что, обнажив все свои мотивы и вопросы этики с ответами на них, дружба прекратится. Может ли аналитический разум Кавеха принять и не оттолкнуть дрессировку Тигнари Келли? Может ли друг объяснить, как сломить эти барьеры и есть ли вообще шансы сделать что-то подобное? Иногда Кавех кажется единственным решением. Он точно сможет добраться до истины. Но в другие моменты Тигнари уверен, что останется непонятым и сломленным в чужих глазах. Поэтому он остаётся молчаливым, скептичным — тенью того, кто действительно сияет. — Есть мысли? — спрашивает Тигнари, натягивая рукава кофты на пальцы. — Кеко и здесь была серой мышью. Любимица родителей была рабочей силой здесь. Она делала костюмы, работала с детьми, но не пользовалась популярностью у своих коллег. Уверен, на ней ездила директор театра, накидывая работу с порога. Возможно, она и залы убирала, заменяя уборщицу, — медленно рассуждает Кавех, наблюдая за одной из преподавательниц на сцене. Она отыгрывает волшебницу, которая вот-вот превратит животных в детей. — Кеко не выходила на сцену. — И ты это понял по тому, как неровно падает синий софит на сцену? — Эта девушка, — профайлер кивает на сцену. — Есть на всех афишах. Перед представлением она единственная ходила в своей одежде, а не в форме заведения. Любимица, родственница директрисы. Вне сцены, несомненно, стерва. Между притворной и радушной улыбкой тонкая грань, и она её переходит. Эта строгая дама, — тычет карандашом в женщину с бейджем и с камерой в руках. — Смотрит только на неё. И камеру достала только тогда, когда она вышла на сцену. — Тут вампир, — обрывает рассуждения Тигнари. Не так много мест осталось, где нахождение вампиров под запретом. Конечно, чёткого правила нет, но мир так устроился, что некоторые места всё-таки подлежат разделению. Например, заведения для детей. В целях безопасности, чистокровные дети вампиров, то есть рождённые бессмертными существами, не могут обучаться с человеческими детьми. Это строго касается школ, но, видимо, в секциях это правило имеет послабления. Тигнари выделяет одного ребёнка среди актёров. — Девочка в голубом платье у жёлтой кулисы, — Кавех находит её взглядом. Ничем не примечательная среди остальных детей. Милое платьице, заплетённые две косички, белокурые волосы. Она крепко сжимает в руках ткань декорации от переживаний. — Она двигается неестественно. Особенно в попытках замедлить свою скорость. И переживает она не из-за представления. — Жажда, — заканчивает за него профайлер. — Для неё слишком много искушения. В зале должны быть родители. — И кто-то из этих родителей может быть твоим театралом. Но Кавеху тяжело даётся уверовать в то, что ответ будет так близко. Странное нахождение здесь чистокровного вампира и пропажу Кеко нельзя игнорировать, но уповать на взаимосвязь без веских причин тоже рискованно. Он может пойти по ложному следу и остаться ни с чем, а потом однажды утром увидеть на столе папку с очередным делом. По окончании выступления Тигнари и Кавех не встают со своих мест. Оба берутся высматривать юную актрису, и к кому она пойдёт. Профайлер выдыхает с облегчением, когда первым её замечает Тигнари и тут же тащит за рукав кофты за собой ко второму выходу из зала. Юное дарование по коридору ведёт за руку женская фигура в чёрном длинном пальто. Ребёнок ярко жестикулирует, слышен лепет высоких нот в её голосе. Правда, со стороны кажется, что на неё никто не обращает внимания. — Принцесса Фло! — обращается к девочке Кавех быстрее, чем продумывает, а что скажет потом? Он использует имя из постановки просто для привлечения внимания. И это срабатывает. Девочка замирает вполоборота, а вместе с ней и сопровождающая. Глаза начинающей актрисы широко распахнуты, а уголки пухленьких губ уже тянутся кверху. Для неё это честь, и Кавех собирается на этом сыграть. — Рад, что встретил Вас снова. Хочу признаться, я в восторге от увиденного. Я специализируюсь как раз на детской аудитории и ищу новое вдохновение для будущей постановки. Могу ли я как-то связаться с Вами и Вашими родителями для обсуждения роли? — Розария, — девочка притягивает к себе за рукав женщину в чёрном длинном пальто. та послушно опускается на одно колено, всё ещё не обращая внимания на Кавеха. — Думаешь, братик разрешит? — Не могу сказать, милая, — отвечает спокойным голосом упомянутая Розария и потирает второй рукой шею. Она нервничает. Кавех, как ищейка, цепляется за этот жест и уже без страха подходит к ним ближе. Где-то позади тревожно вздыхает Тигнари и оглядывается по сторонам. К несчастью, коридор пуст, а суматоха в зале почти улеглась. Им никто не поможет и не прервёт эту встречу, а она ему с каждой секундой нравится всё меньше. Вышколенная ненависть к вампирам зудом отдаётся в ладонях. Маленькая девочка, в которой не увидеть монстра, если не придавать значения деталям. Она мучается от жажды, но выбирается в ту часть мира, где полно людей. Это ребёнок, который был рождён в союзе вампира и человека, а значит, в нём есть жизнь, и ровно наполовину она такая же, как и Тигнари. Как тот, кто часто моргает и делает, в отличие от своего друга, шаги назад, потому что разум рисует картины мерзких убийств. — Я отправлю Вашему брату только сценарий. Он может ответить мне на сообщение, а может проигнорировать. Ничего страшного в этом нет, — профайлер говорит добродушно, вскинув руки с открытыми ладонями к вампирам. Пусть знают, что он безобиден. Пусть видят белый флаг перед ними и не подозревают, что они для него, какая скука, словно открытая книга. Он видит, как Розария едва уловимо притягивает девочку ближе к себе. Оберегает. Она не мать, скорее, телохранитель. И чем же так может быть занят братик во время выступления важного для него члена семьи? — Кли, нам пора возвращаться, — уверенно игнорирует попытки на сближение вампир. — Давай оставим номер братика, — девочка наклоняется в сторону своей защитницы, надув алые губки. — Только номер, ничего страшного ведь не случится. — Ему не понравится. У твоего брата слишком много дел. — Разве моя карьера это не его дела? Как я могу стать актрисой, когда Вы не даёте мне и шанса пробиться? — в девочке просыпается гнев, умноженный на жажду и обиду. — Я не хотел, чтобы моё предложение вызвало скандал, — начал извиняться Кавех, размахивая руками. — Извините, стоило это сразу обсудить с вами, Розария. Не стоит отвлекать вашего брата от работы. Я могу заглянуть сюда в другое время, когда здесь будет именно он, и переговорить с ним о роли. Вампир резко поднялась во весь рост. Вблизи она оказывается выше за счет каблуков. Кавеху приходится поднять на неё глаза всё с той же дурацкой улыбкой простачка, которая не сходит с его лица всё это время. Розария нервничает, подбирает слова в общении с девочкой, что-то скрывает. Можно было бы сделать вид, что упомянутому братику просто плевать на девочку, но тогда бы за ней тенью не ходил телохранитель. Она больше похожа на вампира. Тот самый эталонный внешний вид из старых книг: бледная кожа, пустые глаза, резкие движения, отсутствие дрожи в голосе и жестах. отсутствие дыхания. То, как она выступает чуть вперед, отводя руку девочку немного за себя, говорит лишь о том, что она кинется под все пули мира ради маленькой Кли. Верность. Кавех встречал её у Итто. Всепоглощающая, лишающая собственного мнения и чувств ко всему другому верность руководит ими. Отличительная черта вампиров. Они привязываются посмертно. Несут это сквозь века, потому что это оказывается единственным постоянным в их существовании. Неважно кому именно верно служит Розария: девочке или её брату. Она пойдёт на всё. Об этом говорил Итто. Важно иметь свой якорь, ориентир, иначе сойдёшь с ума в процессе эволюции мира вокруг себя. — Мой братик почти не приходит сюда. Я хожу сюда с Розарией, — выдаёт все карты на стол девочка. Она доверяет профайлеру перед собой, как и всякий ребёнок, у которого человек с улыбкой вызывает доверие. Её эмоции нестабильны. Она вот-вот готова была устроить скандал, но теперь как ни в чём не бывало распевает перед Кавехом. — У него очень много работы. Он в числе совета барона Панталоне. — Кли, нам пора уходить, — уже грубо говорит Розария. Ей не нравится, что ребёнок выдаёт слишком много информации об их доме. — Напомните, как Вас зовут? — обращается она уже к Кавеху. Когда тебя раздражает человек, ты желаешь от него отделаться и забыть столкновение с ним как можно быстрее. Но Розария, очевидно, испытывает невроз от навязчивого сценариста, и об этом она обязательно доложит своему начальству. — Сайно, — без промедлений отвечает профайлер. Тигнари в другом конца коридора цыкает раздраженно. Ему не нравится, когда Кавех использует близких. Он так легко выдаёт чужое имя за своё и не задумывается ни на минуту, что у настоящего владельца этого имени могут быть проблемы. — Сайно Хашим. — Мы свяжемся с Вами, если в этом будет необходимость. Не свяжетесь. Но обязательно найдёте, кто такой Сайно Хашим и чем занимается. А когда увидите его фото в списке специалистов диагностического отделения, напряжётесь. Вампиры трепетно охраняют чистокровных по многим причинам. Это редкость, сила, достояние. В переломный момент один такой вампир может вырвать победу у целой колоды. И ныне маленькая Кли уже завтра может стать оружием, как только её дар раскроется. Уже на улице Кавеху начало казаться, что холод пронизывает его не от ветра, а словно сам он стоит рядом с глыбой льда. Тигнари не кажется удивлённым, что имя его пары использовали перед незнакомыми вампирами. Он уже давно не удивляется этим эксцентричным выходкам, фанатичности делу, чрезмерной прагматичности Кавеха, когда дело касается людей. Но вот разочарование в нём всё ещё присутствует. — Ничего не случится с твоим бойфрендом, — без долгих прелюдий говорит профайлер. Не оправдывается, а демонстрирует своё спокойное отношение к этому. Мол, поверь, друг, если бы за этим крылась опасность, я бы ни за что и никогда не использовал твоего близкого человека. Единственного близкого. — Наведут справки, увидят, что это не я, и дело закрыто. А узнай они, что я из отдела, то сразу начнут шевелиться. — Знаешь, почему с людьми, которых ты используешь в своих целях, ничего не случается? — Тигнари вжимает шею поглубже в ворот куртки и прячет руки в широкие карманы. Он планировал отвлечься перед тяжелой ночью, но вместо этого только нарушил пустоту внутри себя. Кавех вопросительно изгибает бровь с насмешкой на губах. Жаждет услышать констатацию своей превосходной работы. Только Тигнари не из тех, кто поддаётся анализу и следует сценариям в голове профайлера. — Ты никогда не интересуешься, а живы ли они вообще, о чём думают и переживают ли. Для тебя это — материал, ступени к нужной цели, по которым ты проходишься, не глядя.***
Внутри него заложен кодекс. Он прописан в официально-деловом стиле, не предусматривает размышлений, изменений или абстрактных трактовок. Он живёт по нему так давно, что уже не задаётся вопросами, как и почему он делает то, что делает. Почему внутри нет никаких переживаний? Почему сердце всегда бьётся ровно? Существует ли в нём страх? Он смотрит на вампира перед собой и не испытывает ни страха, ни сожалений, ни боли от того, что отнимает жизнь. Кожа пузырится на некогда безупречном лице. Один из братьев вылил бедняге на лицо половину бутылки с серебром. И теперь в его правой щеке зияет дыра. Тигнари видит, как вампир пытается сглотнуть, сказать хоть пару слов. Видит клыки, которые то увеличиваются, то уменьшаются. Тело даёт ожидаемый сбой. Его спина исколота оружием первых Келли, несколько клинков до сих пор не вытащили для пущего эффекта. Он истекает чёрной кровью. Будто впервые видит её, вампир проводит рукой по жидкости ладонью, сжимает в кулак, ощущает, как силы покидают его. Весь он обезображенный лежит и разлагается в софитах самодовольных улыбках братьев. И только на одного вампир смотрит с каким-то сожалением. Он переживает не за себя, а за того, кто без душевных терзаний способен оборачиваться чудовищем. Один из братьев раскатисто смеётся на слова другого, перекидывает из левой руки в правую изогнутый нож и полосует ещё шею вампира. Чёрная жидкость стеной стекает за ворот. Это существо хватает воздух, как рыба, жалко цепляется за жизнь. Тигнари кажется, что зелёные глаза белеют с каждой минутой настигающей гибели. Он отстранён от группы ликующих братьев. Один из них пытается его разговорить, треплет за плечи. — Пока с нами чистокровный Келли, — речь будто они на застолье, а не на похоронах существу, пусть не человека. — Этим тварям не жить. Природа восстановит баланс, мы будем высшими существами, как было всегда. Их бессмертие ничего не значит перед Келли, благословлёнными самим Господом Богом. Тигнари убил вампира. Нанёс первый удар, потом ещё один. Отрубил кисти, раскидывая их по ночным улицам префектуры Сумеру. Он выстрелил ровно меж глаза существу ночи из арбалета. Затем выжидал, как его братья, подобно коршунам, кинутся терзать раненное тело. Так и случилось. Братья вершили суд над существом порока. Это их правосудие. — За что, — сипит вампир. Сквозь дыру в щеке видно, как он пытается говорить внятно, но язык западает, а из горла толчками при каждом звуке выходит кровь. Регенерацию задерживает оружие в спине. За что? Тигнари столбенеет под этим умирающим взглядом. Не слышит восторженных голосов братьев, которые как раз с радостью объясняют вампиру, за что и почему он должен сегодня умереть. Тигнари же ответа не знает. Он сделал это, потому что так его воспитали. Потому что его цель, как потомка рода Келли, убивать вампиров. Без вопросов, промедлений и сомнений. Они обязаны исполнить свой долг по очищению мира. Только у них есть на это власть и силы. Человечество им скажет спасибо. Вампиры же не имеют права голоса в мире, в который даже не должны были допускаться. За что? Тигнари переодевается в свою обычную одежду в ближайшей забегаловке, где оставил рюкзак на сохранение знакомому официанту. А потом срывается и бежит в двухкомнатную квартиру. Бежит, не оглядываясь на светофоры, игнорируя сигналы машин. Скорость разъедает легкие, будто кислота. Но Тигнари боится остановиться. Замедлись он на минуту, и крушение собственных устоев под ногами, от которого он так бежит, похоронит его под грудой ответственности. Из глаз льются слёзы на очередном повороте. Он думает, что это от холода, потому что не может вспомнить момента, когда плакал искренне. Пусть эта боль в груди прорежет пустоту. Пусть он поймёт, что верно чувствовать в ситуации, когда лишаешь кого-то жизни. Тигнари боится штиля внутри себя и бежит к тому единственному, что может всё наладить. Кто, не зная всей правды, является спасением. Уже в квартире, не закрывая двери, мчится в спальню, где Сайно дремлет под включённый телевизор. И Тигнари успокаивается. За это он борется с самим собой, с вампирами, с миром за стенами этой квартиры. За улыбку Сайно по утрам, за умиротворённый его вид после тяжёлого дня. За то, чтобы он его никогда не покидал ввиду трагичных событий. Ради Сайно и за него он ведёт эту борьбу. За него убивает и к нему возвращается в чужой крови, пусть не на теле, но вся душа в ней испачкана. Переодевшись, Тигнари закрывает двери, выключает телевизор и ложится под одеяло. Прижимается к спине возлюбленного и глубоко вдыхает знакомый запах медикаментов и сигарет. Пустота снова поглощает его и позволяет провалиться в сон.
