differentia.

♪ Lana Del Rey — Doin' Time

Она приходит сюда каждый четверг. Преодолевает путь, состоящий из трудностей на подземной парковке. В их число входят и разговоры с администратором, который, вроде как, давно уже запомнил её лицо и присутствие в один конкретный день, но каждый раз допытывается, зачем девушке именно эта квартира, и проверяет список разрешённых гостей. Список, к слову, ограничивается буквально тремя именами, но в этой квартире — вампирша может положить свою бессмертную жизнь в качестве ставки — побывала добрая половина города. Какой это почёт, какая это занимательная история для будущих детишек и завистников — провести ночь в квартире Алькане Хайтама! Того самого, которого, кажется, не заботит ничего, кроме поиска компании, дабы скоротать время. Того самого, которого вроде как боятся, но уже позабыли, за что именно. Зло дремлет на двадцатом этаже в трехкомнатной огромной квартире с панорамными окнами на город. Там побывали и будут ещё многие, но никто не задержится. С первыми лучами солнца хозяин жилища без церемоний прогоняет и не стесняется в своих выражениях. Магия ночной жизни иссекает к утру, и на свет появляется суровая и в чем-то строгая реальность, где Алькане ценит свой комфорт в одиночестве и никому не позволит этому помешать. Он любит тишину в своей квартире, любит уединение, особенно от себе подобных подальше. В квартире должно быть идеально чисто, как бы шумно ни было накануне. Порядок должен быть во всём, даже в том, как лежат подушки на диване или где стоит графин с водой на кухне. Как он сам говорит, грязи ему хватает на улицах острова Тейват. Дэхья приходит к нему каждый четверг. Дверь, как и всегда, не заперта. С порога встречает утреннее солнце, под ногами мягкий белый ковёр, уже неведомо какой по счету — они долго не живут в этой квартире. И внешне всё досконально прибрано, словно здесь никто не живёт. Вампирша осматривает неживое по всем меркам помещение, плотнее прижимая к себе папку с документами. Она бы с лёгкостью могла и сама во всём разобраться. Подделывать подписи для неё дело обычное, а всю информацию можно отправить в коротком сообщении, которое будет прочитано поверхностно, на бегу бесконечной жизни. Девушка спокойно проходит глубже в квартиру. В коридор из трёх дверей, где только за одной можно застать хозяина. И раз ей не посчастливилось увидеть его недовольное лицо на кухне, значит, сегодня тот самый день, когда ей придётся переживать позор. Ту неприятную часть своей работы секретаря Алькане Хайтама. Так уж повелось на её тяжелую судьбу — выступать третьей стороной в семейных отношениях. Пьетро Алькане — барон вампиров префектуры Сумеру. Внушать страх не перестал даже в нынешнем положении. Кто-то осуждает его за излишнюю лояльность к человечеству: пожертвования на человеческие нужды, спонсирование именно человеческих организаций. Кто-то находит неразумным тот факт, что в своём состоянии он продолжает занимать один из важных постов. Пьетро Алькане не покидает семейного гнезда со времён последней войны. Даже не является на совет баронов, отправляя туда своего наследника. И тут на сцену выходит тот, кого Дэхья сквозь зубы вынуждена называть боссом, с пометкой, разумеется. Ведь в их иерархии, слово Хайтама может быть оспорено бароном. Как единственный наследник колоды, он никогда не проявлял интереса к власти и управлению делами. Даже когда с отцом случилась трагедия, он, кажется, только больше отдалился от всего, что связано с делами семьи. Если сотню лет назад вампиры уважали чистокровного вампира, воспитанника самого Пьетро, обладателя дара, который предначертан только тем, кто вампиром рождён, то сейчас Аль-Хайтам выступает спорной фигурой во многих делах. Изнеженный властью, избалованный своим статусом чистокровного, неконтролируемый и проблематичный. На собраниях его даже пытались высмеять ввиду неполной информативности о том, как обстоят дела. Однако, как бы низко ни пал Алькане Хайтам в глазах вампиров, он остаётся чистокровным, некогда сильнейшим. Поэтому с его мнением, если он его озвучивает, приходится мириться всем недовольным. Дэхья выступает связующим звеном между сыном и отцом. После войны они встречаются только по требованию старшего. Разговор имеет мало семейной теплоты, только рабочий протокол. Пьетро это задевает, и он не скрывает разочарования, что их отношения по неведомым причинам разваливаются. Ведь в прошлом все завидовали такому крепкому союзу, считая это главным козырем семьи. В их жизни формат семейной общности — большая редкость. Той семьи, которая совмещает себе и кровное, и духовное родство. Алькане умели это совмещать и являться по этой причине нерушимой силой. Всему, однако, приходит конец. Хайтам на тему отца всегда говорит бегло. В буквальном смысле пытается выпутаться из семейных оков и бежать как много дальше, вычеркнув себя из семейного древа. Секретарь открывает дверь в небольшую спальню. Спёртый воздух мешается с вонью алкоголя и сладких духов. Она неприязненно морщится, прежде чем, откашлявшись, заявить о своём присутствии: — Доброе утро, Аль-Хайтам. И что-то в ворохе одеял начинает ворочаться. Вот поднимается голова юной блондинки. Её сонный взгляд пытается найти источник пробуждения. А с другой стороны кровати шевелится уже мужская рука в серебряных перстнях. Юноша с тёмными кудрявыми волосами занимает сидячее положение куда охотнее. На его шее пара укусов, но выглядит он ничуть не смущённым своим внешним видом. Более того, он смотрит на Дэхью с отвращением, будто она надоедливое насекомое, мешающее дремать ему. — Думаю, вам самое время собрать вещички и убраться отсюда, — не меняясь в своём серьёзном выражении лица, говорит Дэхья. Как она не любит попадать на поклонников своего начальства. Ещё больше не любит объяснять им простые истины этой жизни: одна ночь ничего не значит, вам не перезвонят. — Даю вам ровно десять минут. Потом начну спускать с двадцатого этажа через окно. — Почему она такая грубая? — звучит обиженно от блондинки. Она вытаскивает ноги из-под одеяла и ставит на пол. Теперь Дэхья рассматривает её дары: укусы на шее и ключице. Что же, по крайней мере, Аль-Хайтам сыт. — Хайтам любит таких, — отвечает ей парень. Он медленно встаёт с кровати и начинает подбирать вещи с пола. Оба обнажённые, расслабленные и будто не замечают вампиршу в дверях. — Думаешь, он с ней спит? — развлечение на ночь осматривает Дэхью с ног до головы, потом хмыкает с насмешкой. — Они даже не целовались. — Секс с людьми ему нравится больше, — с ликующей улыбкой выдаёт парень. Он останавливается возле Дэхьи. Некоторые люди в этом мире согласия двух видов совсем потеряли страх перед хищниками. Они знают, что им вреда не причинят, они чувствуют защиту закона. Потому юноша не стесняется к ней подходить голым, не стесняется смотреть сверху вниз. — Тебе бы тоже понравилось. Куда интереснее, чем перебирать бумажки за боссом. — У вас девять минут, — спокойно напоминает секретарь, глядя куда-то перед собой. — Не притворяйся, что спишь, — обращается она к тому, кто из укромного одеяла так и не показал головы. Он ведь слышит всё, и, разумеется, весь этот спектакль доставляет ему удовольствие. — У тебя встреча с отцом через два часа, а ещё нужно обсудить кое-какие дела, — на этих словах вампирша подходит к кровати и тянет одеяло на пол. Аль-Хайтам перекатывается с живота на спину с распростертыми руками и раздражающей вампиршу улыбкой. Он голый, но едва ли Дэхью это может смутить, учитывая, сколько веков она следует за этим героем. Поэтому ограничивается лишь тихим фырканьем. — В душ. Быстро, — уже строго наказывает девушка. — Она хороша, — звучит сомнительный комплимент из-за спины всё того же ночного развлечения с кудрявыми волосами. — На троечку, — и блондинка ускользает за дверь, ожидая наказание за свою оценку. — Как ты снимаешь стресс, Хи? — спрашивает Хайтам, используя свою привычку сокращать имена. И эти сокращения, что неудивительно, за столько веков ещё никому не понравились. — Ты накапливаешь слишком много негатива, а мне потом приходится страдать. — Единственный стресс в моей жизни лежит передо мной с голой задницей. Нет, серьёзно, Хайтам, — девушка тычет свободной рукой в сторону коридора, куда успел удалиться и наглый паренёк, — а почему не десятерых? В Средневековье это было очень популярно. — Золотые были времена, — мечтательно рассуждает вампир, подложив руки под затылок. — Войны, интриги, оргии, казни. И главное, чтобы остаться безнаказанным, нужно было так мало. Я мог убить целую деревню и остаться вольной пташкой. — Ты и убивал деревни. Одну точно. Со своим дружком-священником, — с пренебрежением упоминает Дэхья. Во всём мире сложно найти существо, которое об этом вампире подберёт нежное обращение. — Но сейчас другие времена. Нельзя питаться людьми и думать, что всё сойдёт тебе с рук. Особенно сыну барона. Ты должен подавать остальным пример. По крайней мере, не попадаться в неприятности. — О, творить что угодно и оставаться безнаказанным — этому я могу научить, но, увы, никто не повторит. Рот не тот. Кстати, этот рот может не только приказывать. Вот тот мальчик, — но договорить мешает прилетевшая в лицо рубашка. И так как это происходит каждый раз, он уже не удивляется. С ухмылкой убирает ткань с лица. — Ты жестока. Я ведь только с тобой дружу. Кому мне ещё рассказывать о милых мальчиках? — Заведи себе психолога, — Дэхья падает на край кровати спиной к так называемому начальству. — Времена меняются, а ты, — девушка устало потирает лицо рукой между фразами. — Ты продолжаешь считать себя сильнейшим. — Но так и есть, — не унимается Алькане и откидывает рубашке в сторону. — Мне нужно извлекать из этого пользу. Я этим и занимаюсь. Тебе же, моя милая Хи, стоит прекратить примерять этот ошейник человечества. Люди были и остаются нашим скотом, не более того. Волк не склонит морду перед кроликом. Нужно проще относиться к миру. Тебе ли не знать, как он изменчив. Девушка ощущает, как прогибается кровать под мужчиной. Он встаёт лениво, путаясь в одеяле, медленно потягивается с тихим урчанием. Наслаждается жизнью, каждой её минутой. Пробует всё, что предлагает ему бессмертное существование. Цену в виде убийств, которую ему приходится платить, он уже давно не считает чем-то ужасным. В конце концов, у него достаточно сил и способностей без труда отнять чужую жизнь. Моральный компас давно не шевелится. Заржавел по прошествии столетий. Аль-Хайтам мог быть символом вампирской свободы, но отсутствие амбиций сделали его пустым местом в глазах других. Единственное, что страшит других вампиров, это его сила чистокровного. То, с чем бороться они не могут, а он продолжает совершенствовать дарованное ему природой.

***

Холодные капли душа бьют по затылку, стекают по спине и рукам, создают идеальный белый шум, в котором он периодически нуждается. Не тот, который состоит из бестолковой болтовни. Естественный, природный, в котором чувствуется естественность и простор для размышлений. Хайтам не любит устраивать своим мыслям обед, где главное блюдо — его собственное сознание. Много веков назад его научили контролировать это, отключать свои эмоции и разум. Обнулять счётчик переживаний. Превращать то, что делает его человеком, в ничто. Когда он обучался этому у одного вампира, с насмешкой не раз говорил, что подобное ему точно не пригодится. Ему нравилось чувствовать себя живым, нравилось кипеть от ярости и смеяться от всей души. Нравились и люди, которые этим эмоциям отдавались. В этом было что-то личное, искреннее, что никто не сможет подделать и забрать у них. А теперь он здесь, в собственной душевой, в пустой квартире. Внешне разгульная жизнь вся обвита цепями контроля. Чувствовать всё ещё разрешено, но только то, что не мешает ему оставаться настороже. Нужно создавать удобную для всех картинку и выгодную для самого себя. Он не хочет ехать к отцу. Семейный дом, не утративший аристократических манер в одном своём внешнем виде, всегда создаёт ощущение чужбины. Угнетающие длинные коридоры с портретами бывших членов клана, подсвечники на столах, обслуга во фраках и с белыми передниками, старые люстры. Три крыла огромного поместья с каждым годом всё больше напоминают склеп. В нём погребена история могущества. Былая власть теперь не прячется за фасадом, а лишь им и является. Увядающий отец после трагедии ещё больше сгущает краски. Если бы он только мог вернуться и всё изменить. Если бы только он мог найти средство. Аль-Хайтам выходит из душа в одном полотенце, небрежно завязанном на бёдрах. В гостиной Дэхья в ожидании с уже разложенными документами. Снизу малозначимые мероприятия, кверху она складывает документы первые по важности, пусть таковыми они являются только для неё одной. Она даже подготавливает несколько ручек для Его Равнодушного Величества, который отмазку найдёт во всём: фаза луны не та для заключения договоров, душно в комнате для принятия решений, кисть слишком болит, даже ручку не поднять. Иногда Хайтам напоминает дитё, а не ходячую машину для убийств. А может он им и является ввиду своего своеобразного детства, которого по сути никогда и не было. — В соседней префектуре прошлой ночью убили вампира, — с порога начинает Дэхья атаку на одну больную голову. Алькане проходит мимо на кухню, хлопая влажными ступнями по паркету. — Говорят, Чжун Ли в ярости, и уже начинают расследование. А ты ещё говоришь, что времена меняются. — А сколько за ночь убили людей? — Хайтам достаёт из холодильника наполовину пустой пакет с кровью. Про себя отмечает, что запасы подходят к концу, и в скором времени ему потребуется наведаться в банк крови. Суровые для обеих сторон времена охоты прошли. Теперь питание вампиров представляет собой чёткую систему. Кровавый ужин может быть предоставлен двух типов: синтезированная и натуральная кровь. Людям пришлось разрабатывать суррогаты человеческой крови во избежание потерь, но по вкусу это мало кого оставляет довольным. Разве что моралистов, чьи принципы не позволяют пить алую жизнь. Синтезированная кровь не так хорошо утоляет голод, как натуральный продукт, а ещё стоит немалых денег из-за технических трат. Для любителей свежей и живой был издан закон уже менее приятный для человеческой стороны. Каждый человек раз в два месяца в возрасте от 18 до 45 обязан сдавать кровь. Пропуски данной процедуры наказываются штрафом, но и проводить данную процедуру чаще строго запрещается. Ни один медик не допустит человека, у которого уже отмечен один месяц. Кровь поступает в единый банк, принадлежащий барону Панталоне, выдаётся в чётком количестве на одного вампира. Превышать литраж можно лишь в критических случаях, таких как болезнь или тяжёлое ранение. Также увеличенная ежемесячная норма предусмотрена для рождённых вампиров, чья жажда является чуть сильнее, чем у обращённых. Есть и другие методы, более скользкие, нисколько не контролируемые, а потому оборачиваются для вампиров проблемами с тем самым отделом, который никто без ругательства не упоминает. Некоторые, зачастую верхушки колод, заводят себе контрактников. Это люди, которые заключают с вампирами соглашение и дают разрешение быть в прямом смысле едой. Таких много в театре Алькане — почти весь персонал обслуги. Для таких людей есть своя блажь в виде оплачиваемых врачей, ведь контрактников не так легко найти, а потому за их состоянием следят. Вот мёртвый контрактник это куча проблем: недовольный барон, Ризли с ордером, посиделки в идиотском отделе по делам вампиров. Хайтам берёт от жизни всё. И банк крови Панталоне, и контрактники у него есть, но и от случайных жертв он не отказывается. Только никто никогда не узнает, что укушены они были именно им. Некоторые люди просто не вспомнят, кого кормили. — Чтобы убить человека, много не надо. Они дорогу не там перейдут, и всё. Был человек, и нет его. А вот чтобы убить вампира, нужно всё распланировать, собрать людей, иметь оружие, яды, — девушка закалывает волосы карандашом и оборачивается к своему боссу. — Странно слышать от тебя беспокойства о человеческой смертности. — Меня не волнует жизнь людей. А вот смерть может застать любого за углом. Ну убили кого-то из колоды и что теперь? — Хайтам выдавливает пластиковый пакет с кровью в стакан. Берёт его в руки и, сделав первый глоток, отправляется уже к дивану, где вальяжно рассаживается напротив своего секретаря. — Его могли и вампиры убить. — Обстоятельства смерти говорят о другом. Тебя правда не смущает, что кто-то может на нас охотиться? — спрашивает Дэхья, но внутренне ощущает ответ. Он не удивит её очередным напоминанием о своей силе, что ему точно не грозит пасть жертвой человека, возомнившего себя охотником. Ну сколько он таких съел за свою жизнь? Десятки? Сотни? — Прогресс не всегда идёт на пользу нам. Ты это знаешь. — Тогда в чём вообще смысл мира? — широко усмехается Хайтам после очередного глотка. — Мы хотим убить их, они хотят убить нас. И всем это, разумеется, известно. Тогда к чему эти бумажки, если ничего не меняется? Хи, ты часто говоришь, что этот союз нужно соблюдать и благодарить, но сама же подчеркиваешь, какими белыми нитками он шит. Ты противоречишь себе. — Его нарушение не значит, что я считаю его бессмысленным. Просто, — женщина начинает перебирать листы под руками. Бездумно, глядя мимо них, просто чтобы подобрать нужную мысль. — Просто ты не поймёшь. Поймёт. Как понимает всегда больше, чем говорит и признаёт. Ещё отец учил, что всякое знание куда важнее, будучи скрытым. Некоторые карты стоит беречь в рукаве до последнего. А строить из себя дурачка не такая уж плохая тактика. Хайтам может и заигрался в этот театр абсурда, но не потерял свою рациональность. Они с Дэхьей слишком давно рука об руку, он её чувства понимает порой даже лучше её самой. Но она продолжает думать, что выступает единственным здравым звеном их дуэта. Бережно хранит свою человечность и часто пытается взывать к той, что спрятана за десятками масок. — Что там у нас за дела? В конце концов, проблемы Ли Юэ никак не касаются нашей колоды, — будто заскучав, напоминает Алькане. — Верно, — с плохо скрываемым разочарованием отвечает Дэхья. — Тебе нужно подписать документы о распределении средств на следующий месяц. Твой отец выделил крупную сумму научному институту. У них проект по материям с такими названиями, что я за свою вечность не запомню. Остальное остаётся прежним. Тебе нужно просто подписать, что всё в силе, — она раскладывает перед вампиров пять листов и кладёт ближе к нему ручку. — А ещё тебе нужно явиться на занятие с чистокровными. Лучше ты, чем твой дружок из прошлого. Парочка ребят достаточно подросли для тренировок с тобой. — Я не нанимался в учителя, — стакан остаётся на столе, размашистыми движениями кисти Хайтам ставит подписи, не глядя. — Для этого есть специалисты. — Ты чистокровный вампир, и кто лучше тебя объяснит им, как жить со своей природой и способностями? Полчаса мучений, и тебя снова оставят в покое на пару месяцев. Ничего сложного, всё как ты любишь. — Я люблю оставаться в стороне от образовательного процесса мелких упырей, — натянуто улыбается вампир и с удовольствием отбрасывает ручку в сторону. — Со мной никто не возился. — Сравнил, молодец! В твоё время чистокровных было сколько? Пять наберётся хотя бы? — Надо же. Умели в моё время как-то получше предохраняться, чем сейчас. А я рос в то время, когда территории верёвками ограждали и медведями питались. — Не нужно строить из себя праведника, господин Алькане, — теперь Дэхья позволяет себе ядовитую усмешку, потому что следующее, что она скажет, сработает получше кола в сердце. — Как там дела у Нахиды? — Не понимаю, о ком ты, Хи, — Хайтам возвращает себе расслабленную позу. На секретаря теперь не смотрит, имитирует внезапный интерес к городу за окном. — К отцу я не поеду. — Поедешь. Раньше это работало. Этой девушке достаточно было просто обозначить, что манипуляции пройдут мимо неё, и Хайтам сдавался, соглашался с её правилами, скорее из уважения, чем от страха оказаться в плохих отношениях или, что практически невозможно, в ссоре. Но сейчас сдаваться он был не намерен. День пойдёт по одному нелицеприятному месту, если он переступит порог семейного гнезда. Он из него удачно упорхнул, оставив призраков прошлого за воротами. Одним из которых, к большому сожалению, стал собственный отец. — У меня дела в театре. Сегодня выступление, много гостей, грандиозная программа, — Дэхью это никак не впечатляет. Как и своеобразный бизнес наследника колоды в целом. — Загляну в следующий раз. Ничего страшного не случится. — Господину Пьетро было бы приятно, — давить на жалость — тактика ошибочная, местами безжалостная, но она хочет, чтобы эта встреча состоялась. — Для него видеть тебя лучше всяких лекарств. — Как буду свободен, загляну. У нас ещё есть дела? — мужчина снова возвращает внимание к вампирше. Грубо будет сказать, что он хочет избавиться от её компании как можно скорее, но именно так и есть. Она это знает. — Общалась с Итто, — Хайтам тут же меняется. Его спокойствие на лице нарушается нервным подергиванием губы в отвращении, словно уловил аромат чего-то неприятного. Вампиршу же это не останавливает. — В их деле фигурирует твой театр. — Мне плевать на Калуа и его дела, — грубо отрезает Хайтам, вкладывая в чужую фамилию всё нежелание даже говорить об одном из своих подчинённых. Так было не всегда. Ровно до основания идиотского отдела. До того времени Аль-Хайтам считал Итто чуть ли не лучшим другом, одним из немногих здравых вампиров колоды. Более того, он лично тренировал Калуа, пусть тот и не обладал врождённым даром. Но внутренняя сила манила Хайтама, стержень и далеко не слепая вера барону. Принципы обратили внимание Аль-Хайтама на доброго здоровяка, и они же отвернули, когда тот выбрал сторону людей. Алькане младший не переносит отдел. Упоминание их деятельности вызывает в нём исключительно рвотный позыв или желание громко расхохотаться в лицо каждому из возомнивших себя стражниками вампирской расы. Он говорил и будет говорить Ризли, что в этом отделе он когда-нибудь и подохнет. Если это не сделают вампиры, то люди точно всадят ему кол в сердце, потому что никогда не примут вампира на своей стороне. Сколько бы хищников он ни поймал и жизней не спас, для людей он не станет своим. И за эту великую службу ему не светит даже "спасибо". Пойдёт на плаху вместе с собратьями. — Можешь относиться к Итто как угодно. Меня ваши личные обиды не касаются, — на этих словах женщина начала собирать бумаги обратно в папку. — Но проблема в твоём театре. Если туда заявится отдел, и кто-то из твоих подчинённых убивает людей, у нас всех будут проблемы. У тебя будут проблемы. — Во-первых, отдел туда не явится. У них нет пригласительных. А с ордером на обыск я разберусь. Во-вторых, я ручаюсь за свой персонал, но за гостей не буду. Их дела вне театра меня не касаются. Дэхья встает с места, не поднимая глаз. Визит оказался бестолковым. К отцу Хайтам не заявится. Она может попытаться, но знает наперёд, что в этот раз ей не переубедить его. Хайтам продолжает винить себя в состоянии отца, и видеть его всё равно что истязать себя снова и снова. Сколько раз она ему говорила, что вины его нет? Сколько раз сам Пьетро утверждал, что некоторых вещей просто не избежать? С последней войны Хайтам изменился не в лучшую сторону. Человечность проснулась в облике всепоглощающей вины, но сам он понимает, что показывать её всё равно что подставляться под оружие, поэтому прячет упорно под слоями равнодушия и эгоизма. Он больше ни к чему и ни к кому не хочет быть привязан. Словно любые узы стали для него тяжёлой цепью. Одна война изменила его до неузнаваемости. Девушка всё же останавливается у двери. Уйти молча ей не позволяет дурацкое желание оставить последнее слово за собой. То самое, которое, возможно, оставит пищу для размышлений. — Избегая тех, кто тебе дорог, ты не облегчаешь себе жизнь. Их, к слову, тоже. Ты просто откладываешь разговоры в долгий ящик, но рано или поздно они произойдут. И твоя вечность имеет лимиты, не забывай об этом.

***

♪ Kai — Twincle twinkle little star

— Сияй, моя маленькая звёздочка. Сияй ярче. Сияй для всех. Твой свет должен манить, а не отпугивать. На него должны лететь бестолковые мотыльки. В нём должны сгорать надежды. В нём должны пылать мечты. Говорят, за мгновение до смерти мы видим ярчайшие моменты нашей жизни, то, за что должны цепляться, ради чего пожелаем остаться в мире живых. Первый день в школе, ночёвки у друзей, первое дорогое платье, трепет первой близости, шумный выпускной. Она не видит ничего из этого. Только свет надоедливой лампы слепит глаза. Всё вокруг представляет собой размытые цветные пятна. И лица его не видно, что можно считать хорошим знаком. Но слышен его голос. Скользкий, заискивающий из темноты, низкое напевание своих дурных фантазий, животное причмокивание губами, словно слюной обливается, наблюдая за своей жертвой. Она уже перед ним: обездвижена, лишена рассудка, без имени и жизни. Словно "до" не существовало. Всегда была эта тёмная комната в серых оттенках. Из людей существовал только безумец в синем. Звуками мир не обладал. Только дьявольский шёпот и всегда внезапно. Стоит только закрыть глаза и он тут же подкрадывается. Кладёт руку на шею, царапает ногтями и снова шепчет: — Не подведи меня, звёздочка. Что она должна сделать? Ей бы умереть поскорее и стать ничем в этом огромном мире. Превратиться в пыль с рассветом и обрести желанную свободу. Не видеть, не слышать, не чувствовать его. Забыться в пустоте. — Ты обязательно поблагодаришь меня. Просто пока ещё не осознаёшь, как много я для тебя делаю. Ты важна для меня, веришь? Он зарывается носом в рыжий парик. Дышит загнанно, будто поймали его самого. Он чует её страх, но, увы, не слышит мыслей. Разум её давно поплыл. Там не прочесть ни строки. Она красивая оболочка, которой и должна быть. Только опустошив её, лишив страха и стеснения, он сможет явить миру прекрасное создание. Она станет совершенной: без чувств, без эмоций, без имени. Ею наконец-то начнут восхищаться, а не сочувствовать её жалкому существованию. Она покажет этому миру себя, а не серый мирок, больше похожий на заброшенный чердак, где одно ненужное старьё. Ему хватит доброты сделать это безвозмездно. Ему хватит сил сделать её идеалом. Как же ей повезло попасться ему на глаза! С каким трепетом он боготворит её, нравоучает истинам, ранее сокрытым, работает с её разумом, выбрасывая лишние детали. Ему пришлось очень постараться, чтобы залезть в её голову и открыть для себя каждую закрытую дверь. Природа дала способности, но плату за них взяла высокую. И после каждой такой вылазки в чужой рассудок ему приходится самому мучиться от головных болей. А стирать воспоминания всё равно что выжигать уродливые раны раскалённым железом. Всё это во имя звезды. Всё это во имя искусства. — Ты будешь совершена, звёздочка моя, — целует в шею. Укусить хочется безумно, но это испортит совершенную мраморную кожу. Дни голодовки и без света не прошли даром. Она всё больше похожа на куклу: стеклянный взгляд, бледная кожа, впалые скулы. Красота должна быть холодной, лишённой чувств, чтобы вызывать их у зрителей. — Сегодня вечером я покажу тебя. Ты не представляешь, какое место я выбрал. Я могу тебе рассказать. Хочешь услышать? — сил хватает только моргнуть, но не в знак согласия, скорее, полного бессилия перед палачом. Он всё равно расскажет. Его будет распирать от гордости и удовольствия. Она уже давно ничего не чувствует. Только длительное падение в пропасть. — Театр господина Алькане будет рад стать твоим выставочным залом. Ты будешь единственным экземпляром. Алькане Хайтам оценит по достоинству мои эксперименты. И кто знает, может, именно благодаря тебе я встану на ступеньку выше в его глазах.

***

♪ alt-J — Breezeblocks

Местные полицейские давно записали Итто в любимчики. Вообще, Кавеху так казалось временами, весь мир мог записать здоровяка в фавориты, потому что харизмы тому не занимать. От вампира всегда сочилась энергия дружелюбия и даже некой безобидности. Он не лезет в словесные перепалки, за грубостью его заметить за годы работы так и не удалось, а вот улыбок и добрых подшучиваний было хоть отбавляй. Итто умеет находить контакт с людьми. Те, кто не знают о его сущности, наивно полагают, что перед ними просто миленький мужчина, и единственным его моральным промахом может быть только то, что он не уступит из усталости место в общественном транспорте какой-нибудь старушке. И сейчас у небольшой закусочной, излюбленном месте полицейских, никого не смущает Итто в солнцезащитных очках, мирно попивающий чай за высоким столиком в компании профайлера. С ним мило здороваются, бросают шутки про солнце, которое соизволило наконец порадовать жителей префектуры. — У вампиров может развиться диабет? — спрашивает у друга Кавех. Вопрос порождён шестью пакетиками сахара. Они храбро утонули в бумажном стаканчике, а их упаковка осталась кучкой мусора между коллегами. — Даже если это случится, вряд ли я от этого умру, — уверенно отвечает ему Итто, отхлебнув напиток. Тот кажется ему едва сладким, но просить ещё порцию подсластителя ему уже стыдно. Кассир и в первый раз на него смотрел странно, когда он загребал охапку с собой. Поэтому из бумажного пакета вампир достаёт трубочку с кремом. — Какие у нас планы на сегодня? — Разобраться с бумажками. Ризли как с цепи сорвался с этими отчетами, — Кавех делает глоток горького кофе, а второй рукой массирует левый висок. Поспать удалось от силы часа три. После театра он пытался найти списки чистокровных вампиров, но большую часть капитан отдела ожидаемо заблокировал. Информация о рождённых вампирах всегда была щекотливой темой. Каждая колода охраняет такого представителя тщательнее, чем самого барона. Это обусловлено не только тем, что подобный экземпляр станет очень любопытным предметом для исследования учёных, возможно, даст ответы на многие вопросы касательно биологии вампиров. Чистокровные вампиры по воле кого-то свыше, или наоборот снизу, как любит говорить церковь, обладают способностями. И это не только высокая скорость, регенерация и улучшенные слух и зрение, но и способности, выходящие за рамки законов природы. Такой вампир для каждой колоды был припрятанным оружием, если перемирие закончится. Способности могли переломить историю существования каждой колоды. Сделать непобедимой в глазах других или стать причиной постоянных нападений. Кавеху, к большому сожалению, не удалось ещё повстречать таких способных. О некоторых удаётся слышать только легенды. Например, Батезату, он же Креститель или Священник. По слухам, он мог выстраивать иллюзии, ничем не отличимые от реальности. И держать в этом ложном состоянии по меньшей мере одновременно дюжину людей или вампиров. — Ты вообще когда последний раз отчеты делал? — с нападения начинает Кавех на вампира, который как раз прикончил трубочку, будто целиком проглотил, и теперь слизывает с пальца белый крем. — Кадзуха перестал делать их за тебя. — Перестал? — густые брови Итто в искреннем удивлении поднимаются кверху. — Тогда очень давно не делал. Да и в чем их смысл? Главное это результат. — Вот Ризли это и скажи. — У него очень сильный хук справа, — в его руке оказывается уже вторая трубочка. Этот сладкоежка пока минимум пять не съест, не успокоится. — Ты вот знал, что Келии раньше был военным? Его имя упоминается даже в одной битве века так семнадцатого. Без фото, конечно. Да и вообще, после того, как раскрылось, что он вампир, люди перестали называть его героем. А воевал он за них, между прочим. — Против других людей. Силы неравны, тебе не кажется? — Сила — понятие субъективное. Для кого-то она проявляется во влиянии, а для кого-то этот фактор исключительно физический. И кто прав? Когда Итто пускался в темы для раздумий, становилось интересно. Он мыслит с величины своей жизни, которая не имеет как такового завершения. На его глазах рушились империи, ловили ведьм, люди воевали с мечами, а потом меняли их на огнестрельное оружие, от веры в духов леса люди переходили к интернету и научному подходу познания мира. Кавех завидует ему малость. Итто Калуа видел человечество, а не изучал по книгам. Он был частью событий, а не их потомком. — А ты сам воевал? — интересуется Кавех. Друг мало рассказывает о своей жизни. Не о том, что было вокруг, а что происходило именно с ним. Как он прожил эти века, являясь существом сильнейшим. — Было дело. Война — дело страшное и, скажу честно, мало что решает, — пригубив чай, Итто поправляет пальцем сползающие очки и откусывает кусочек своего десерта. — Люди умирают, пока вышестоящие мерятся в гордости. Должно погибнуть страшное количество людей, прежде чем кто-то из тех признает слабость. Свою собственную, за которую отдали жизни другие. Правители, они ведь не лезут в борьбу. Они, наоборот, отдаляются от своего народа, прячутся, потому что боятся смерти. Пережидают страшные времена в комфорте. — Барон тоже не полезет в бой? — подлавливает его профайлер. Лицо вампира, наполовину спрятанное под очками, тут же меняется. Уголки губ опускаются, а желваки на скулах пару раз играют мелодию напряженности. Итто как открытая книга, полная цветных иллюстраций и написанная крупным шрифтом. — Как ты пришёл в свою колоду? — Кавех, — вампир делает выдох через открытый рот и нервно мажет языком по нижней губе, — я повторюсь, ты можешь спрашивать о чем угодно, но не о моей колоде. Эта тема закрыта для твоего же блага. Будь ты благоразумнее, я бы, может, кое-чем поделился. Но нет, — Калуа поднимает бумажный стаканчик, словно готовится произнести тост. — Ты понесёшься с горячей головой в центр событий. Люди, которые избегают дел вампиров и нас самих, поступают очень умно, — на этих словах он делает большой глоток чая и отворачивает лицо в сторону улицы. — Хорошо, — по слогам чеканит Кавех и бросает на стол свою сумку. Итто узнаёт вещь по тяжёлому удару о поверхность. Иногда ему кажется, что там можно найти что угодно. Хоть стрелы для арбалета, которым давно никто не пользуется. — Не будем о колоде, а только о наших делах на сегодня, мистер Секретность. Вторая причина, по которой Кавех так и не смог нормальность поспать, оказывается у него в руках через пару мгновений. Конверт из плотной белой бумаги с изумрудного цвета печаткой, скрепляющей его. Та самая вещица, которой поделился незнакомец у ресторана. Кавех пытался найти причины, по которым эта встреча и приглашение в театр могли быть просто шуткой. Но только то, что незнакомец слышал разговор с Эзрой, уже давало ему пару очков странного доверия. Люди с тайной вызывают в Кавехе нездоровую тягу. И ему в эту историю, которая складывается по сценарию фильма ужасов, хочется залезть по самую голову. Возможно, Итто прав. Это бывает очень часто, но что касается падкости профайлера на секреты, связанные с вампирами, он выдаёт сухие факты. Кавех чует эту кровь, которую тщательно пытаются спрятать, и идёт на её запах, словно заворожённый. У них мир, совместное проживание тут и там, и как-то нечестно, по его мнению, что вампиры продолжают охранять разные детали своего существования от чужих глаз. Поздно уже жить обособленно в тёмных замках. — Сегодня мы идём в театр Алькане. У вампиров хорошо с реакцией. Только у Кавеха слишком хорошо с предсказанием чужого поведения. Поэтому он успевает прижать к себе конверт быстрее, чем Итто пытается его выловить из пальцев. — Откуда это у тебя, и куда ты успел влезть за эти два вечера? Кавеху хочется выкрикнуть гордое и победное: "Оно само меня нашло!", но он сдерживается из последних сил. Людное место, белый день на дворе, не та атмосфера триумфа, которую он так любит видеть в фильмах. Да и злобный смех гения ему не изобразить. Поэтому он только улыбается, вздернув подбородок кверху, ощущая, что идёт по верному следу. — Ты со мной или мне одному сходить? Я, конечно, мог бы взять с собой Мону... — Она тебе сразу голову оторвёт. Поверь, она тоже будет не в восторге от того, что это есть у тебя. — Это настолько важное место? Хм, — профайлер театрально задумывается, подперев подбородок пальцем, — тогда как же приглашение в это секретное место оказалось у меня? — Может, ты продал душу Дьяволу. Я в это охотно верю, — Итто нервно потирает переносицу. Он и правда не удивится, если Кавех закончит свою жизнь по этой самой причине. — Ты якшаешься с другими вампирами? — Хотелось бы, но нет. Все мои бессмертные друзья только в отделе, — Кавех разрывает печать и вытаскивает из конверта содержимое: картонное приглашение чёрного цвета с красными и белыми буквами. — Так скромно? Всего лишь "Добро пожаловать"? — он ещё пару раз проворачивает приглашение в руках, но никакой другой информации там не обнаруживается. Ни тебе дресс-кода, добродушных слов от организатора или правил нахождения в этом театре. Только сухое приветствие и адрес. — Пафоса владельцу точно не хватает. — Уж поверь, в этом ему никто не проиграет, — Калуа под очками взгляда не может отвести от ненавистного пропуска в мир Алькане. Всё это дурно пахнет. Особенно то, что Кавех умудрился где-то конверт добыть и остаться живым. — Кто тебе это дал, ты мне скажешь? — Ты же мне не всё рассказываешь, — Итто прикладывает руку к груди, принимая этот удар укора на себя. Кавех ухмыляется ядовито, мол, шутка несмешная, и ему вообще-то обидно находиться с этим вампиром так много времени, доверять ему свою спину и жизнь в целом, но ничего не знать о его происхождении и принадлежности в настоящем. Только в отличие от Калуа Итто у профайлера диагностировано словесное недержание. Поэтому он выдаёт всё так же спутанно, как и было в тот вечер. Вскользь об ужине с Эзрой и во всех кинематографических подробностях о таинственном госте на парковке. Вампир слушает внимательно, виляя бумажным стаканчиком в руке, и всё это ему — сказано будет в сотый раз — категорически не нравится. — Значит, тебе это всучили где-то и кто-то, а ты и рад бежать туда по первому зову? Зная прекрасно, что там вампиры. Нет, стой, там куча вампиров, логово целое. Может, тебя просто убить хотят и вообще ты туда приглашён как закуска? — Людей нынче так просто не убьёшь, — вторит Кавех истину, которой сам не придерживается. Но сейчас она должна накинуть пару баллов его смелости, поэтому козырь брошен. Отбит правда опущенными очками Итто и взглядом, который насмешливо ему говорит: "Разумеется, мой маленький доверчивый мальчик". — Поэтому я беру с собой тебя. Тот ноунейм, кстати, тоже посоветовал взять с собой вампира. И кто, как не мой лучший оперативник и друг, сможет спасти меня в случае чего? — Там я тебя точно не спасу, — со смешком отвечает ему Калуа. Итто знает это место изнутри. И даже с учётом своей сути, по доброй воле туда соваться не хочет. Там слишком много вампиров даже для него. И не все они держат себя в руках как словесно, так и физически. Владелец даёт им все утехи, пока они придерживаются правил, но и разрешённого хватает настолько, что глаза потом без кошмара под веками не прикроешь. Вампиры чувствуют себя слишком свободно, поэтому спускают все желания и наклонности. Отдельные комнаты для уединения, за которыми никого не волнует, чем ты занимаешься, способствуют этому ощущению вседозволенности. Единственное, о чем просит и чего требует Алькане Хайтам: всё, что происходит в театре, в нём же и умирает. И последнее можно трактовать вплоть до прямого значения. Для Кавеха, разумеется, это рай расследований и риска, но и мгновенная гибель, если он раскроет свой рот не с теми личностями. Защитить профайлера будет сложно. Бо́льшая часть обитателей этого места просто не по званию Итто. А быть растерзанным вот так глупо — перспектива, само собой, печальная. — Но ты всё равно туда пойдёшь? — Кавех молча кивает на этот вопрос. Итто закатывает глаза. — Тогда у меня будет несколько правил. Просто соблюдай их, и мы выйдем оттуда без проблем. — Дурацкие правила, — недовольно морщит губы Кавех, но внутренне ликует. Конечно Итто пойдёт. А отговаривать — дело гиблое. — Говоришь только тогда, когда я взглядом показываю, что можно. Этот трюк у нас уже отработан, поэтому проблем быть не должно. Там иногда попадаются слишком большие ребята, и шуток они не понимают. Это понятно? — Кавех слишком увлечён перспективой получить желаемое знание, поэтому готов согласиться на всё, что угодно. — Если тебе станет дурно или появятся странные ощущения, ты сразу мне говоришь, и мы уходим. Чистокровные вампиры могут оказывать влияние. Не хватало, чтобы ты влип в чей-то гипноз или ещё что похуже, — вообще звучит заманчиво, но профайлер снова кивает, мол, схвачено. — Что бы ты там ни увидел, не показывай, что тебя это пугает или вызывает отторжение. Можно было бы поиграть с моей кровью и сделать вид, что ты вампир, но слишком много нюансов, по которым нас раскроют. И последнее, — Итто ставит локоть на стол и тычет в друга указательным пальцем. — Ты пойдёшь в ошейнике с поводком. — Я что? Извини, но тут ты просто отыгрываешься на мне, я уверен, — Кавех отпивает холодный кофе и продолжает сверлить взглядом вампира, ожидая смеха или хотя бы шутки. Но нет, ничего, он так и замер в этой позе, словно ожидает только согласия с его правилами. — Какой нахрен ошейник? — Ты будешь моим пайком на этом вечере. Таких обычно узнают по укусам или ошейнику. Я говорил, все там извращенцы, — скалится победно Калуа. Это не спугнёт профайлера и его намерений, но немного собьёт спесь. — И одеться нужно красиво. Владелец любит всё красивое. Но не слишком, чтобы он, не дай бог, не обратил на тебя внимание. — Вообще-то, мне к нему и нужно. В моей идеальной картине вечера он даёт мне целое интервью. — Ага, — Итто отходит от стола, чтобы потянуться, — он может разве что убить тебя или свести с ума. Первое в этом случае, считай, победа.

***

♪ Kensuke Ushio — Smells Blood

Это весело. Немного карнавально, вычурно, странно, но весело. Попахивает самоубийством и безумием, но весело. С каждым шагом вглубь здания внутри что-то сжимается в спазме, и вот профайлер уже чувствует тошноту, но продолжает убеждать себя, что всё это — весёлая затея. Огромное готическое здание, устремлённые ввысь пики крыш, украшение каждого выступа и окна, из которого льётся тот самый красный свет. Масштабы впечатляют. Будто в один момент переносишься далеко в прошлое, где миром правили балы, пышные платья и мужские парики. В прошлом это был собор, и сюда Кавех бы с радостью сходил на пару исповедей. Слишком антуражно. С Итто они приезжают на его машине, останавливаются перед входом и проговаривают вновь правила. У здания нет охраны, нет толпы желающих зайти. Все они оказываются внутри. В узком коридоре, отделанном в изумрудном цвете, неоновые ленты вдоль пола сопровождают гостей. На входе спрашивают приглашение, и Калуа уверенно кладёт его в руку вампира выше двух метров уж точно. На глазах Кавеха бумагу разрывают. После этого странного действия внимание вампира обращается уже к нему. Ранее друзья ещё пару раз прошлись по пункту с ошейником и остановились на чокере. Мало что поменялось, думается Кавеху, но хотя бы цепи нет. После процедуры их пропускают вперёд с пожеланиями хорошо провести время. Итто крепко берёт Кавеха за руку. Ему страшно не за себя. Кавех идёт же, разинув рот, осматривая портреты, гладит руками стены и сжимает руку друга в ответ с той же отдачей. Ему страшно не за себя. Коридор выводит их в огромный зал. На контрасте с тёмными стенами, алое убранство с того же цвета освещением бьёт по глазам. Красное свечение падает на гостей с потолка, подсвечивает пол, пылает с высоких колонн. Алый неон придаёт каждому здесь выражение смертельной опасности. Под потолком, конец которого нельзя разглядеть, и создаётся впечатление бесконечности, внезапно оказываются воздушные акробаты. Они обнажены, интимные места прикрыты тёмными лентами. Они перебрасывают друг другу реквизит и хохочут. Кавех, наблюдая за ними, находит это красивым и несколько мрачным. В голову забредают мрачные мысли о падении. В зале оказывается с десяток вампиров. Разбитые на кучки, стоящие одиноко. Они находятся в ожидании представления, и сейчас у них время светских бесед. Интересно было бы подобраться к ним и подслушать вампирский смол-ток, но ноги профайлера уже не слушаются. Он стоит как вкопанный, впитывает в себя каждый сантиметр этого места. По углам находятся статуи из камня, испачканные красной краской. Официанты ходят в нарядах не этого века. Девушки вообще выглядят, как дамы у причала, поджидающие своих моряков. Их лица скрыты за масками разных эмоций, и это не фигура речи. Вот один из них оборачивается к Итто и Кавеху — гипсовая маска с глазами-точками и опущенным книзу дугой рот — держит недолго внимание, а потом растворяется в красном свечении. — Впечатляет? — спрашивает Итто, склонившись к чужому лицу. — Весело, — вторит это слово Кавех. С другого конца мерцает полоса пламени. Человек в костюме шута играет с саблей, объятой огнём, а после сам извергает пламя на ликующую публику. В центре зала размещена небольшая круглая сцена. Отделена от остального пространства дымкой и шторой из лент. Там у микрофона стоит высокая женщина в чёрном платье, шлейф которого полностью окутывает сцену под ней. Она протягивает высокие ноты на манер оперной исполнительницы. В мелодии ничего торжественного, только скорбь и печаль. На фоне развлечений она смотрится неестественно. — Это всё? — ладонь потеет, но отпускать Калуа не хочется. — Это даже не начало, — звучит как приговор. Они проходят вглубь в компании друг друга. Везение или затишье перед бурей, но никто не обращает внимание на парочку, которая всем видом держится от остальных особняком. Кавех послушался друга на свою беду, разумеется, и нарядился, как непонятно кто. Кружевная чёрная рубашка, которая начинает застёгиваться только на уровне солнечного сплетения, обтягивающие тёмные брюки, проклятый кожаный чокер с металлом и челси на ногах. Только последнее и кажется ему красивым на себе в этот вечер. Грудь он, как мог, постарался прикрыть цепочками, но в его арсенале их не так много: тонкая из серебра, золотая с кулоном звезды и самая длинная, доходящая до пупка из того же серебра. Волосы полностью распущены — Итто снял резинку в машине, сказав, что лучше эта небрежность, чем хвостик невзрачной серой мыши. Сам же Итто выглядел, как с обложки, в этом своём костюме-тройка чёрного цвета с атласными вставками и в такой же чёрной рубашке. Бельмом была только брошь из белого золота у сердца. Как-то комментировать он её отказывался. Парочка движется по залу к одному свободному столику. К ним тут же подходит официантка. Её маска изображает задумчивость. Она молча стоит у их столика и уходит только после того, как Калуа берёт бокал. — Не напивайся только, — Кавех нервно теребит свободные рукава рубашки и не может никак перестать оглядываться. Вампиры двигаются иначе. При всей своей непостижимой человеческому уму скорости здесь каждое их движение невероятно медлительно и размеренно. На каждом имеется отпечаток другой эпохи: идеальная осанка вместо опущенных плеч и сутулости, вальяжное покачивание головой в знак согласия вместо слов, смех, прикрытый рукой, и приветствия в виде поклона или поцелуя рук. — Хорошо, милый, — вампир ловким движением вливает содержимое в себя и ставит бокал на место как ни в чем не бывало. — Там вороний глаз. В малых количествах, но есть. Не пей здесь ничего. — Вампирам нужен наркотик здесь? — невменяемые вампиры в таком количестве действительно могут стать проблемой. Сегодня Кавех безоружен. Сумку ему бы не разрешили пронести с собой. Особенно сумку ходячего охотника на вампиров. — Для расширения спектра эмоций и чувств. Выбор каждого — пить или не пить это. Каждый предупреждён о содержимом бокала. Алькане не прячет тузов в своих рукавах. По крайней мере, таких примитивных. Итто кажется более расслабленным в этой обстановке, хотя ответственность за человека рядом с собой держит ухо в остро. Он старается улыбаться, сохранять расслабленную позу, опираясь на столик и с полуулыбкой встречаясь взглядами со здешними гостями. Он знает почти каждого, но говорить ни с кем бы не захотел. После вступления в отдел его положение в колоде стало шатким. Да и в глазах других вампиров он теперь предатель. — Кто этот Алькане? — интересуется Кавех. — Барон или просто энтузиаст из колоды? — Алькане Хайтам не барон, но его слово имеет вес, — Итто не хочет заходить дальше этой информации для описания, насколько сильно слово этого вампира может влиять на положение вокруг. — Театры это его многовековая страсть. Где он только ни был ради представлений. Ещё больше заведений открывал сам, а потом передавал в руки достойным. Правда, никто так и не продолжил его дело, как он хотел бы. — Он чистокровный? — выдвигает теорию профайлер. Сверху раздаётся громкий хохот воздушной гимнастки. Она пролетает пугающе низко, почти касаясь макушек головы гостей, а потом снова пропадает в темноте потолка. — Боже, надеюсь они не будут выхватывать гостей на свою высоту. — Чистокровный, да. Один из древнейших вампиров Тейвата. Клан Алькане много веков является фундаментом вампирского мира. Знаешь, они как те Романовы из учебников. — Романовых жестоко расстреляли по итогу, — Кавех вопросительно изгибает бровь и оборачивается к другу. Яркое сравнение вмиг помрачнело в глазах вампира. — Но суть я уловил, спасибо. Кавех если слышал об Алькане, то слишком мало, чтобы сейчас визуализировать их. Может, они просто спонсируют что-то крупное или занимают положение в правлении острова? Если один из семейства это действующий барон, то секретность объяснима. У Хайтама странный вкус, но не такой извращённый, как представлял его Итто. Всё это выглядит мрачно, но сочетает в себе черты прошлого и настоящего. Он отдаёт дань готической эстетике и вплетает в неё современные черты. Он любит эпатаж, но не тот, который просто вызывает эмоции, а который привлекает взгляд из эстетических побуждений. Красота для него должна быть понятной и манящей. Несомненно вызывать эмоции, как и любое другое искусство. Кавех выдвигает теорию, что самое большое удовольствие этому вампиру доставляет само звание короля этого бала. Профайлеру хочется вернуть прежний пыл. Он был буквально вот совсем недавно, по дороге сюда, когда он наряжался и не прекращал представлять себе секретное логово вампиров. Но оказавшись здесь, чего греха таить, коленки уже начинали дрожать. Причину он находит в легендах, по которым каждый вампир обладает своего рода аурой. И чем старше он, тем больше влияния может оказывать на окружающих его. Сейчас Кавех абсолютно точно ощущает себя под плитой чего-то, с чем он ещё не сталкивался. Что-то буквально держит за горло и диктует местные правила. Кавех испытывал к правилам единственное чувство — отрицание. — Как он выглядит? — если уж пялиться на эту толпу вампиров, то хотя бы с целью. — Он не выходит к гостям. Очень редко, что можно считать за "никогда". У него есть своё место сверху, и оттуда ему видно достаточно. Кавех не сдерживается и задирает голову к бесконечному потолку. Там по-прежнему тьма, кроме неё только всполохи красных лент и человеческих тел. Они будто пытаются вырваться из мрака или наслаждаются им, исходясь звонким смехом.

***

— Эти завывания убивают моё настроение. Неужели нельзя позвать весёленький бойз-бенд или хотя бы рок-группу? Человек в чёрном блейзере закуривает на краю широкого балкона и выдыхает клубок дыма в непроглядную тьму. Под ним алое свечение зала и каждый как на ладони. Смотреть на них давно неинтересно. По крайней мере, не в данный момент. Маскарад лицедеев, убийц, животных. Было бы славно, упади прямо сейчас на всех них потолок. Не всех убьёт, но с остальными он не пожалеет рук разобраться лично. Они не заслуживают роскоши, которую местный хозяин вкладывает каждому в руки как дар. Если бы не желание Хайтама хоть чём-то занять вечность, ничего бы этого не было. Упомянутый Алькане сидит на диване позади. У него нет желания даже смотреть на то, что происходит внизу. За годы существования этого места ничего не меняется. Раньше он считал хорошей идеей оборудовать зал заумным смыслом: разделить на две половины, оборудовать балкон, который не будет видно снизу, подъёмные полы, стены-прятки. Но время прошло и увлечение собственной идеей тоже. Смотрит он теперь только выступления. В зал не спускается. Наигранное обожание давно встало костью в горле. Было бы гораздо проще, выражай они ему неприязнь открыто. Хотя бы так, как это делает он сам. Мир стал бы вмиг проще, цари в нём честность. — Мне нравится, как она поёт, — устало отвечает Алькане, закинув голову на спинку дивана. — Это трагично, но красиво. Хочется остановиться и послушать, о чём она так искренне горюет. — И помереть от депрессии, — не сдерживается в высказываниях человек с сигаретой в руках. О, если бы вампиры умирали от подобного, то их род не был бы таким многочисленным. Удивительно, как часто бессмертные существа подвержены унынию. Как избалованные дети, которым в руки уже дали всё, но они продолжают делать вид, что в чём-то остро нуждаются. Или несчастны оттого, что вокруг слишком много всего, и это давит, делает их беспомощными. Человек с сигаретой любит высмеивать вампиров. Хайтама бы не стал. Не только потому, что считает наследника клана Алькане потенциально опасным. Дело кроется в запутанном клубке их связи. — Зачем ты тогда приходишь сюда? — из тьмы звучит третий голос. Кандакия всегда умела появляться эффектно и самое главное — бесшумно. Словно она всегда находится рядом и только силой воли становится видимой. На ней короткое синее платье на бретельках, незаменимые украшения на шее и ушах и уставшее выражение лица. В ней не читается недовольство от нахождения человека, но Алькане знает о нём. Душа хоть и просит эмоций, но только не словесных перепалок, которые могут тянуться до бесконечности. Глупые шутки человека с сигаретой и непробиваемое раздражение Кандакии. — Кандакия! — громко восклицает человек. Он оборачивается к ней, вскинув руку в приветствии, с широчайшей улыбкой. — Тебя увидеть, конечно же. Где ещё мы можем встретиться как не на балу Сатаны? — Сатана всё слышит, — усмехнувшись, вставляет Алькане. — Удивительно. Такую музыку может выбрать только глухой, — человек хлопает в ладоши и сигарета растворяется в воздухе. Фокусник, шут, нечестивый, как сказали бы в былые времена. — Что сегодня будет на сцене? — Может быть, твоя казнь? — не теряется Кандакия, занимая место рядом с Хайтамом. — О, я бы на это с радостью посмотрел. На любого, кто решится поднять на меня руку, — добродушно отвечает ей человек. Девушка щурится на него с отвращением. Каждый раз, когда он открывает рот, ей хочется просто избить его до полусмерти. Но тут же она вспоминает, почему никто ещё не сделал этого. — Может, канкан? — обращается он теперь к Хайтаму. — Балет. Человек закатывает глаза и берёт с низкого столика маску. Одну из тех, в которых блуждают внизу официанты. Ту, без которой ему опасно появляться в столь людных местах. Кому сулит эта опасность, сказать сложно. Человек не любит думать о мрачном, стараясь всегда находить что-то увлекательное. Жизнь — это приключение. И он не больше, чем гость во все времена.

***

♪ Mark Korven — A Witch Stole Sam

Зал разделился на две половины. Кавех почти испугался механического гула, за которым последовало это самое разделение. Оказалось, за круглой сценой находилась длинная и тяжёлая чёрная штора. За ней было совсем другое место: круглые столики с подсвечниками, широкая сцена с целым партером и кулисами, музыканты в оркестровой яме уже настраивали свои инструменты. Вампиры тут же двинулись занимать места. — Основное действие? — спрашивает Кавех, когда Итто снова берёт его за руку и ведёт за собой. — Да, представление. Они занимают один из многочисленных столиков. Они стоят опасно близко. Кавеху достаточно немного протянуть руку, чтобы коснуться шляпки одной из вампирш. Он лучше слышит их разговоры, различает интонации, как они ставят бокал на красную скатерть или чокаются ими. — Почему они ходят сюда? — уже шёпотом спрашивает профайлер. Дело бестолковое, учитывая слух окружающих. — Здесь им разрешено быть животными. Кавех не хочет додумывать вложенный в эти слова смысл. Истина на поверхности. Вампиры, при всём человеческом облике, остаются хищниками. Голод диктует им убивать. Отставляет назад человеческое сострадание и психологический барьер, который обычному человеку мешает совершить преступление. Куча учебников, зазубренных в вузе Кавехом, твердила о том, что вампиры в состоянии отключать ненавистные им эмоции. Поэтому их сложно читать подобным ему профайлерам. Поэтому даже простые люди не всегда могут отследить логику действия бессмертных. Все поочередно уже заняли свои места. И сейчас, когда толпа рассеялась и обзор на всех стал более удобным, Кавех замечает питомцев. Людьми их назвать не поворачивается язык. Это контрактники, те, кто дали разрешение быть ходячим мешком с кровью. Почти на каждом, как и упоминал Итто, красуется поводок. У кого-то он тянется к шее, к элегантному ошейнику с разными украшениями или в минималистичном стиле. У кого-то цепь тянется к спине за одежду. Зрелище пусть не такое тяжёлое, как убийство или мёртвое тело, но Кавеху всё равно становится дурно от мыслей, что где-то есть люди, которые решаются на подобное добровольно. Собственный чокер неуютно начинает сдавливать шею. Профайлер хочет его оттеснить от своей кожи, снять, пусть и ложную, личину такого же питомца. Но Итто аккуратно касается его локтя и одним взглядом даёт понять, что делать даже этих жалких попыток не стоит. — Такие личности, — вампир из любви к человечеству не позволяет себе даже назвать их как-то оскорбительно. — Не проявляют отвращения к своему образу. — Почему они делают это? — страх, внушаемый этим местом, в голосе профайлера уступает место гневу. Удивительно, что в логове вампиров больше всего его раздражают люди. — Я понимаю давать свою кровь, но вот это просто унижение. — Вампиры предлагают отличные условия для своей жертвы. Многие из этих людей просто не могут жить иначе. Бедность, болезни, жалкое существование. Всего этого можно избежать, стоит лишь доверить одному из них свою жизнь. Смерть, конечно, заберёт своё, но перед этим они смогут пожить в достатке, ни в чем не нуждаясь. — Есть много других способов выбраться из пропасти. Не думаю, что кролик от холода и голода пойдёт проситься в стаю волков. — А что они теряют? Уважение? — Итто ухмыляется и поправляет бордовую скатерть под руками. — И так понятно, что его нет у таких людей. У них ровным счетом нет ничего, поэтому они и решаются на эту сделку. Нет людей, которым они были бы нужны. Нет целей, ради которых стоило хотя бы попытаться стать кем-то. Им нечего предложить этому миру, но есть что отдать вампирам и получить блага взамен. Своевольное отрицание одолевает Кавеха с каждым выдвинутым аргументом. Сложно ответить "нет" на услышанное, но и согласиться нет никакого желания. Словно в этом коротком диалоге он проиграет гордость собственного вида. Может, кто-то в этом зале и позабыл о том, что люди всё-таки не скот, но он-то помнит. Эволюция, может, и выбрала своего любимчика, одарила всеми возможными благами в виде той же бесконечной жизни. Но фундамент у этого рывка — человек. Вампиры не берутся из воздуха и не создаются из ничего. Даже для рождения чистокровного вампира нужен человек. Половая связь именно с живым человеком, а не с подобным себе бессмертным существом. Поэтому, сколько ни превозноси могущество вампиров, важность человечества в этой цепочке развития нельзя забывать. Сильнейшие из них, со способностями, рождаются, только когда один из партнёров является человеком. — Твоё обожание преуменьшается? — Итто читать мысли не умеет, но улавливает взгляд. Вдумчивый, строгий, обращённый на таких, как он. — Я всегда тебе говорил, что мы просто животные. В нас нет ничего хорошего. В людях, как оказывается, тоже. Но это не повод ненавидеть и тех, и других. В этом суть баланса — все неидеальны. Каждый отвечает сам за свой порок. — Какая способность у этого Хайтама? — переводит тему Кавех. Не так ловко, как мог бы. Итто поднимает брови в немом вопросе и отвечать явно не намерен. Значит, приходит к простейшему выводу Кавех: состоит его друг в колоде Алькане. Он ведь может говорить без умолку на любые темы, обсуждать множество вампиров, пусть и не подробно, но рот его закрывается на замок тут же, только когда вопросы копошатся вокруг его колоды и барона. — Что-то сильное? Можем ли мы уже сейчас находиться под его влиянием? Он сильнее Крестителя? — облава вопросами это просто попытка, что в какой-то момент вампир сорвётся, и натиск подавит выстроенное годами сопротивление. Кавеху достаточно будет трещины. — Вот поэтому тебе нельзя здесь быть. Ты не видишь границ. Ты правда веришь в свою неприкосновенность под куполом заключённого мира? Думаешь, статус агента даёт тебе карт-бланш на всё это? — точно впервые Кавех ощущает, как между ними, друзьями и коллегами, происходит раскол. Не критичный, потому что Итто долго злиться не умеет. Он добрый и чересчур заботливый. И последнее чувство вызвызывает столь резкую реакцию. Калуа хочет держать профайлера в стороне от опасности. Вот только весь их мир давно перестал быть безопасным. С того самого дня, как существа ночи перестали быть сказками. — С моими ответами ты никак не спасёшься ни от него, ни от кого-либо другого. Мы играем в разных лигах, и наша из премиальной, увы. Вампиры уступают в морали, но в выживании и силе мы стоим над людьми. Кавеху хочется это оспорить, но стоит ему открыть рот, как загораются софиты на сцене и один за одним приглушаются лампы в зале. Первой вступает флейта из оркестровой ямы, а затем опускаются и поднимаются декорации, имитируя зал какого-то дворца. В центре из пола появляется человек в изумрудном костюме. На его лице очередная маска. В этот раз тонкие линии на гипсовой поверхности выражают и радость, и печаль. Правая сторона улыбается, в то время как левая линия рта грустно опущена книзу. — Я предлагаю насладиться вам балетом, — без вступления начинает вампир. Кавех слышит кокетливые смешки и мрачные перешёптывания. Обращает внимание на Итто, который, что странно, опускает взгляд в пол. — Это будет томительное, но простое для понимания представление. Советую перекусить прямо во время него, а не ждать окончания. И вам будет, чем, друзья мои, — Кавех сглатывает комок нервозности, но даже не собирается отрывать взгляда от ведущего. — Насладитесь и хлебом, и зрелищем. Помните только, что всё, что происходит в этих стенах, здесь же и умирает.

***

— Вечер казино мне нравится куда больше. Стол Батезату располагается в самом конце. В компании своих доверенных людей барон префектуры Инадзумы делит трёх девушек. Блондинка с вызывающе красными губами послушно сидит у его ног. Расслабленная цепь раздваивается на середине и ведёт прямо к двум тонким запястьям. Со своей пищей Креститель всегда обходится хорошо. Он не любит пустой жестокости. Да и его еда проявляет похвальное послушание. По его приказу нарядилась в полупрозрачное голубое платье, обнажающее грудь и живот. На её затылке татуировка камелии, как и у других, кто подписал соглашение. Все должны знать, кому принадлежат эти люди. — Тебя здесь вообще не ждут, — услужливо напоминает ему сестра. Аяка ожидает, пока бокал наполнится алой жидкостью. Её добыча крепко сжимает кулак, чтобы побыстрее наполнить сосуд. Стеклянный взгляд не реагирует на окружение, представление или мягкие поглаживания вампирши по плечу. Ей нужно дать госпоже кровь и не доставлять проблем. — Может, Хайтам специально выбирает балет, зная, что ты здесь. — На него это похоже, — с блаженной улыбкой отвечает Аято. — Столько лет, а продолжает себя вести, как обиженное дитя. И вечно строит козни. Ну разве он не прелесть? На сцене артистки балета появляются в шикарных нарядах со сверкающими камнями и прозрачными шлейфами. На пуантах, в месте пятачка, сверкают тонкие лезвия. Они делают па, задевая друг друга острыми наконечниками, а когда одна из них получает порез, её белое платье обретает кровавый узор. Раздаются аплодисменты под оркестровую музыку. Жертва в белом продолжает танцевать, перепрыгивая с места на место на острых кинжалах. — Ставить собственную жизнь на кон куда интереснее, чем наблюдать за падением других, — говорит Аято, упираясь подбородком на свою ладонь. — Быть простым наблюдателем — скука. — Тебе стало скучно с того самого дня, как вампиры и люди заключили мир, — у стола оказывается упомянутый Хайтам. Он опирается руками на стул некогда друга, но смотрит только на сцену. Одна из танцующих принцесс делает шедевральное фуэте одно за другим и, ожидаемо, задевает горло другой. Актрисы начинают хохотать, и музыкальное настроение тут же меняется на праздничное звучание. — Я рад тебя видеть. Могу ли я услышать нечто похожее? — Аято оборачивается к Алькане. Тот в компании этого человечишки. Камисато — известному в узких кругах, благодаря человеческой истории и былым подвигам, как Батезату — испытывает к этой персоне почти нескрываемую неприязнь. Причина настолько смехотворна, что он предпочитает об этом вообще не упоминать. — А где твой ошейник? Человек рядом с Алькане Хайтамом в это время скучающе наматывает белую прядь волос на указательный палец. Лицо скрыто за маской, но всем и без того известно, что, скорее всего, он улыбается. В отличие от других масок, его представляет собой чистое полотно. У него нет личности, нет прошлого и нет настоящего. Он просто всегда рядом с Хайтамом. Просто существует, как приложение, дополнительная услуга, которую всем хочется отключить. — Хайтам! — звонко восклицает Аяка. Махнув рукой, она приказывает своей еде отойти подальше. — Присядь с нами. Рядом с братом всегда некомфортно. — Потому что он никому здесь не нравится, — добавляет Хайтам и отталкивается от стула. — Тебе я всегда рад. — Мы оба не вызываем симпатии у этих ханжей, — пожимает плечами Аято. Факт давно известный. Их обоих невзлюбили за любовь к чрезмерной жестокости. И вот они здесь, кто веками их осуждали, готовые положить ради этого вечера свою жизнь, только бы оказаться в закрытых комнатах, где можно обнажить своё нутро. А вот Хайтаму и Аято во времена их тесного союза не нужно было запираться и прятаться. Они жили с размахом, громко, чтобы со страхом говорили целые королевства. Они были страшилками перед сном, легендой ночи, устрашающим дуэтом. На их территорию никто не совался, потому что шансы выиграть в схватке были равны жалкому нулю. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Тот период "хорошим" называет только Аято Камисато, он же Креститель. Человек в маске без лица издаёт смешок. Он здесь тоже персона нон грата, но о нём известно не так широко, как об этих двоих. — Как приятно наблюдать встречу старых друзей, — раздаётся едва слышимое за безликой маской. — Мне ты так не радуешься, Хайтам. — Напомни мне больше не выдавать тебе приглашений, — с натянутой улыбкой говорит Хайтам Камисато, прежде чем отойти от стола во мрак зала. — Ну куда же ты без меня, — театрально вздыхает Аято. Печальным взглядом на прощание не одаривает фигуру друга, но внутри неприятно щекочет ощущение покинутости. Алькане Хайтам снова исчезает во тьме с безликой маской.

***

♪ Disasterpeace — Detritus

— Здесь есть уборная или что-то похожее? Кавеха не тошнит и почти не выворачивает при очередной погибшей актрисе на сцене. Уже не так дурно, как это было в первый раз от впереди сидящего вампира, который испивал последние десять минут свою жертву, прерываясь на короткие мгновенья. Они поглощали людей на поводке после каждой смерти на сцене. И люди, к его ужасу, повиновались без негативных эмоций. Отвращение и гнев ведут борьбу внутри всё представление. Он забывает постепенно о не таком уж плохом вкусе местного хозяина театра. Если того веселят смерти во время представлений, то говорить им не о чем. Разве что о детских травмах, которые породили подобные представления об искусстве. Внезапный вопрос Итто удивляет. Профайлер большую часть представления сидел смирно. Даже не дёрнулся, когда капли крови долетели до передних рядов. А сейчас ему приспичило в туалет. — Вообще-то есть, но я тебя не отпущу одного. Пойдём вместе, — Кавех фыркает на это "вместе". Оно не входит в его планы. Итто Калуа слишком благоразумен и заметен для его планов. — Да, это будет неподозрительно. Всего лишь вампир сопровождает свою жертву в туалет. Ну кто и что может заподозрить? — сарказм Итто в интонации не различает. Смотрит всё так же в ожидании, что его компромиссное решение примут во внимание. Кавех сдаваться не намерен. — Меня может отвести официант? Они ведь люди. — Не совсем обычные люди, — Калуа оглядывается в поиске обслуживающего персонала и жестом пальцев подзывает девушку. — Не делай при них ничего рискованного. — Что значит твоя первая фраза? — спрашивает профайлер уже раздражённым шёпотом, склонившись к вампиру. — Почему я об этом узнаю только сейчас? — Потому что тебе лучше вообще сидеть и помалкивать, — с той же резкостью отвечает ему вампир. Калуа тут же приходит в себя. Всякие негативные эмоции не идут его нутру. Они ощущаются, как чужой костюм, который к тому же заставляет кожу гореть. — Просто не делай ничего, что может вызвать у них вопросы. У них тесная связь с Хайтамом. Если что-то смутит их или пойдёт не по сценарию, он тут же узнает. Дай мне обещание. Обещание остаётся в небольшом воздушном пространстве между их лицами. Калуа только разочаровано вздыхает. Он уже представляет, в какую задницу попадёт по милости друга. Нехотя, он просит официанта отвести Кавеха в уборную. Следит за удаляющейся парочкой, пока их спины не растворяются в темноте зала. Их прячет одна из многих стен. Вампир устало потирает лицо обеими руками и, ей богу, молится оказаться как можно быстрее рядом с профайлером в случае катастрофы.

***

Кавех удивлён. Официантка с эмоцией страха трогает что-то в стене, после чего для них открывается проход в самый обычный серый коридор. На потолке мигают белые лампы, вдоль стен встречаются тележки с подносами, на парочке из которых лежат пакеты с кровью. В походке девушки Кавех отмечает некую естественность. Её осанку, как она держит поднос, как двигается при очередном повороте. Её шаги практически не слышны, и стук челси Кавеха раздаётся на весь коридор особенно шумно. По пути им встречаются другие официанты. Всё в тех же масках. Между собой они никак не контактируют. Создаётся впечатление, что они вообще друг друга не замечают. Девушка останавливается у двери и жестом руки приглашает Кавеха пройти в уборную. — Вы подождёте здесь? — интересуется Кавех глядя в гипсовую маску. Молчание. Как кукла, она стоит, указывая на нужное место и молчит. Кавех даже щёлкает пальцем, привлекая внимание, но снова никакой реакции. В уборной он оказывается не один. Человек в чёрной одежде с распущенными белыми волосами моет руки в раковине. Затем он поднимает голову к зеркалу, к звуку открывающейся двери. Кавех столбенеет при виде чистой белой маски. После жуткой официантки, о человеческом происхождении которой он стал задумываться, это выглядит просто как сцена из хоррора. Он вдруг представляет, что это не маска, а безликое лицо живого человека смотрит на него через отражение. — Ты всё-таки пришёл, — безликий человек снова опускает голову к раковине. — Вы дали мне приглашение, да? — Кавех вспоминает ту встречу у ресторана. Они вновь пересекаются случайно. А может, всё — выстроенные планы этого человека. Двойная случайность выглядит подозрительно. — Конечно я, не Хайтам ведь. Ты видел его? — человек закрывает кран и отходит к стойке с бумажными полотенцами. — Он не выходит к гостям, — Кавех на пробу делает пару шагов, но ближе к незнакомцу не позволяет пройти внутреннее ощущение опасности. Он просто вытирает руки, не кидает угрозы, но у профайлера стойкое предчувствие, и оно говорит держаться как можно дальше. Он останавливается у той же раковины на расстоянии трёх шагов. — Как ты можешь здесь находиться, если ты не вампир? Не поверю, что контрактник. — Боже упаси, — смеётся кто-то под безликой маской. — Я не отдамся этим тварям даже под угрозой смерти. За одно это Кавех готов накинуть пару баллов симпатии незнакомцу. Как и за приглашение. Только вот нет веры в то, что всё это продиктовано добротой душевной. — Зачем ты привёл меня сюда? — Кавех не любитель ходить вокруг да около. Ему нравятся сухие факты или хотя бы крошки, которые к ним ведут. В этой ситуации он пока ни с чем, и это ему категорически не нравится. — Веселья ради, — безликая маска выкидывает салфетки в урну. — Но тебе нужны причины и следствие? Ну, из второго, могу сказать уверенно, ты можешь погибнуть. Если будешь действовать импульсивно, как ты умеешь. — Говоришь так, будто знаешь меня. — Возможно. Но куда лучше я знаю эту дыру, — безликий обводит руками пространство вокруг себя. — Хайтам не церемонится с крысами. — Тебе просто хотелось посмотреть, как он убьёт человека? — выдвинутая теория со скрипом отдаётся в голове самого профайлера. Но ему нужно разговорить этого человека, пока он не скрылся за очередным углом, оставив после себя только вопросы. — Кем ты здесь работаешь? — Никем. Я друг семьи Алькане, — его голос вдруг становится серьёзнее, но словно ощутив эту брешь, губы под маской снова изгибаются в улыбке. — Мне просто интересно, что выйдет из вашей с ним встречи. — С Хайтамом? — Кавех ловит себя на мысли, что не может перестать смотреть в упор на гипсовую маску. Неизвестность его давно не пугает. Она, наоборот, мотивирует его залезть поглубже в эти трущобы таинства и разобраться. — Нас что-то связывает? — Тебе бы этого хотелось. Аль-Хайтам может стать бездонным источником информации для тебя. Он знает всех, все знают его. И никто в жизни не позарится на то, что он защищает. Для твоей работы всё это сплошная выгода. — Я предпочитаю разговоры на равных. Ты знаешь обо мне слишком много, а я даже твоего лица ни разу не видел. — Лицо? — после паузы безликий выдаёт смешок. В этом есть что-то доброжелательное, не издевательское. Словно у них дружеская беседа и не более того. — Кавех, в этой жизни самое личное для человека это имя. Постарайся запомнить, оно даёт другому человеку огромную власть над тобой. Лицо всегда можно изменить, запомнить неверно, забыть, в конце концов. А имя — твоя судьба. Кавех чувствует в этом намёк на нечто большее, но не улавливает до конца эту нить. Как и весь разговор, безликий человек словно появляется в одном углу, потом оказывается в другом. И его не словить на месте и не предсказать, откуда он выпрыгнет в следующий раз. Незнакомец не игнорирует вопросы, а словно смотрит мимо них и видит смысл совершенно иной. Любопытство закипает в профайлере. Тайник без ключа, а не человек. — Я понял, — вздыхает Кавех не от разочарования, а скорее в знак принятия правил этой игры. — Значит, ты поможешь мне встретиться с этим Хайтамом? — Ну, в свахи я не нанимался. Ты не потянешь мои расценки. Государственным служащим платят ничтожно мало, — отвечает человек, кладя руку на сердце. — У меня дела с обслуживающим персоналом. А ты иди дальше, не возвращайся в зал. Времени осталось мало. Безликая маска скрывается за дверью. Кавех улавливает шлейф сигаретного дыма и леденцов. Это похоже на дежавю. Именно аромат. Он пытается напомнить о каком-то моменте, но попытки превращаются в мутное ничто. Может, ему только кажется этот запах знакомым.

***

Кавех выжидает пару минут, прежде чем выйти. Он не знает, как обойти официантку, не привлекая к себе внимания. Впервые за долгое время ему хочется послушать слова Итто. Они не совсем обычные люди. Понаблюдав за одной из них, он уже не сомневается в этом. Значит, вылазка не удастся. Нужно придумать новый план. Ему нужно пробраться вглубь этого театра, чтобы получить хоть какую-то информацию. Следы, найденные в квартире Кеко, вели именно сюда. Она была на контракте с одним из них? Это спорит с правом владения на неё вампиром и целями Театрала. Мог ли он покуситься на чужую собственность? Или ему она и принадлежала? Это маловероятно. Ведь в этом случае, для нападавшего исчезает эффект охоты. Он и так выбрал жертву, которая полностью выбивается из его типажа за исключением профессии. Две несостыковки, и можно подумать, что Кеко вообще не его рук дело. Вот в это Кавех верит с трудом. И ему нужна информация в подтверждение своих ощущений. Пусть он им доверяет, но для остальных это ничего не значит. Проблема решается сама собой. В точности как с приглашением. На выходе официантки не оказывается. В голове всплывает фраза "дела с обслуживающим персоналом". Мог ли безликий человек помочь ему в избавлении от этой проблемы? Кавеху не нравится, что он полагается на эту личность, но других вариантов нет. Он оглядывается и, убедившись, что коридор пуст, идёт дальше. Вдоль белых стен и по тёмному паркету. Под голубоватым светом мигающих ламп. Отмечает, что здесь абсолютно нет никакого запаха. Не слышно звуков представления. Коридор будто в совершенно другом здании. Не такой ухоженный, как тот, через который они попали в главный зал. Напоминает, скорее, больницу или ту же полицию. Безликое помещение в полной тишине, только слышится скрип надоедливых ламп. Странное воодушевление не даёт покоя. Он снова и снова обдумывает странный разговор с человеком. Ему бы, правда, хотелось обрести в союзниках вампира уровня Алькане. Вот только что он может предложить взамен? Вампиры не сотрудничают с отделом. Без ордера уж точно. Они не любят тех, кто портит им репутацию, но ненавидят больше тех, кто проливает на эти проступки свет. Кавех же буквально с прожектором идёт на преступления, совершённые вампирами и обещает себе каждый день поймать очередного. Мир должен придерживаться правил. Не должно быть исключений только по причине большой силы. Кавех хоть и восхищается вампирами, но о людях не забывает. За очередным поворотом налево Кавех делает два вывода: за всё это время ему не попался ни один официант и только сейчас, спустя приличное количество блужданий словно по замкнутому квадрату, он замечает дверь. Все повороты вели налево. Кажется, по пути с официанткой тоже так было. А ещё по пути с ней они видели и другие комнаты, откуда выходил другой персонал. Но сейчас не было ни одной, кроме той, которая сейчас перед ним. Странности здесь на каждом шагу, Кавех. Пора привыкнуть. Люди в масках — тому подтверждение. Странные люди в масках, которые знают про тебя всё — тоже странность. Дверь оказывается не заперта, лишь прикрыта. Доносится слабая мелодия и низкое мычание. Некто в комнате явно отдыхает от представления в зале. Кавех как никогда его понимает. Он бы с радостью предпочел быть где-нибудь здесь, в тишине и одиночестве, чем в зале с мёртвыми балеринами. Кавех заглядывает в тонкую щель. В глаза бросается тонкий огонь от свечей. Ему удаётся рассмотреть письменный стол, чужую спину, сидящую за мольбертом. Когда обитатель комнаты склоняется за чем-то к полу, он видит плод его творений. Мужской портрет. Рисунок исполнен карандашом и, кажется, углём. Но самое привлекательное кроется в другом. Художник прорисовывает украшения, складки на одежде, завитки волос и даже изгиб губ в усмешке, но у портрета нет глаз. Вместо них дымчатый серый фон. Или у творца не получается, и это следы бесконечных исправлений, или он не планирует добавлять столь важную деталь образу. Без глаз портрет кажется печальным в своей безликости. Глаза — зеркало души. Здесь её нет или она утрачена. Художник выпрямляется и снова начинает рисовать. Глаза перестраиваются с яркого света на полумрак. Кавех узнаёт изумрудный костюм, серые пряди. Алькане Хайтам и правда человек искусства. Но почему же он сидит здесь, а не наслаждается своим творением в зале? Неужто всё дело в гостях? Во всём этом читается странное одиночестве. Пир проходит без своего короля. Бал Сатаны без хозяина. Он скрывается здесь, в темноте и плавной музыке, которой подпевает. Наблюдая за ним, можно позабыть, что перед тобой хищник. Кровожадное существо. Он может жить лишь путём убийств. Итто упоминал, что семья Алькане — одна из основополагающих. Значит, Хайтам достаточно древний представитель своего рода. К тому же, он чистокровный. Кто знает, что скрывается за этой оболочкой спокойствия? Кто знает, почему он так одинок? Кавех чудом не вскрикивает, когда чья-то рука ложится ему прямо на рот и отводит к стене. Он брыкается, бьёт по чужой ладони и боится. Теперь ему действительно стыдно за свою вольность. За то, что положился на странного человека, который выложил ему дорожку в этот Ад. И как будет злиться Итто, когда не найдёт его после выступления. Злиться на себя, потому что не уберёг. И горевать, конечно. Кавех уверен, что траур его друга растянется на года, а чувство вины сожрёт изнутри. Перед глазами всё вмиг темнеет. Безболезненно, без странных запахов или воздействия, он теряет сознание.

***

♪ Hozier — Arsonist's Lullabye

— Тебя долго ждать? — Итто стоит у машины с уже открытой для друга дверцей. Всем своим видом он показывает желание поскорее убраться от этого места как можно дальше. Знакомые лица его не радуют. Кавех открывает глаза. Он стоит у главного входа. Медленно оборачивается назад. Там всё те же охранники и вампиры, покидающие представление. Впереди всё та же улица, Калуа, машина, на которой они приехали. Ещё секунду назад он наблюдал за Хайтамом, а теперь стоит в совершенно другом месте и, судя по тому, что представление окончено, прошло достаточно времени. — Забыл дамскую сумочку? — скалится Калуа, не обращая внимание на растерянность. — Только туфельку не забывай. Принцы здесь сомнительные. — Как мы... — Кавех сам затыкается, будучи не в состоянии разумно поставить вопрос. Судя по подтруниваниям Итто, его не поймали. Но кто-то точно заметил профайлера за подглядыванием. Каким-то образом Кавех оказался целым и невредимым на улице. — Ты после возвращения странный какой-то. Ничего не принимал в уборной? Значит, он вернулся. Его никто не привёл, а он сам, иначе бы Итто злился или отчитывал его, как ребёнка. Просто странный. Это кажется Кавеху слабым выражением для того, что он ощущает. Словно минуты или часы его жизни были нагло вырезаны кем-то. — Кто это мог сделать? — Хайтам в ярости. — А мне показалось, это было частью представления. Вампиры вокруг о чём-то негромко переговаривались. Кавех тут же прислушивается, но и эти речи вырваны из контекста, и он понимает только то, что представление пошло не по плану. Больше всех эмоций показывает девушка в окружении мужчин. Она держит на поводке свою еду. Собеседник её тоже дергает цепи на чужих запястьях. — Аяка, Хайтам не настолько кровожаден. Да и по его крику было понятно, что это не он запланировал. — Тело было красивым. Кожа будто из серебра. А её волосы, ты видел? Она была бы красивой вампиршей. Правду говорят — красивые долго не живут. — Разве мы не нарушаем это правило? — на этих словах мужчина берёт в руки лицо девушки и нежно целует в обе щеки. Итто мрачнеет. В этот раз он зовёт требовательно: — Поехали отсюда. — Калуа Итто! — восклицает тот самый нарушитель. Итто закатывает глаза и с безнадёжностью хлопает дверью машины. — Как это я тебя не заметил внутри? Какая встреча! Мне казалось, наша компания тебе не нравится. — Тело в конце выступления хорошо объясняет причины моего отсутствия. Тело? Кавех не помнит никакого тела. Он пытается прорваться сквозь собственные воспоминания к тому самому моменту у двери, но ничего, кроме тьмы, там нет. Заросли путанного сознания. Восстановить поминутно всё равно что собирать карточный домик посреди бури. Кавеху неуютно оттого, что этот хаос в его собственной голове. Что-то важное было вырезано чужими руками. — Ваш отдел, я уверен, — с неприкрытым сарказмом говорит Аято Камисато, подступая всё ближе к старому знакомому, — разберётся, как тело девушки оказалось в театре. Иначе зачем вас собрал этот охотничий пёс. — Не смей, — перебивает его Итто и старается сохранять при этом хладнокровие. Кавех торопится вклиниться между вампирами. Собственные проблемы отходят на задний план, потому что он чётко видит, когда Калуа на грани. Ещё немного, и чаша весов склонится в сторону другой стороны его личности. И, учитывая, как надёжно спрятана его личная "тёмная сторона луны", взрыв будет масштабным. Итто не способен на злость и агрессию. Он укромно прячет подобные эмоции в многочисленных тайниках и выкидывает ключи. Только когда кто-то позволяет себе ступать на территорию его принципов, эти ящики опасно дрожат и порываются раскрыться со всем содержимым. — Мы уезжаем, Итто, — рука Кавеха в умиротворяющем жесте оказывается на груди друга. На второго вампира он смотрит краем глаза через плечо. Тот выдаёт смешок, прикрывая ладонью рот. — Ну надо же. Что это за прелесть, Калуа? Он ещё и спиной ко мне поворачивается. Ты не учишь свою еду манерам, — для демонстрации Креститель резко дергает на себя цепь, о которой Кавех успел подзабыть, и на асфальт к троице падает блондинка. Шершавая поверхность дороги оставляет царапины на её ладонях и коленях. Кавех абсолютно точно не нравится этот легкомысленный тон с издёвкой в каждом слове, жесте, взгляде. Старый знакомый Итто вызывает одно единственное желание: придушить эхинацеей и бросить в камеру. Увы, никого нельзя сажать за решётку по причине: аморальный урод. И очень зря, думает профайлер. Эта личность присела бы на всю свою хвалённую вечность. Кавех опускается к девушке и протягивает руки к ней, чтобы помочь ей встать. И происходит ровно две вещи: сначала его бьёт по рукам жертва издевательств, а затем он абсолютно точно ощущает, как колышется воздух у его лица от чужого движения. Это точно была чья-то нога, целью которой являлось его лицо. Но столкновения не происходит. Может, Кавех его тоже забыл, теперь он может представить себе нечто подобное, но он и правда остаётся нетронутым. Мне просто интересно, что выйдет из вашей с ним встречи. Что же, выходит нечто странное по меркам любых ожиданий Кавеха. В первую встречу лицом к лицу с Алькане Хайтамом они имеют: поваленного на пол Аято Камисато, на груди которого стоит ботинок наследника колоды; Итто, который сжимает за спину руки одному из свиты Крестителя; Аяку, в чьём лице не читается испуга, только разочарование. Она не в первый раз видит, как её братец выводит из себя Хайтама. Сцены их разборок, словесных или физических, стали делом настолько обыденным, что девушка утратила любой интерес к их своеобразной гармонии. — Ты можешь где угодно издеваться над людьми, только не возле заведения с моим именем, — говорит Аль-Хайтам и сильнее надавливает на чужую грудную клетку. Аято это не обижает. Вряд ли с такой блаженной улыбкой можно смотреть на того, кто унижает тебя на виду у всех. Особенно когда это делает просто вампир из чужой колоды по отношению к барону. Одно слово Батезату, и Хайтаму светит разбирательство с Советом. — Только в его стенах. Ты уже выяснил, кто приволок труп девушки на твоё представление и сделал его частью? — Кавеху со стороны кажется это поза не самой удобной для вопросов и ответов. Но он продолжает слушать, бегать глазами от одного вампира к другому. Кто-нибудь уже скажет, что за труп был в зале? А ещё лучше объясните, куда делись воспоминания Кавеха, иначе он начнёт сходить с ума. — Мы выясним, — Итто отталкивает от себя вампира и поправляет фирменный костюм. Хайтам не оборачивается к Калуа, только глаза отводит в его сторону, затем убирает ботинок от Камисато. — Смерть Кеко это наше дело. Теперь, когда её тело найдено, мы всерьёз возьмёмся за театр. Тело Кеко. Голова профайлера становится свинцовой, и он роняет её между плеч. Не спасли. Не нашли вовремя. Она стала частью коллекции. Прошло слишком мало времени. Театрал в этот раз сработал по часам, словно торопился куда-то. Отрезок времени между исчезновением девушки и появлением тела ничтожен на фоне всей его карьеры серийника. Значит, ему было важно показать своё творение здесь и сейчас. Дело не в эмоциях, которые он хочет ощутить. Театрал ведь щепетилен, придерживается строгой подготовки и к идеальности. А здесь что-то заставило его действовать как можно быстрее. Нужно встать и вернуться в театр. Нужно срочно осмотреть тело, пока полиция или другие из отдела не испортили следы. Пока эти странные официанты не решили спрятать улики. Они не совсем обычные люди. — Пустить агентов в свой театр? — насмешливо спрашивает Алькане. — Я привык травить крыс в своём заведении, а не подавать им сыр на золотом блюдце. — Следите за выражениями, Алькане Хайтам, — это должно было звучать пафосно и как-то властно, но это говорит Кавех, поэтому выходит очень устало и скомкано. Он поднимается на ноги, опираясь на колени, а затем на машину. На блондинку кидает короткий сочувствующий взгляд. Никогда не сможет понять контрактников. — Остальные агенты прибудут сюда и изымут тело. Теперь ваш театр — это место преступления и его следует смотреть как следует. — Я не позволю вынюхивать что-то на моей территории. Я ручаюсь за свой персонал — никто из них не мог убить человека. Они и сами люди. А гости не имеют допуска к механизму сцены. С такими Кавех уже встречался. Поэтому тяжесть переговоров с Хайтамом его не пугает. Дилюк в своё время тоже открещивался от досмотров и готов был голову положить, только бы нога агента не переступила порог его заведений. Там они с горем пополам пролетели через парадный вход, и здесь, Кавех клянется, он заглянет за каждую стену. Даже если Аль-Хайтам будет стоять над душой и причитать о своей дражайшей собственности. Ему вспоминается одинокая комната, портрет без глаз и мычания в такт музыке. Туда следует заглянуть в первую очередь. Может, есть другие портреты? Есть ли глаза у них? — Глупо спорить с законом, — фыркает Кавех и скрещивает руки на груди. — А он дело говорит, Аль-Хайтам, — тянет гласные в имени всё ещё лежащий на асфальте Аято. — Теперь тебе не отвертеться. — Только закон и придаёт Вам смелости, агент... — Хайтам кружит ладонью перед Кавехом, чтобы тот продолжил и озвучил своё имя. Только вот кое-кто намекнул профайлеру о важности подобной информации. И в ответ древний чистокровный вампир получает знак приветствия из двух пальцев, приставленных к щеке, и искусственную широкую улыбку. — Хватит ли Вам её в личной беседе? Итто загружает услышанное в свою черепную коробку. Итто обрабатывает полученную информацию. Итто мысленно бьёт себя по лбу, потому что Алькане Хайтам не пугает этого профайлера, а буквально соблазняет самым желанным. Кавех одной ногой в ловушке. Боль от захлопнутого капкана он уже интуитивно ощущает в районе шеи, но соблазн выудить из этого вампира как можно больше информации сильнее какого-то там инстинкта самосохранения. Он ступит на эту тропинку, пусть спиной ощущает уже умоляющий взгляд Калуа отказаться. Когда опасность протягивает профайлеру руку, он откусывает её по локоть. Ему ещё тут, на улице перед театром, становится ясно, что получить внятные ответы с первого раза будет сложно. Алькане Хайтам — собственник. И знания, которые он пронёс сквозь века, тоже его личная собственность. Кавеху придётся долго подбирать ключи. — Зависит от того, хватит ли вам терпения. Когда желаете побеседовать? Учтите, я бывал не в одном дорогом ресторане, и мой вкус... — Сейчас, — без лишних эмоций отрезает Хайтам. Он не слушает тираду агента после ответного вопроса. Вампир проходит мимо остальных и не оглядывается проверить идущего следом Кавеха. Тот в свою очередь следит за спиной в изумрудном костюме. Шанс всей его карьеры уходит, и сейчас он либо сделает шаг за ним, либо потеряет навсегда. Мне просто интересно, что выйдет из вашей с ним встречи. — Кавех, — мягкий голос Итто за спиной взывает к здравому решению. Наедине с Аль-Хайтамом может произойти что угодно. Они оба это понимают, но только один отдаёт себе отчет в важности этого разговора. — Пусть ребята проверят всё что только можно, пока я с этим, — Кавеху даже смотреть на друга не хочется. Он как можно быстрее открывает машину, берёт с бардачка резинку для волос. — Мне нужна любая мелочь. И отчёт о смерти Кеко в самое ближайшее время, — с заднего сидения профайлер достаёт свою любимую сумку. Безоружным к Алькане он не сунется. Есть огромная разница между сумасшествием и его манерой вести рискованные дела. Проблема окружающих в том, что они эту разницу не видят и пытаются профайлера убедить в этом же. Окончив скромные сборы, Кавех выпрямляется перед другом, словно ожидает благословения. По всем традициям, Калуа его не дал бы. Он может с радостью дать пинка суженому, а ряженого посадить в темницу подальше от подобных приключений. Где-то позади них по машинам разбредаются последние гости, в том числе Аято. Батезату не сводит взгляда с ошейника на шее Кавеха, только сам агент не в курсе этого внимания из-за тонированных стёкол. — Всё будет в порядке, — единственное, на что хватает Кавеха, прежде чем развернуться и уйти. Он идёт мимо машин на звук рычания мотора. Он отличается от привычного машинного. Что-то более яростное и по размерам будто превосходящее машину. Но Аль-Хайтам находится за рулём чёрного спортивного... байка. — Сними ошейник. Он меня раздражает, — не глядя на человека, буквально приказывает Аль-Хайтам и расстёгивает пуговицы на пиджаке. Опытом наученный он знает, что это будет только мешать. С заднего места вампир достаёт шлем того же цвета и кидает его в руки Кавеха. Тот ловит, правда немного неготовый к тому, что шлем окажется увесистым. — Отдаю свой, поэтому постарайся не разбить. — Зависит от того, кто впереди, — не остаётся в долгу Кавех. С большим удовольствием он стягивает с шеи ненавистный чокер. Кавех читает в происходящем странную иронию. Эти ошейники — прихоть вампиров, но один из них прямо сейчас всем своим видом демонстрирует отвращение к этому элементу власти над чужой жизнью. Возможно, они поладят. Кавех сначала завязывает волосы в хвост, а поверх уже натягивает шлем. Мир сразу оказывается темнее, и в центре него, между чёрными шорами, смотрит ответно Алькане Хайтам. Опаловые глаза выжидают чего-то. Может, чужих знаков "стоп", что пора остановиться, даже не начав. А может, проверяют порог чужой смелости. Где будет проведена черта? Когда Кавех признает в Хайтаме чудовище, недостойное разговоров? — Поможешь? — проблема в застёжке мотошлема. Кавеху удаётся протянуть кусок ткани в два кольца, но вернуть в первое, образуя узел, уже становится тяжело. Вместо ожидаемых высмеиваний Хайтам машет руками, подзывая поближе к себе, и человек наклоняется к нему, сделав пару шагов навстречу. У Аль-Хайтама в этом деле опыта гораздо больше. Ему хватает одного шустрого решения, чтобы зафиксировать защиту и убрать лишний лоскут ткани на защёлку. Вампир поднимает взгляд и только хочет сказать что-то о слабости людей, о том, что помощь им нужна даже в столь элементарном действии, но сам себя останавливает. В упор на него смотрят два рубина. Не боится, не сомневается. Уверенно шагает наряду с хищником, будто само его существование — вызов бессмертному. — У тебя красивые глаза.

Мне просто интересно, что выйдет из вашей с ним встречи.