Rum on fire

Кофе из автомата на первом этаже офиса, как обычно, был мерзким на вкус и явно не стоил того, чтобы опаздывать на совещание — но Константин чувствовал себя так скверно, что без дополнительного нейростимулятора мог просто уснуть за столом. Он влетел в конференц-зал аккурат за минуту до начала, и коллеги странно на него покосились: впервые в жизни мужчина пришел самым последним. Он уселся на свое место, разложил документы и приготовился к очередному скучному получасу. Сегодня выступал с докладом один из самых молодых сотрудников, очень бойкий, но одновременно очень глупый парень, сын кого-то важного из управленцев компании — а потому они все были вынуждены стать няньками. Константин тяжело вздохнул, рассматривая мутную жижу в картонном стаканчике. На кого только был рассчитан этот кофе? Ночью он спал плохо, и это сильно сказалось на немолодом организме. Выработанная с годами железная дисциплина трещала по швам. Наверное, мужчина и вправду мог бы опоздать, взять отгул на день или вовсе пойти в отпуск — да только отдыхать он не привык, и не хотел позволять себе расслабляться. Чем старше он становился, тем строже относился к собственному телу, будто из-за одной поблажки вмиг превратился бы в классического старика с радикулитом и внуками. Нельзя было прекращать свой умственный труд, нельзя пропускать работу и спортзал; желательно питаться правильно и принимать всякие таблетки, которые пачками выписывали врачи; пить только раз в неделю или не пить вовсе — «ты же помнишь, Костя, во что превратился твой дядя?» И далее по списку — рутина, сплошная рутина для поддержания собственного приличного вида. Он почти не слушал, о чем говорили на совещании, незаметно пил кофе и многозначительно кивал на какие-то фразы — за столько лет он уже запомнил, когда нужно кивать. Его клонило в сон. Домой вчера он приехал поздно, долго сидел в машине и смотрел куда-то вглубь закрытой парковки. В груди клубилось странное больное волнение, которого Константин не испытывал еще с юности. Всю жизнь он оставался невозмутим; его не пугали ни тюрьмы, ни покушения, ни порочность связей — он хладнокровно принимал каждый удар судьбы, выбирался живым из бандитских перестрелок, ускользал от правосудия и нырял во все грехи мира. Но вновь почувствовал себя беспомощным мальчишкой, столкнувшись с печальными зелеными глазами. Свою первую любовь он не помнил, однако, кажется, был стык десятилетий, конец семидесятых. В сердце отложился только едкий страх и ненависть ко всему неправильному миру — или неправильному себе. Среди взрослых не было принято поднимать эту тему, однако в школе нередко звучало слово «пидор», как оскорбление в адрес неугодных, мальчишками упоминалась статья за мужеложество, устраивались облавы на тех, кто якобы вел себя не по-мужски. Костя держался в стороне от общей своры, драк ему хватало и дома. Его обычно не трогали: он пугал одноклассников мрачным видом и умением дать в нос так, что обидчик отлетал, заливаясь кровью и слезами. Влюбленность воспринялась как тяжелая форма гриппа; несколько недель Костя прогуливал школу, пытаясь справиться с эмоциями. Вмиг вспомнились ужасы, которые он слышал от парней постарше: бодрый голос в голове рассказывал про «зону». Его впервые трясло: вдруг кто-то узнает? Вдруг весь спектр чувств отражается на лице так явно и открыто, что люди, проходя мимо, молча презирают его? В какой-то момент он настолько погряз в своих мыслях, что стал бояться идти домой, и бродяжничал так долго, как только мог. Ему казалось, что в квартиру вот-вот нагрянет милиция, наденет на него наручники и отправит в тюрьму. Он ничего не сделал, даже не подходил близко к незнакомому мальчику, которым невольно любовался в школьном коридоре каждый день, — но он позволил своему сердцу забиться чаще. Милиция не приехала, подмосковная глубинка ничего не узнала, и через пару лет после этого Костя окончательно сбежал из дома. Начинались восьмидесятые, вокруг разгоралась преступность — он не нашел ничего лучше, кроме как примкнуть к одной из воровских группировок. Он уже умел ненавидеть и драться, теперь ему предстояло вытравить страх из глубин души — и он вытравил, на двадцать лет он сжег дотла все хорошее, что еще теплилось в нем. Мужеложество стало одной из самых смешных статей, за которые его могли посадить, а любовь по-прежнему воспринималась формой протеста. Партнеры сменялись один за другим; мужчина никому не мог доверять, и люди не задерживались в его жизни надолго. Он даже не считал их, как не считал и свои пулевые ранения. На улицах Константина прозвали «Кощеем Бессмертным» — скорее за то, что никак не хотел умирать. С наступлением двадцать первого века весь бизнес развалился, и ему пришлось учиться жить заново. Год он провел в Нью-Йорке — залег на дно. В тридцать шесть поступил в институт, получил степень, нашел нормальную работу, превратился в человека. Исчезла кобура с пистолетом за пазухой, но появилась нормальная рутина, просторный офис и ресторан за пару кварталов, где вкусно кормили. Константин посещал это заведение уже несколько лет; персонал там сменялся довольно часто, мелькали новые неинтересные лица — ему было все равно, он не сидел за столиком дольше часа и не разглядывал официантов. И вот случилось новое испытание: в один из своих визитов мужчина услышал, как спорила директор ресторана с новым барменом. У этого парня был крайне мятежный и недовольный вид, будто его вырвали из другой жизни и заставили работать. Константину бармен напомнил себя самого: когда-то он выглядел так же странно и неуместно что в аудитории с молодыми студентами, что первое время в офисе. В следующий же визит он познакомился с этим молодым человеком. Ваня («Пожалуйста, не надо называть меня Иван Ильич, я же не дед какой-то. Давайте просто Ваня») улыбался дежурной улыбкой, немного неловко наливал алкоголь и казался совершенно несчастным. Он не был заинтересован ни в работе, ни в разговорах, и постоянно косился на сестру, выжидая, когда она перестанет за ним следить. Его унылое лицо сперва не вызывало у Константина ничего, кроме усмешки, но имелся у Вани один плюс: с ним можно было разговаривать сколь угодно долго, а он только рассеянно кивал, делал вид, что слушает, ничего не уточнял и подливал виски в стакан. В общем, идеальный собеседник для человека, который не имел друзей, не доверял знакомым, но одновременно больше был не в силах сдерживать свою нужду в общении. С тех пор Ваня, конечно, сильно поменялся: то ли смирился со своей участью, то ли подвергся влиянию Алексея. Он стал более открытым и дружелюбным, куда реже ссорился с сестрой и обзавелся несколькими друзьями. Вскоре Константин заметил, что Ваня запоминает его монологи и задает вопросы: это было приятно и страшно одновременно, как если бы он все это время разговаривал со своим отражением, и внезапно оно решило ответить. Мужчина даже порывался сменить место дислокации и найти другой ресторан, однако желания хватило на неделю, и он всячески убеждал себя, что в «Claude Monet» просто вкуснее кормят. Но скрываться от правды было бессмысленно: он привязался к Ване, и это новое чувство обжигало грудь изнутри раскаленным железом. Когда экран телефона, лежащего на столе, вдруг засветился и показал новое сообщение, Константин вздрогнул. Время было девять утра, совещание едва перевалило за середину, стаканчик с кофе опустел, — он даже не заметил всего этого, так глубоко погрузился в свои мысли. — Прошу прощения, это срочно, — мужчина взял телефон и спешно покинул конференц-зал под недоуменные взгляды. Сообщение было от Вани. Почему-то стало жарко; он чуть ослабил узел галстука и улыбнулся, расхаживая туда-сюда по коридору. Их короткий диалог вмиг вышиб из головы сонливость. Ваня еще не ложился и, очевидно, был пьян, но все равно каким-то образом вспомнил про опоздание на работу. Ощущать чужую заботу оказалось донельзя странно и непривычно. Какое-то время Константин смотрел в экран и думал, стоит ли пожелать спокойной ночи — но решил, что это будет перебором, и нехотя вернулся к коллегам. — Что случилось? — шепотом спросила женщина рядом, стоило ему опуститься на стул. — Бог мой, ты весь светишься. Он рассеянно потрогал лицо рукой, как будто мог ощутить этот свет физически. — Все нормально, — только и ответил мужчина. Он с трудом выдержал совещание и с еще большим трудом дожил до конца рабочего дня, как будто вечером непременно должно было случиться нечто особенное. Повезло, что у Константина был собственный кабинет: коллеги поглядывали с любопытством, а на обеде и вовсе сочли нужным влезть в его личную жизнь. Он не ответил ни на один вопрос, разогрел еду в микроволновке и не стал сидеть вместе со всеми, ушел к себе. Кусок не лез в горло. Мужчина поковырял рис с мясом и овощами — одно из блюд, которые привезла доставка еды на неделю, — с трудом засунул в себя несколько вилок, запил их дрянным кофе и до конца обеда бессмысленно перекладывал бумажки. Пятница всегда давалась ему тяжело: выходные он не любил, и единственным способом ускорить время оказался алкоголь. Будь воля Константина — он сидел бы в офисе безвылазно семь дней в неделю; дома его никто не ждал, и заняться было нечем. По традиции он каждые выходные приходил пить в ресторан, но сегодня Вани там не было, и завтра тоже не будет. Мужчина потер глаза. Не все ли равно, какой бармен наливает виски? Константин сам не помнил, в какой момент начал наведываться не в заведение, а к Ване — персонально, как будто других работников даже не существовало. Оставить денег на чай показалось единственным способом выразить благодарность за терпение к пространным речам, хотя раньше Константин нигде не оставлял чаевых. После нестройных разговоров за барной стойкой вдруг становилось легче, и на секунду даже казалось, что Ваня понимает его — наверное, в глубине сердца он все же хранил надежду, что однажды его поймут. Мужчина не знал, отчего так сильно цеплялся за это чувство принятия и единства; впервые за столько лет ему было лучше, и он сидел в ресторане допоздна, пытаясь продлить ощущение жизни. Может, позвать Ваню куда-то в отвлеченное место? Куда там ходит молодежь: кино, кафе, бары? Константин давно не назначал свиданий так официально — обычно все сводилось к вопросу «к тебе или ко мне?», но задать этот вопрос сейчас он бы не посмел. Да и, черт подери, зачем нужен Ване этот старик? Он нехотя включил фронтальную камеру телефона и посмотрел на себя: за стеклом отразилось уставшее от жизни лицо, глубокие морщины и волосы с проседью. Как ни следи за здоровьем, какую еду ни ешь, сколько ни ходи в спортзал — возраст все равно давал о себе знать. Мужчина сложил руки на столе и уронил на них голову. Откуда только взялась эта глупая надежда, сама эта мысль, что молодому мальчику он может быть интересен? Разве что ради денег и наследства — но Ваня явно был не из таких. Сердце застучало как бешеное, и Константин сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя: не хватало еще поймать инфаркт и уехать из офиса на скорой. Домой он вернулся непривычно рано: рабочий день в пятницу был короче, в ресторан мужчина не поехал, и нигде особо не задержался, лишь заглянул в винный магазин. Сильно напиваться он не планировал — мало ли, что опять может произойти. Константин всегда старался держать себя в узде, но с месяц назад вдруг не смог, когда Ваня согласился выпить с ним после работы. Тот вечер сохранился в мыслях так ярко, будто это было вчера; и стыдно было по-прежнему, а еще было страшно — на три мучительных дня он решил, что их дружбе с Ваней пришел конец. К сожалению или к счастью, но парень, похоже, правда ничего не помнил; Константин же помнил все прекрасно: он рассказывал о прошлом, о том, как боялся милиции, как сбежал на товарном поезде, как впервые поцеловал парня — и как впервые убил человека; он помнил, что глаза сами собой заслезились, а Ваня запаниковал и, вместо того, чтобы осуждать и бояться, полез обнимать его. После третьего стакана виски пальцы сами набрали сообщение: «Как прошел вечер поддержки друзей?». Константин понятия не имел, зачем написал это; в голове висела приятная белесая дымка, и ему показалось отличной идеей узнать, как дела у Вани. Время было не таким уж поздним, парень вряд ли сейчас спал. Вместо ответа ему пришло фото: Ваня делал селфи на фоне спящего Алеши, из кадра спешно убегала Василиса, на кусочке стола рядом виднелась пустая бутылка. Следом прилетел стикер с довольным котом и подпись «я справился». Константин улыбнулся. Все внутри замерло, когда он сохранил фотографию, как будто вновь совершил что-то нелегальное.

***

Два дня спокойствия не принесли ничего, кроме вороха лишних сомнений, и Варвара взяла дополнительный выходной, что делала крайне редко. Она всеми силами старалась расслабиться, но расслабляться у нее получалось хуже всего; в голове мельтешили разные мысли, от напряжения иногда начинала ломить спина, и головная боль накатывала и спадала, как маятник. Все дни женщина просидела дома, не в силах заставить себя выйти на улицу и не умея отвлечься на что-то другое, кроме недавнего инцидента в ресторане. Подобных неприятностей не происходило уже давно — наверное, с момента внезапного романа брата с официантом, которого Варвара тотчас уволила, чтобы слухи никуда не просочились. Ваня долго злился, ругался, не выходил на работу — но в конце концов порыв страсти прошел, деньги на карте закончились, и он вернулся в ресторан. Почти год они жили спокойно. Появление «тайного поклонника» с цветами ничуть не взволновало Варвару: мужчины были падки на красоту — и сбегали мгновенно, столкнувшись с ее характером. Она не собиралась выяснять, кто передавал букеты, и не ожидала ничего нового от этой истории. Романтические приключения мало интересовали женщину; одиночество и тишина казались ей величайшими благами человечества: с одиннадцати лет она ждала момента, когда сможет побыть наедине с собой. Однако Варвара и не предполагала, что в этот раз за цветами стоял отнюдь не мужчина. Внутренний ступор разливался по телу до сих пор, когда она вспоминала, как увидела Василису на лавочке: нервную, но решительную, и этой решимостью явно напуганную. Девушка, похоже, поддалась уговорам Вани или Алеши — вряд ли кто-то другой мог сподвигнуть ее на разговор посреди дня. Теперь, лежа в постели ночью перед сменой, она прокрутила в голове весь неловкий диалог и от внезапного смущения уткнулась носом в подушку. Время давно перевалило заполночь. Завтра будет очередной рабочий день, ей придется вновь выполнять свои обязанности, улыбаться клиентам, следить за персоналом, сидеть над бумажками. Варвара смертельно устала от всего этого — хотелось то ли в отпуск, то ли уволиться. Шесть лет назад отец предложил ей стать директором, и она согласилась — не могла не согласиться, не могла подвести отца, и сама на себя злилась. Работа сперва показалась вполне хорошей; дел было много, нагрузка большая, но женщина давно привыкла к нагрузке, как будто нуждалась в тяжелом камне за спиной, чтобы твердо стоять на ногах. С каждым годом становилось только труднее, а с появлением Вани ее душевное спокойствие окончательно пошатнулось. Она вновь чувствовала себя маленькой девочкой, которой в руку однажды вложили ладонь брата. «Мама уехала», — сказал тогда отец. Было ясное воскресное утро, за окном только начиналась весна. «Когда она вернется?» — спросила Варя. Они сидели на кухне; девочка ковыряла ложкой манную кашу с комочками — варил Илья, — и собиралась пойти гулять во двор. «Очень скоро, — прозвучал ответ. — А пока что мы будем вдвоем заботиться о Ване. Ты ведь поможешь мне?» И Варя согласилась — не могла не согласиться. Но мама не приехала ни через день, ни через месяц, ни даже через год. Двадцать пять лет минуло с того разговора, и Варвара все пыталась понять, в какой момент родители решили разойтись. Они не ссорились, не били посуду, не ходили по судам; иногда, сидя в своей комнате, она слышала, как в спальне плачет мать, и как отец что-то говорит ей; девочку сковывал неясный страх, будто что-то было не так, и она не решалась пойти к родителям. В весеннюю субботу мать еще читала им книжку перед сном, а на следующий день просто ушла. Варвара ждала ее несколько лет; спешно бежала домой после школы, засыпала и просыпалась с надеждой, первой летела к двери, если кто-то звонил в звонок. К четырнадцати годам она наконец осознала: мама не приедет, маме они больше не нужны. Это могло стать началом ее подросткового бунта, но не стало; она в тайне ненавидела свою жизнь, ненавидела брата, которому заменяла сразу обоих родителей, в какой-то степени ненавидела мать — и все равно гнет ответственности оказался сильнее. Эта смесь чувств до сих пор жила где-то в сердце и вырвалась наружу, когда Варваре снова пришлось смотреть за Ваней — судьба будто издевалась над ней, запуская события по кругу. Брат, конечно, не был плохим человеком; это она не могла отделаться от болезненных воспоминаний и видела в нем всего лишь надоедливого мальчишку. Больно было наблюдать за ним: весь живой и подвижный, он сразу нашел друзей и закрутил роман, быстро поладил с клиентами, завел постоянника — все давалось ему так легко и весело, что Варвара невольно злилась. Она хотела быть такой же, но почему-то не могла, словно из них двоих Ваня забрал себе все качества, нужные для социализации. Она чаще и чаще порывалась уволиться, писала заявление — и рвала его на кусочки; под тяжестью иногда подгибались колени, однако женщина не могла попросить помощи — да и разве имела она на это право? И тут вдруг Василиса со своим признанием. Моменты их личного взаимодействия можно было посчитать по пальцам одной руки, но девушка вызывала в ней странный, необъяснимый интерес. Наблюдая за Ваней по просьбе отца, Варвара ненамеренно наблюдала и за его друзьями: Алеша только раздражал, Василиса же казалась более серьезной и собранной. Она реже крутилась у барной стойки, почти не участвовала в их гениальных планах, не поддавалась обаянию других официантов и домой ходила одна — женщина пару раз видела ее из своего автомобиля. Лучше Василисы работал лишь Финист, — словом, девушка производила впечатление адекватного и ответственного человека; удивительно, как она вообще подружилась с Ваней. Больше ничего о ней Варвара не знала, да и не хотела знать. Какая теперь разница? Может, приказ об увольнении был поспешным, однако по-другому поступить она не могла. И все-таки этот поцелуй не выходил из головы. Женщина потерлась губами и кончиком носа о подушку, пытаясь то ли избавиться от чужого прикосновения, то ли ощутить его вновь. Какая наглость — лезть в личное пространство человека, с которым вы едва знакомы. Но было в этой наглости, в этой смелости что-то пленительное и необычное. Варвара давно привыкла к тому, что в ресторане ее боялись, и даже шеф-повар старался не подходить к ней слишком близко — она, похоже, успела запугать всех. А Василиса преодолела разделяющую их стену так, будто никакой стены и не было, будто не было разницы в статусе, не было слухов о страшном директоре — была только уставшая от работы женщина, которая нуждалась в помощи. Может, оттого она не сопротивлялась этому поцелую?.. Варвара повернулась на спину и часто заморгала, глядя в темноту потолка. Следующий день начался вполне обычно — с завтрака, кофе и поездки в ресторан. От ночных тяжелых мыслей не осталось и следа: на работе нужно было думать только о работе. Варвара напустила прежнюю строгость, стоило ей припарковаться на заднем дворе. «Ничего не произошло», — сказала она сама себе и вышла из машины, не стала сидеть долго. Ничего не произошло и не могло произойти, все герои были вымышлены, а совпадения случайны. Оставалось надеяться, что никто из участников этого досадного инцидента ничего не рассказал другим: слухи по ресторану расползались быстро. Однако довольно скоро Варвара удостоверилась, что случившееся осталось в тайне, и немного успокоилась. Ваня смотрел на нее то ли враждебно, то ли выжидающе, но женщину его мнение мало волновало. Какая-то часть ее хотела, чтобы брат пришел и вступился за Василису: так было бы правильно, так было бы понятно, что его сердце не утонуло когда-то в отцовских деньгах. Или, если не Ваня, то хотя бы Финист, который вечно флиртовал с девушкой посреди зала, или Алеша, который тоже был ее другом. Однако до самого вечера все было тихо, и Варвара уже решила, что не зря разочаровалась когда-то в мужчинах; она всячески старалась не думать о том, почему ей так хочется, чтобы Василису попытались спасти. После каждого увольнения коллектив становился шелковым, словно все они боялись попасть под горячую руку. Но прошло уже три дня, и работники зала успокоились, только поглядывали на нее с опаской. Перед самым закрытием в дверь постучали. Варвара собиралась домой и не успела ответить; в кабинет ввалился Ваня: выглядел он решительно и гордо, как будто снова собирался подать заявление об увольнении, которые отец запретил подписывать. Однако женщина уже знала, о чем брат хотел поговорить. Она спокойно закрыла папку с документами, убрала ее в стол, повернула ключ в ящике и лишь после этого обратила на Ваню внимание: он подпирал стену и ждал с несвойственной ему покорностью. — Ты должна вернуть Василису на работу, — тут же начал он, подвинул стул и уселся напротив Варвары. — Увольнения не обсуждаются, — ответила она сухо. — Послушай, — Ваня сложил руки на столе, — Василиса не виновата, это я все придумал. Я решил запереть Лешу и Финиста в кабинете, и я же подговорил Васю поговорить с тобой. Если хочешь кого-то уволить или оштрафовать на всю зарплату — то только меня, но остальных не трогай. Это была всего лишь дурацкая шутка, я не хотел, чтобы так получилось. — Может, теперь ты начнешь думать прежде, чем делать, — произнесла Варвара. Ей отчего-то вспомнилась, как одна из этих «дурацких шуток» брата закончилась детской комнатой милиции. Ваня ощутимо напрягся и сжал кулаки от бессилия — но секунду спустя уже выдохнул, откинулся назад и потер переносицу. — Я понимаю, что у нас, мягко говоря, непростые отношения, — он усмехнулся, уперся взглядом в потолок и сощурился от света ламп, — и ты никогда не пойдешь мне навстречу. Мы взрослые люди, Варь. Я знаю, почему ты меня не любишь, я знаю, что виноват перед тобой, но и мне было не просто. Нам давно следовало поговорить об этом. — Не о чем здесь разговаривать, — женщина отвернулась. — Если ты этим пытаешься вызвать во мне сочувствие, то лучше иди собирайся домой. — Узнаю свою сестру, — Ваня коротко рассмеялся и наконец посмотрел на нее. — Я все детство пытался подружиться с тобой, думал, как бы так тебя впечатлить, чтобы ты во мне перестала видеть причину семейных проблем. Ты мне казалась такой крутой и взрослой… а потом я понял, что ты моих усилий даже замечать не хочешь. Помнишь, как я сбежал из дома? Варвара долго молчала. Конечно же, она помнила: в десять лет Ваня заявил, как ему не нравится, что она забирает его из школы — он уже взрослый, он приедет домой сам. И она согласилась, она так устала от брата, что не думала и секунды, лишь обрадовалась свободе. Все время после уроков Варвара провела перед маленьким телевизором, смотрела видеокассеты — какие хотела она, а не брат, — и даже немного поиграла в приставку. Отец в тот день опять задерживался на работе. Подступал вечер, но Ваня по-прежнему не появился. Хорошее настроение Варвары постепенно сменилось беспокойством. Она обзвонила всех друзей брата, но ни у кого в гостях Вани не было, и она спешно собралась на улицу. Несколько часов ушло на то, чтобы найти его: он сидел на качелях в каком-то незнакомом дворе, ярко-желтая курточка оказалась вся грязная, глаза покраснели от слез. Не было сил злиться и читать нотации, домой они ехали молча, Ваня лишь изредка хлюпал носом. Только отцу он честно признался, что хотел сбежать из дома, но в какой-то момент, похоже, испугался и остался сидеть на месте. — Помнишь, — заключил Ваня по выражению ее лица и улыбнулся сам себе. — Я тогда решил, что без меня вам будет лучше. После отец впервые поговорил со мной серьезно, но я не поверил ему, я даже не слушал. Я думал — вот ты испугалась за меня и сразу теперь простишь, как в фильме. А ты не простила. — К чему это все? — спросила Варвара. — Да так, просто, — Ваня покачал головой и развел руками. — Один хороший человек мне посоветовал искренне с тобой поговорить, вот я и пытаюсь говорить. Наверное, нужно сказать еще, что я тебя понимаю… я понимаю, почему ты такая закрытая и холодная, в этом тоже отчасти есть моя вина. Я тебе благодарен, правда. Не знаю, кем бы я вырос без тебя. В этот момент в коридоре раздались шаги, и в кабинет без стука влетел Финист. Варвара подняла на него глаза, Ваня обернулся. — Извините, что прерываю, — спешно произнес Соколов и весь вмиг выпрямился, принял серьезный вид. — Варвара Ильинична, пожалуйста, верните Василису на работу. Она не виновата. — Ну куда ты лезешь, я же просил подождать, — прошипел Ваня. Варвара недовольно выдохнула. Для полноты картины не хватало Алеши — но стоило ей подумать об этом, как и он возник на пороге. — Добрый вечер, Варвара Ильинична, — поздоровался Попович и заулыбался. — Я пришел просить вас вернуть Василису. — Я уже догадалась, — ответила женщина и окинула их взглядом. — Повторю еще раз: увольнения не обсуждаются. А теперь освободите помещение. — Мы никуда не уйдем, — твердо заявил Ваня, — пока ты не согласишься. Финист и Алеша синхронно закивали. — В чем вообще проблема? — продолжал брат, сменив свою меланхолию на попытки напасть. — Ну поцеловала она тебя, и что? — Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — произнесла Варвара так спокойно, как только могла. — Сидите здесь, сколько захотите. Она встала, положила на стол ключ, взяла пальто и двинулась прочь из кабинета. От неожиданности мужчины расступились, пропуская ее к дверям. На душе было настолько скверно, что хотелось кричать, но она лишь выше задрала подбородок. А ведь на секунду она правда поверила, что брат пытается помириться… женщина покачала головой и отогнала прочь эти мысли. Нет, между ними невозможно взаимопонимание — никогда его не было и не будет.

***

— Вань, ну ты дурак, — сказал Финист, пронаблюдав, как гордо Варвара прошла по коридору. — Почему опять я — дурак? Это ты раньше времени полез, — хмыкнул Муромец. — У меня все так хорошо было, я почти договорился… — Ага, я заметил, — Соколов скрестил руки на груди. — Что теперь делать будем? — задал Алеша резонный вопрос. Кабинет погрузился в тяжелое молчание. Финист прислонился спиной к стене и закатил глаза: да чтоб он еще раз доверил Ване какое-то важное дело. Очевидно, нужно было сразу идти самому, у него-то с Варварой никаких конфликтов не случалось. Рисковать своей должностью он не хотел, но ради справедливости готов был написать заявление по собственному желанию. Около часа назад они, не сговариваясь, собрались за барной стойкой. Финисту претила компания этих двоих; без лишней надобности он бы и словом с Алешей не перекинулся — вынуждала ситуация. Им пришлось спешно решать, кто отправится на растерзание к Варваре, и Ваня без раздумий выдвинул свою кандидатуру — вот, кого точно не уволят. Соколов спорил с ним минут десять, однако махнул рукой под железными аргументами. Он будто изначально чувствовал, что все пойдет не по плану. — Может, завтра на работу не выйдем? В знак протеста, — предложил Ваня. — У тебя и так завтра выходной, — напомнил Алеша. — Да и смысл? Если только весь персонал подговорить. — Никто не будет ради вас рисковать работой, — Финист хмыкнул: уж он-то знал своих коллег. — Еще можно отцу позвонить, — произнес Ваня чуть тише и задумчивее. — Нажаловаться папочке? Так ты вопросы решаешь? — Соколов не упустил возможности подколоть его, хотя и понимал, что сейчас любые средства были хороши. — Слушай, ты, — Муромец сжал рукой край стола, — если такой умный — сам что-нибудь предложи. — Успокойтесь, — спешно вклинился Алеша. — Васе принципиально, на какой должности работать? — В смысле? — Я могу взять ее на кухню, — терпеливо объяснил он и добавил: — Ну там, картошку чистить на заготовках, если она вдруг совсем ничего не умеет. — У тебя все это время были такие полномочия и ты молчал? — воскликнул Ваня и привстал со стула. — Я су-шеф, — Алеша посмотрел на него страдальчески. — Звоните Василисе, — распорядился Финист, прерывая их диалог. До девушки они дозвонились не с первого раза. Новую идею она восприняла серьезно и не очень охотно, как будто это был очередной план, обреченный на провал — хотя Попович и клялся обеспечить ей место и всяческую протекцию от нового увольнения. Финист слушал молча, лишь изредка неодобрительно косился на своих соучастников, когда они перегибали палку с убеждениями. Василиса обещала подумать обо всем завтра: время было позднее, стрелка ползла к одиннадцати, и ей хотелось просто отдохнуть. На этих словах Алеша наконец отстал от нее, пожелал спокойной ночи и положил трубку. Вновь воцарилась тишина, и Финист мог поклясться, что в этой тишине слышал треск зуммера где-то на фоне. Они закрыли дверь на ключ, который Попович потом отнес в кабинет шефа для сохранности. Ваня отправился приводить в порядок бар, а Финист сразу свернул к шкафчикам с одеждой. Натягивая на себя бежевую водолазку, он все думал о том, как резко усложнилась ситуация. Мало того, что он был вынужден теперь взаимодействовать с этими людьми (а в особенности с Алешей), так еще и его прикрытие в виде неразделенных чувств к Василисе вдруг рухнуло. Не может же он и дальше активно звать девушку на свидания, зная, в кого она влюблена на самом деле — ужаснейший выбор, по его мнению. А ведь Соколов и сам почти поверил, что Василиса ему небезразлична, почти что убедил себя в этом, почти сумел разжечь в груди огонь; согласись девушка пойти на свидание — он, может, правда был бы рад, он даже начал бы с ней встречаться, если бы она захотела, пусть играть роль страдальца было куда легче. Финист спешно переоделся и попытался незаметно улизнуть через вход для персонала: хватит на сегодня социального взаимодействия. В кухне его окликнул Алеша — и Соколов резко замер. — Ты не на машине? Подвезти тебя? — миролюбиво предложил тот. — Обойдусь, — только и ответил Финист. Стоял полумрак, почти весь свет оказался выключен. Пахло едой и немного средством для мытья пола; непривычно было видеть кухню такой пустой: жизнь здесь как будто бы не прекращалась никогда. Соколов прирос к полу, вслушиваясь в нержавеющую тишину; взгляд Алеши обошел все помещение и наконец остановился на нем — пару секунд они молча смотрели друг на друга с расстояния в несколько столов. — Не приближайся ко мне, — зачем-то предупредил Финист. — Ты сам к нам сегодня подошел, — Попович улыбнулся. — Ради Василисы. — Любишь ее? — Это не твое дело, — ответил Финист довольно жестко и устремился к выходу. Наконец он оказался на улице. Холод осенней ночи обнял его, заставляя поднять выше ворот пальто; ветер носил за собой мелкие капли дождя и желтые листья, пахло сыростью и приближающимся морозом. Соколов ускорил шаг на пути к метро. Внутри пульсировала и пенилась злость; сейчас он вновь ненавидел Алешу — эта ненависть накатывала беспокойными волнами уже давно и пропадала бесследно, стоило ему остаться наедине с собой. Финист смял в кармане какой-то рекламный флаер, который ездил с ним второй день. Никогда прежде он не думал, что будет ненавидеть кого-то так сильно; Алеша раздражал его весь, полностью, всем своим внешним видом и поведением: разве же можно постоянно быть таким веселым и открытым, забивать на работу, болтаться у бара? Разве можно быть таким честным, так откровенно демонстрировать свою ориентацию, так нагло флиртовать? Иногда Финисту хотелось убить его, испепелить на месте, лишь бы не видеть этого человека, полностью довольного своей жизнью и самим собой. Ваню он терпеть не мог по той же причине, но неприязнь эта была чуть меньше; отчасти Ваня даже помогал ему притворяться, сам того не зная — он стал отличным участником любовного треугольника, и некоторые официанты сочувствовали Финисту, когда Василиса опять предпочитала общество бармена. Соколову это было на руку. Чем больше он страдал — тем меньше возникало вопросов у окружающих, и тем меньше он задавал этих вопросов себе. Вагон метро был полупустым. Финист занял сидение в самом конце и зачем-то надел наушники, хотя музыку включать не собирался. Поездки изматывали его. Полгода назад он еще пытался провести это время с пользой, покупал электронные книги, загружал лекции с субтитрами — но теперь силы оставались лишь на то, чтобы не уснуть. Соколов по-прежнему не понимал, как докатился до такой работы. За плечами была магистратура МГИМО, оконченная блестяще, куча медалей за локальные соревнования по баскетболу и прекрасные характеристики — он был гордостью семьи всю жизнь, сколько себя помнил. Родители требовали результатов — и он эти результаты предоставлял; ему было не сложно: честолюбие толкало вперед, и для Финиста не существовало никакого места, кроме первого. Выпустившись из института, он полагал, что играючи найдет работу — но жизнь вдребезги разбила его уверенность в себе. С собеседований сыпались отказы, родители с каждым днем наседали все больше, возможности вдохнуть спокойно почти не было; в Москве, помимо него, ходили сотни тысяч таких же талантливых и уверенных молодых людей. Скорее от отчаяния, чем от большого желания, Финист начал откликаться на любые более-менее подходящие вакансии. За пару месяцев из гордости семьи он превратился в тунеядца; родители его были консерваторами, и Соколов едва ли мог объяснить им, что найти работу оказалось не так-то просто — это не вписывалось в концепцию идеального сына, которого они так старательно воспитывали. В ресторан Финиста взяли почти сразу — видимо, сотрудники требовались срочно из-за большой текучки кадров. Мать пришла в ужас, отец грозился перестать платить за съемную квартиру, если сын продолжит позорить фамилию — но после первой же зарплаты Финист взял все расходы на себя, и с тех пор не попросил у родителей ни копейки. А в груди осколком засело противное чувство, будто любили в нем только достижения и результаты. В ресторане ему скорее нравилось, чем нет. График позволял дополнительно брать заказы на фрилансе, и почти все свободное время Соколов уделял работе, хотя полностью уйти на удаленку пока не был готов. «Claude Monet» привносил в жизнь стабильность, в которой он сейчас очень нуждался. Финист и там стремился стать лучшим. Общаться с посетителями и разносить заказы было не так уж и трудно, однако нашлось негласное соревнование, где он до сих пор не мог победить: чаевые. Ваня обходил всех легко и просто; Соколов воспринимал победы бармена как личный вызов, при этом не упуская возможности вбросить саркастичный комментарий: конечно, у него-то не было такого Константина, который разбрасывается деньгами направо и налево. Но Муромцу, казалось, было все равно: он ни за чем не гнался, ни к чему не стремился, болтал с Алешей и радовался жизни — а наличие постоянника стало бонусом, вполне заслуженным и очевидным. В компании Вани было легко и приятно находиться — Финисту пришлось это признать. Ситуацию омрачал лишь флирт, с которым к нему ежедневно лез Алеша. Соколов избегал его как мог, чтобы не создавать конфликт посреди зала. Пару раз он высказался прямо и довольно резко, но это не произвело никакого впечатления; Попович будто не воспринимал всерьез постоянные отказы — или, на самом деле, не преследовал никакой цели, и флиртовал бы с любым другим симпатичным официантом. Финиста он раздражал так сильно, что порой хотелось уволиться. Неужели Алеше не было противно от самого себя? Неужели Ване не было противно с ним общаться? Это никак не вписывалось в концепцию мироустройства — и одновременно задевало внутри что-то такое, что отзывалось болезненным звоном. Такая же высокая нота звучала в груди, когда Финист общался с Василисой, когда встречался и расходился с предыдущими пассиями. Его грудная клетка трещала по швам от давления; он готов был уничтожить себя, перекроить и собрать заново, сделать нормального человека, какого уже пытались сделать родители. Он и сам не знал, кем ему быть — главное, не быть собой. Стань он собой хоть на секунду — весь его хороший фасад рухнет, и все усилия пойдут прахом. Он признает, что не любил никого, с кем встречался, что испытывал к девушкам лишь чувство вины, что ему самому было больно до скрежета и страшно до дрожи, что идеального Финиста не существует и никогда не существовало — и что он втайне восхищался Алешиной смелости. Однако ничего из этого признать он не мог. С детства он понимал, каким родители хотят его видеть; всю жизнь он учился подавлять себя — и теперь уже вовсе не слышал собственных желаний. Соколов старательно игнорировал эту проблему, но сейчас она вновь маячила на фоне, притягивая к себе внимание. Недавний разговор в кабинете директора сильно подкосил моральное состояние; он надеялся, что уж теперь Алеша точно оставит его в покое, однако, похоже, ошибся.

***

— Несправедливая штука — жизнь, — заключил Алеша. — Ага, — согласился Ваня. Они стояли у машины на заднем дворе и собирались прощаться. Улицу здесь освещал единственный желтый фонарь, ветер начал еще сильнее, и Муромец весь поежился. — И ты понимаешь, я просто предложил подвезти его домой! — продолжал Попович. — А он сказал не приближаться к нему. Да лучше бы просто послал куда подальше! — Значит, больше не предлагай, — Ваня только усмехнулся. — Метод же, вроде, безотказный, — не унимался Алеша. — Вон, даже ты согласился, когда тебе Константин прокатиться предложил. — Константин не пытался таким образом развести меня на секс. — Откуда ты знаешь? — Ваня посмотрел на друга недовольным взглядом, и тот был вынужден согласиться: — Ладно, не пытался. Но и я ведь ничего такого не имел в виду, просто проявил заботу. — Не думаю, что Финисту нужна твоя забота. — Да-да, я знаю, — Алеша выдохнул и вдруг улыбнулся. — Давай подарим ему на новый год пакет сессий с психотерапевтом? Чтобы перестал врать самому себе. — Если ты кому-то не нравишься — не значит, что человеку нужен психотерапевт, — Муромец покачал головой. — Оставь Финиста в покое, переключись на кого-нибудь попроще. В лучшем случае он будет ревновать, в худшем — ты найдешь себе парня. — Я и сам об этом думал, — Алеша мрачно кивнул. На этом они попрощались. Ваня очень хотел, чтобы и ему предложили прокатиться на машине до дома — однако друг будто бы забыл про него за всеми этими переживаниями. Он молча пронаблюдал, как BMW выезжает со двора, и наконец побрел в сторону метро. Трястись в вагоне сорок минут не было никакого желания. На полпути Муромец остановился в раздумьях о такси, и спустя пару секунд принял решение вызвать убер. Он был голодным, немного злым из-за сестры и нервным от очередных идей Алеши. Ожидая машину, он потыкался в приложениях с доставкой еды и заказал пару коробок пиццы — должно хватить на ночь. Настроение сделалось паршивым; Ваня чересчур громко хлопнул дверцей, когда садился в такси, к явному неудовольствию водителя. На черноте неба плыли тучи, собирался дождь, и Муромец откинулся назад. Ему казалось, что все должно было закончиться совсем не так. Неприятный осадок от разговора с сестрой першил в горле. Минут через пять поездки он вдруг вспомнил, что обещался рассказать Константину о результатах спасения Василисы. Свежие эмоции еще бурлили внутри, и Ваня не нашел им лучшего применения, кроме как записать голосовое сообщение и пожаловаться на судьбу; звонить он не решился — время все-таки было поздним. «Короче, все навернулось», — начал он с усмешкой, не отрывая взгляда от окна. Сообщение заняло почти десять минут. Пару раз Муромец сбивался и запинался, но сил перезаписывать у него не было. Все его чувства уместились теперь в этот монолог; он не замечал движение урбанистики на фоне, пересказывая свою встречу с сестрой, разговор с друзьями, новую идею — и едва удержался от того, чтобы не рассказать про очередной отказ Финиста: все-таки в машине Ваня был не один. «И главное — я уже поверил, что сестра поняла меня, — вещал он в запале и каком-то сухом отчаянии. — Я ни разу в жизни с ней так честно не общался, она будто бы даже в моей этой честности сомневалась. Понимаете… она, похоже, никогда не думала, что и мне в детстве было плохо. Не ее одну мать бросила. Я для Вари как какое-то раздражающее дополнение, болтаюсь на фоне и мешаю. Это обидно… я не хочу, чтобы оно так было. Не хочу, чтобы сестра ненавидела меня, и чтобы отец откупался от нас деньгами. Поздно ли теперь хотеть нормальную семью?» Ваня сам не понял, как дошел до квартиры. Пиццу привезли минут через двадцать, и он набросился на нее жадно, едва приняв сидячее положение. А еще через десять минут ему позвонил Константин — вполне ожидаемо, как-то даже вежливо. Поговорить с кем-то хотелось ужасно, и собеседника лучше было просто не найти. Муромец лег поперек кровати, подложив подушку под голову, уставился в потолок и немного дополнил свою историю, упомянув в этот раз и про претензию насчет поцелуя (которую ему, вероятно, не следовало произносить вслух), и про очередные поползновения Леши, и про то, как ему даже не предложили покататься на «бэхе». Константин слушал внимательно и не перебивал, как будто хрупкий поток мысли мог быть нарушен любым вмешательством. Разговаривать по телефону отчасти было легче — Ваня позволял себе немного больше экспрессии, если не видел собеседника. Он не ждал ни советов, ни сочувствия; ему нужно было выговориться и ощутить себя понятым — так и получилось. Ваня даже развеселился, вспоминая, как странно на него посмотрел таксист в конце поездки: еще бы, ему пришлось стать случайным слушателем целой драмы. Постепенно негодование и злость растворялись в воздухе; Константин говорил с ним спокойно и тихо, как обычно разговаривают люди, если лежат в полной ночной темноте. Муромец и сам поддался этой атмосфере, будто вошел в резонанс с чужим спокойствием. Ему было немного стыдно: он, по сути, пришел к мужчине пожаловаться на жизнь, поплакаться в жилетку и все такое. — Спасибо, что позвонили, — наконец произнес Ваня и добавил несерьезно: — Нужно было зайти к вам в гости после работы. — Приходи в любое время, — ответил Константин. Муромец улыбнулся. Говоря откровенно, он был бы не против, но отчего-то боялся — не хотел сближаться слишком сильно. Иногда он представлял себе момент, когда мужчина предложит перейти на «ты», и его сердце наполнялось хтоническим ужасом. Пока между ними существовало множество невидимых преград, Ваня был спокоен. Они могли стать просто друзьями — по сути, они и сейчас являлись друзьями, — но он заранее понимал, как сложно с Константином просто дружить. В их общении все чаще возникала эта интимная атмосфера, какой иногда не бывало и с постоянными партнерами в прошлом. Муромец чувствовал, как приближается к пугающей грани: еще немного — и он упадет.