Новая счастливая жизнь

Воздух пронзали резкие ароматы большого количества твирина в смеси с желудочным соком и чьим-то завтраком и обедом, что в принципе являлось обычным запахом для кабака Стаматина. Зачем Артём сюда зашёл, учитывая, что его явно никто здесь не ждёт и присутствию рад не будет уж точно? Сюда завели запутанные пути интуиции, кричащей, что здесь и сейчас он обязан быть и неважно, что Стаматин думает на этот счёт. А увидеть было что. Пьяный в хлам Данковский, едва опирающийся на стол, неуверенно, неубедительно. Кажется, что он в любой момент может упасть, стукнуться об стол лбом, получить сотрясение мозга и прощай, доктор, змей столичный. Но Артём успевает его подхватить до того, как Даниил ощутил бы колкие объятия деревянной поверхности. Находясь с брюнетом вплотную, не оставалось никаких сомнений, что он пьян очень сильно. Такое ощущение, что весь резкий запах пропитого помещения был лишь от него одного. — Мдаа, распустился ты здесь совсем, ойнон. — Бурах был немного в шоке от увиденного. Просто браво, других слов нет, его давно уже ничто не удивляло, а тут, с виду серьёзный человек и до такого опустился. Гаруспик явно был другого мнения о нём, тем не менее, нерадивого товарища нужно спасать, раз уж по воле случая и интуиции оказался здесь, ибо кто ж ему ещё в этом городе поможет? Нежностью и аккуратностью, несмотря на выдающиеся хирургические способности, Артём не славился никогда, потому он дёрнул коллегу за руку и притянул к себе так, что тот чуть не упал. — Какого ты хрена делаешь? — С трудом связывая слова воедино прошипел Данковский. — Увожу тебя отсюда. На что это ещё, по-твоему, похоже? — Закатил глаза в раздражении Гаруспик, ему явно было не до лишних вопросов. Только у пьяного Бакалавра было своё мнение на этот счёт. — Помогите! Убивают, насилуют! — Заорал брюнет, что было сил, безуспешно предпринимая жалкие попытки вырваться из чужой хватки. Небольшое количество полупьяных полусонных посетителей мгновенно оживились, уставившись на них двоих, словно они в театре и ожидают дальнейшей развязки представления. — Да ты совсем больной уже что ли? — Артём заткнул ему рот рукой. Тащить на себе пьяного доктора и так задача непростая и не самая благодарная, а если он ещё и орёт как обезумевшая кукабара, то морально задача становится и вовсе невыполнимой. «Я что, циркач тебе какой-то?», — Думал Артём, но быстро решил, что сейчас Данковскому читать какие-то учения о жизни бесполезно, всё равно ничего не запомнит. Как следует отругать стоит его когда протрезвеет. Да, Артёму определённо хотелось, чтобы коллега дожил до этого момента, ибо сейчас его хотелось просто прибить. Приключения и сюрпризы не кончились после того, как удалось хотя бы вытянуть пьяное тело из кабака. Даня был не в восторге от того, что ему затыкает рот чужая рука, которая, наверняка, до этого копалась непонятно где весь день. Дабы своё несогласие показать, Данковский ещё его и укусил. Артемий поморщился от неожиданного прилива боли, даже не сразу поняв источник. До чего же наглый, вредный и колючий «пациент» попался на этот раз! Впрочем, руку не откусил и на том счастье. — А я, кстати, на этот вашем степнятском говорить научился. — Пьяный Даниил казался в несколько раз более разговорчивым, чем трезвый. — Да что ты такое говоришь. — Отвечал ему Артемий чисто автоматически, без доли интереса и с уверенностью в том, что это всего лишь твириновый бред, который не стоит внимания. — Правда, правда! Вот, к примеру, нахуй могу послать на степном. — Нет в степном языке таких слов. — Есть! Это просто ты дикарь, не знаешь ничего. — Ну и ну. Попробуй тогда, скажи. — Пошёл нахуй. — С присущим ему умным видом произнёс брюнет на своём родном, без намёка на степной. — Ты у меня доиграешься. — Бурах пригрозил ему кулаком, скорее чисто символически и для успокоения собственных нервов. Пьяному угрожать бесполезно. Данковскому было трудно идти даже несмотря на то, что его почти тащил на себе другой человек. Ноги не слушались, глаза тоже, перед ними всё плыло, словно вестибулярный аппарат решил пуститься в пляс. — Подожди. — С трудом произнёс Даня, тяжело дыша, держась рукой за плечо Бураха в качестве точки опоры. — На этот раз что? И так благое дело делаю, тебя из этого рассадника пьяниц вытаскиваю. Злой взгляд в следующий момент смягчился. Артём подумал, что сделать небольшую передышку по пути всё-таки стоит, нужно сжалиться. Свежий воздух должен пойти на пользу Дане в процессе протрезвения и осознания своих действий. И, как обычно, оказалось, что Данковский предпочёл остановиться не для этого. В следующий момент его стошнило как мерзкую псину, наглотавшуюся всякой отравы. Артемию было жаль, что ему приходится быть здесь и сейчас, видеть это. Он пока не знал, как сможет дальше относиться к Данковскому с прежним уважением и воспринимать его демонстративное высокомерие без приступов смеха. Бурах отвернулся, решая позволить товарищу закончить начатое без лишних глаз. Даниилу и так будет очень стыдно, если он вообще вспомнит хоть что-то, когда протрезвеет. А не вспомнит — Артём напомнит ему обязательно. После высвобождения из себя лишнего, у пьяного конкретно развязался язык. Тихого и спокойного пути можно не ожидать, размечтался. И ведь не заткнёшь больше — в ответ то ли укусит, то ли ещё раз блеванëт. Бурах задумался, что после укуса нужно будет у самого себя анализ крови взять и проверить на признаки заражения столичной вредностью или алкоголизмом, или бешенством, а то мало ли. — А знаешь, вот этот…как звать его, блять, я не помню, то ли Ворах, то ли Вурах, вообще никакой жизни не даёт мне. — Жаловался Даня, всё ещё не чувствуя никакой почвы под ногами, не соображая абсолютно ничего. — И что же он тебе сделал? —Решил Бурах подыграть, воспользовавшись тем, что Данковский явно ничего не соображает настолько, что его не узнал и принял за кого-то другого. В конце концов, за своё терпение он заслужил узнать, что же светило столичной медицины о нём, дикаре, думает. — Меня достали его гомоэротичные шутки и подколы. Я не понимаю, что он несёт вообще! Я не понимаю дикарских обычаев. — Слово «гомоэротичные» он выговорил с большим трудом. — Да ну? И что же он тебе говорит? — Артемий удивился теперь ещё раз, ибо он ничего такого не припоминал и не знал, что именно так задело доктора. — Я к нему по делу приходил, а он мне всё «Зачастил ты ко мне. Съехаться хочешь небось?» — Даня сменил тон, пытаясь пародировать голос Артëма, что не могло не вызвать усмешку. — О как. И тебя это напугало? — Заинтересованно спросил Артём. — Ещё бы! Мне уже страшно к нему ходить. Мне кажется, однажды он меня затащит к себе в постель, а я не смогу сопротивляться. Вот, оказывается, какие мысли у Данковского в голове, а ведь с виду зажатый такой и сдержанный. А фантазии-то зато какие! — Ну так не сопротивляйся и всё. — Посоветовал ему Бурах. — А вообще, он идиот, дикарь, дурак. — Прошипел Данковский вновь, словно даже через твириновую пелену тянулась какая-то обида. — Это ещё почему? — Артёму действительно было интересно задавать вопросы, пьяные люди честные до безумия. Но Даня на поставленный вопрос ответа не дал. — Мне кажется, я щас сдохну. — Выглядел он действительно не очень: глаза красные, щурятся, словно дневной солнечный свет вызывает режущую боль в них, руки трясутся, на ногах он бы сам ни за что бы не удержался. — Тебе совсем плохо? — Артём забеспокоился, зная даже, что вероятность возникновения чего-то опасного от единичного употребления твирина, даже в больших количествах, в малой вероятности может привести к чему-то угрожающему жизни. Данковский уже окончательно повис на плече Артёма с закрытыми глазами и с неровным тяжёлым дыханием. Он не сдох, просто уснул. Вот и аналитическая, и творчествая часть мозга доктора сложили свои полномочия. А ведь до дома Исидора оставалось совсем недалеко. Впрочем, может, это награда за пережитые мучения? Тихого и спокойного Даниила тащить домой гораздо легче. Хоть какой-то отдых перед тем, как это чудо проснётся и протрезвеет. *** — Спичка, а ну ко мне! Мальчик нехотя выполз из другой комнаты, спустившись по ступенькам. — Чë разорался? Я тебе собака что ли какая? — Не «чë», а дела появились. Я пациента привёл, вернее, фактически принёс. Подойдя ближе, мальчик был крайне удивлён, кого опекун и по совместительству учитель приволок на этот раз. Дядя Бакалавр — явно не тот, кого Спичка готов был увидеть в незавидном положении. — А что с ним случилось? — Ничего особенного. Жить будет. Через пару часов протрезвеет. Это даже лучше, что он в отключке сейчас. Спичка примерно понял, о чём речь, в голове промелькнули воспоминания о братьях Стаматиных и мальчик предположил, что с Бакалавром происходит нечто похожее. Бурах продолжил давать инструкции на ходу, пока укладывал Данковского на жёсткий диван в гостиной и рылся по полкам в поисках таблеток от головной боли и воды, кладя их на стол. — Когда проснётся, дай ему таблеток тех, что на столе, если на головную боль пожалуется и обязательно воды. Если его будет тошнить, в туалет отведëшь, если будет возмущаться, можешь врезать, я лично разрешил. Продукты в холодильнике, сообразишь что-нибудь, не маленький уже, и всех накормишь. Стоило мелкому только прийти на зов Бураха, как на него вновь свалилась гора обязанностей, которые по непонятной причине выполнять должен именно он. Естественно, Спичка предпочёл не молчать о такой наглой несправедливости. — А что будешь делать ты? Сделал из меня домохозяйку. — А у меня дел невпроворот. Если эпидемия кончилась, больные от этого никуда не исчезают. Деловой Артемий покинул дом, оставляя пацана за старшего, присматривать за Мишкой и доктором-пьяницей. Проснулся Данковский уже вечером, от жажды и боли в спине из-за сна на неудобном диване. В голове всё ещё было мутно, а на душе жутко и стыдно и он пока не до конца понимал, из-за чего. Открыв глаза, он не сразу понял, где находится. Комната кружилась в вальсе неприятного мерцающего света. Он помнил только, что был в кабаке с Андреем и Петром, а теперь на него таращатся двое удивлённых детей, младшая девочка прячется за спиной старшего. Да, на братьев Стаматиных они точно не похожи. Осмотревшись, он понял, что находится дома у Артёма, но самого Артёма рядом не наблюдалось, только его «воспитанники». Бакалавр простонал от резко накатившей волны головной боли. — Вы в порядке? — Наконец прервал молчание Спичка. — Я.нормально. — Данковский никак не мог сориентироваться. Ощущение было, будто окружение болезненно пульсирует, а комната крутится вокруг своей оси с огромной скоростью. Но он хотя бы уже не был пьян. — Вы напились, да? — Наглости у Спички было не занимать. Вопросами он швырял всегда напрямую, прямо в лоб. — Получается, что так. — Не самые приятные ощущения от выслушивания таких расспросов, тем более, от ребёнка. — И как ощущения? — Мелкий всё не унимался. Бакалавр только вздыхал то открывая глаза, то закрывая обратно. Ему казалось, что голова его зажата в тисках, а сверху по ней ещё бьют молотком и звонким голосом чрезмерно любопытного парня. — Расскажите, ну пожалуйста! Бурах вредный, запрещает мне пить твирин, говорит, что нельзя, что последствия от него нехорошие. — А тебе зачем? Научную диссертацию что ли пишешь? — Мне просто интересно, какие именно последствия. Что вы почувствовали после нескольких бутылок или сколько вы их там выпили? Бесконечное жужжание вопросами уже утомило Бакалавра, тем более, что ему и так было нехорошо. — Послушай, мальчик. Иди ты отсюда со своим этим самым. Донимай кого-нибудь другого. Спичка немного опешил, ибо в таком тоне уважаемый дядя Бакалавр с ним ещё не разговаривал. В дело, наконец, вмешалась Мишка, хватая Спичку за рукав. — Может, оставишь человека в покое? Неужели не видишь, что ему и без того плохо. — Ну и ладно. Потом спрошу. — Пожал плечами парень, удаляясь из комнаты, вспоминая, что если в доме не будет чистоты и свежеприготовленной еды, то Артемий всыпет ему по первое число. — У вас голова болит? — Девочка робко подошла ближе, внимательно разглядывая чужое сморщенное в боли лицо. — Болит. Болит…всё. — Данковский закрыл лицо рукой, прячась от яркого света и стыда. — Вам Артемий на столе таблетки оставил. — Известила его девочка и предпочла покинуть, ощущая, что сейчас она здесь совсем ни к месту. Было странно, до одурения необычно видеть в таком состоянии именно этого человека. Мишка запомнила его добрым доктором, как из сказок, который всегда был вежливым и обменивался со всеми детьми честно. — Спасибо. — С трудом, на выдохе сумел тихо произнести Даниил. Казалось, что мир покажет немного лучшие краски, будет намного приятнее и сразу станет проще, если пропадёт эта чёртова боль и тошнота. *** — Ну, хотя бы живой. — Такова была первая реакция Артемия, вернувшегося домой. Хорошо, что хотя бы до острого алкогольного опьянения не дошло. Пока Бурах ходил по домам к другим пациентам, успел мельком задуматься, что симптомы ведь похожие были. Данковский покосился на Артемия, сразу же опустив взгляд в пол. Он почувствовал себя очень слабо, незащищённо, неловко. Всегда безупречно выглядящий и действующий бакалавр, уважаемый человек с учёной степенью, теперь у чёрта на куличиках слабый, уставший, потрëпанный. Жалкий, одним словом. — Как ты, ойнон? — Артём присел рядом. — Мог бы предоставить лежанку и поудобнее. Такое ощущение, что спина завтра у меня не разогнëтся вообще. — Твоя претензия учтена. В следующий раз оставлю отсыпаться во дворе, на свежем воздухе. На пассивную агрессию Бакалавра остаётся реагировать тем же самым. Только так можно его усмирить. И действительно, ответить больше нечего. Бакалавр потупил взгляд в пол. — И всё-таки, Даня. — Бурах положил руку ему на колено. — Как так получилось? Как случилось с тобой такое? — Вот и я о том же! — Спичка снова тут как тут, выжидает объяснений. Данковский не знает, что ответить, его слегка трясёт, а щëки краснеют. Понимает же, что облажался по полной программе, но признать, проговорить вслух всё равно тяжко. — Я не знаю! Я ничего не знаю. Чë вы все ко мне пристали? — Излюбленная тактика загнаного в угол Даниила. Ему стыдно за такое поведение перед человеком, который его в дом свой привёл и пытается помочь, хоть и своеобразными способами. Но он ничего не может поделать со своим характером, который сформировался слишком давно. — Опять ты шипишь. С тобой как с человеком вообще реально разговаривать? — Реально! Я мог бы говорить как человек, если бы из меня не делали зверя, если бы не разрушали всё то, чем я жил. Разве я не имею право утопить своё горе? — О чëм ты? — Они разрушили. Всё, чем я занимался, разрушили. — Он дышал словно с трудом, на грани того, чтобы разрыдаться, но старался держаться, не превращать себя в тряпку окончательно. — У меня была своя наука, влияние, деньги, слава, перспективы в жизни и в помощи человечеству. А теперь у меня нет ничего из этого, я изгой, пустое место. Меня арестуют, если я вернусь в столицу. Я теперь ничто и нигде. Я больше никогда не буду читать лекции в университете, слышать восторженные аплодисменты, никогда не буду в центре внимания и объектом сенсации. Слушая, Артемий думал, что ему ответить, что посоветовать. Всё таки Бурах не психолог совсем, другому учился всю жизнь. Ситуация в самом деле выглядит такой, какая ни одному человеку в радость не будет. — Не сдавайся, прошу. Эти скоты ведь того и добиваются, чтобы ты сдался и раскис. Может, ты проиграл сегодня, на это не означает, что игра окончена. Ты сможешь отстроить заново много нового, ойнон, и без помощи столичных мажоров. К тому же, положение в обществе — это не главная ценность в жизни. — Бурах смотрел в его глаза, наполненные болью и усталостью, потерей. Артём не боялся во время эпидемии, но испугался сейчас. В глазах этого человека читается то, что бросать его сейчас никак нельзя, иначе он сделает с собой что угодно. — Ты здесь гений, не они, и ты на многое ещё способен. Мне бы хотелось, чтобы ты выбрал верный путь и не делал необдуманных глупостей. — Артемий вновь дотронулся до Бакалавра, убирая в сторону непослушную тёмную прядь, неаккуратно сползшую на лоб. Тогда он смог увидеть удивлённый блеск в радужке тёмных глаз. Это взгляд человека, к которому давно не проявляли заботы и внимания. Он всё ещё уставший, всё ещё отчаявшийся, но в его сердце поселилась маленькая надежда. В разговор вновь влез Спичка. — Полностью согласен! Дядя Бакалавр, не расстраивайтесь, пожалуйста. Вы лучше, чем они все. Вы способны хоть горы свернуть. Столичный Бакалавр всегда казался Спичке чудны́м парнем, моментами грубоватым и ведущим себя с детьми так, будто они всё понимают и имеют учёную степень. По меркам Города-на-Горхоне Даниил — человек не от мира сего, но он совсем не заслуживает той боли, через которую вынужден проходить сейчас. — Господи Боже. — Даниил совсем засмущался от количества добрых слов в его адрес, предпочёл спрятать свою физиономию, уткнувшись Бураху в грудь. Артём не терял времени, обнял его. Дети последовали примеру и сделали то же самое. — Ой, ну вы же меня задушите сейчас совсем и тогда точно никакой науки не будет. — И здесь Бакалавр не удержался от того, чтобы съязвить. Вновь эта его защитная реакция. Но Артём лишь усмехается, он знает, что сделал всё правильно. Даниил потерял Танатику и завидное положение в обществе. Вряд ли что-то способно вернуть ему утраченное, но он обрёл семью, людей, которые будут рядом, которые не оставят в беде. Он бы ни за что не встретил их, если бы остался в столице. *** *Примерно через несколько дней* — Это ты ещё не знаешь, какое представление учудил, пока я тебя домой вёл. Быка на бойни вести и то проще, честное слово. — А что я сделал? Я совсем не помню. — Даня заметно повеселел, привёл себя в порядок, теперь снова чисто и безупречно одетый доктор, который свою алкогольную гулянку вспоминает как страшный сон и в кабак Андрея больше ни ногой. Никакого больше твирина, теперь только совместная врачебная работа с Артёмом, которой хватало так, что ни о каких гулянках думать не оставалось ни времени, ни желания. — Орал, что я пытаюсь тебя изнасиловать, потом послал меня нахуй и укусил. Я думал, что заражусь ещё твоим бешенством, но пока вроде пронесло. А потом тебя ещё вырвало посреди пути. Дураком ты меня назвал в конце ещё, дикарём, прежде, чем отключиться. В такие моменты мне тяжело понять, два ребёнка у меня на попечении или уже три. Даня слушал с приподнятыми в удивлении бровями. Неужели он на такое способен? Не разыгрывает ли его Бурах? — Боже…боже. Какой же я идиот. Боже. Больше никогда не буду пить. — Ему было ужасно стыдно, гораздо сильнее, чем когда проснулся на диване в доме Бураха. Артёма забавляло его смущение, он посмеялся и заключил доктора в неожиданные объятия, совсем не спрашивая его разрешения. — А за такое я могу укусить ещё сильнее.