Meaningless Efforts

… i dON'T kNOW wHAT cAN sEE mE …

Первое, что вернуло мальчика в сознание, были беспощадный холод асфальта и острота мелкой крошки, врезавшейся в кожу правой щеки. Юноша был вынужден открыть глаза хотя бы для того, чтобы смахнуть крошево с лица и расшевелить ноющие затёкшие мышцы. В голове гулял ветер, путая поток мыслей, а вокруг стелился как щедрый кремовый слой настоящего королевского лакомства плотный молочный туман, в котором консервировалась абсолютная тишина, жуткая и ледяная. Прям как выкопанная возле океана промозглая могила. Принятие пришло постепенно. Вначале он ощутил лишь покалывание. Уже после хрупкое тело сковали головокружение и пробирающий до костей холодок. А когда пальцы его стряхнули со штанов дорожную пыль и окрасились ярко-рубиновыми полосами, его лёгкие точно покрылись струпьями, отмерли и посыпались шелухой, сжимая железной хваткой тонкое горло и выдавливая крохи жизни из тела. Юношу накрыла волна шока и чувства какой-то немыслимой потери, отдаваясь в солнечном сплетении и разбитых в кровь коленках и локтях резкой болью. Мальчик сглотнул, отчаянно борясь с головокружением и осознанием того, что, видимо, он оказался в очередном кошмаре, сходящем с ума раз за разом, где не спрятаться от тумана и кровавого марева, что выдыхали из своих недер собачий холод. А ещё они приносили с собой, как он уже успел убедиться, невыносимо громкий стук, похожий на сердце, сжимающееся каждый раз в абсолютном животном ужасе. Местность виделась со всех сторон невесомая и враждебная. Подросток резко подскочил на ноги, наплевав на покачивающийся перед ним мир, обёрнутый молочной накипью, и замотал по сторонам головой, отказываясь верить в происходящее. Его пытался проглотить ужас, пока беспричинный и наращивающий силу в каждом тёмном месте, которое укрывала тьма. В густой туманной чаще его обескураженные угасающие бледно-васильковые глаза наткнулись на неровные ряды темнеющих вдали очертаний, напоминающих невысокие здания с потускневшими и потрескавшимися вывесками. На их темнеющих фасадах всюду зияли чернеющие провалы за грязными окнами, напоминая уродливые дыры среди рядов здоровых зубов — покарёженных кирпичей цвета жённой охры, посеревшего от времени слоновой кости и насыщенного чёрного алмаза, скрашивающих вычурность крыш, дверей, разорённых балконов и парапетов, над обликом которых господствовал дух геометрических форм. На это лютое гротескное запустение было чертовски страшно смотреть, потому что оно взирало в ответ ни имея ни глаз, ни какой-либо физической формы. За грязными стёклами клубящуюся пустоту и безмолвный хаос пропитывала полутьма, виртуозно скрывая пронзительную желтизну своих охочих до новой жертвы очей. А раскинувшие паучьими лапами свои безобразные лозы ядовитые плющи оплетали многие пути, по которым можно было бы забраться в здания. И если бы кто-то всё же попробовал бы, то сильно бы рискнул оступиться о корни, под которыми пошёл трещинами даже камень и бетон, или запутаться в болотистой паутине кошмарных сетей многолетнего хищного растения, ощутив как оно трепещет и жадно вдыхает запах невидимыми ноздрями, сжимаясь кольцами вокруг жертвы. В основном впереди попадались разграбленные на века и покинутые в спешке кондитерские, лавки, мастерские, магазинчики и почтовые отделения. Шершавые бетонные надзиратели вырастали на каждом шагу, выстраиваясь в строй из прижатых друг к другу нелицеприятных построек, напоминающих дефектные заклёпки или даже вереницу из хватающихся друг за дружку утопающих. — Тут прям край света. Ни птиц, ни насекомых… ни зелени, ни порыва ветра… — молвил себе под нос паренёк, проклиная ту минуту, когда он очнулся в полном одиночестве посреди всеми забытой обители чего-то удручающего, — в чём смысл, когда ты остаёшься один? — Он брёл вперёд совершенно не отдавая отчёта своим действиям. Казалось, так прошло несколько десятков часов. Его ноги точно ступали не по асфальту, а шаркали по проложенной в небесной вышине раскачивающейся доске. Юноше всё чудилось, что он вот-вот оступится и захлебнётся густым грязно-молочным киселем, которого точно не должно быть в бездне. — Для кого это всё? Он не мог стоять на месте, ничего не делая. Если он и был горазд застопориться на каком-то месте, то только чтобы хорошенько вздремнуть. Но в сердце этого места все нервы были на пределе, хоть смычком брынчи как по струнам. Солнечный свет уже давно потерял всякую надежду пробиться сквозь сизый смог, в котором низко-низко над зёмлей витал одинокий пепел, шелестя своей заупокойной мелодией в такт замогильной тишине. Парниша, глухо стукая ботинками о витиеватые дорожки и мостики, не мог не озираться по сторонам и ожидать, что в закаулках с крутыми поворотами, уходящих куда-то вглубь тумана, не скрывается чего похуже давящего и разваленного почти до основания города. Чего-то сладко спящего в жидком тумане и похожего на гипнотизирующую дымку или ладан. Может, он его и не видел, но ощущал каким-то шестым чувством. И это нечто выжидало, впрыскивало одному ему лишь ведомые седативные препараты под каждый кирпичик или фундамент, кажущиеся впавшими в летаргический сон. Всё сконцентрированное в этом гиблом месте было либо мертво, либо усыплено, либо атрофировано. Как жабры выброшенной на берег скользкой рыбы с бледным брюхом. Но подобно этому брюху они источали свой неповторимый удушающий и мерзкий запах, который впитывался даже землёй под ногами. Мальчик, незаметно завернувший на широкую улицу, подловил себя на мысли, что, кто бы не создал это место, он отчаянно желал населить его созданиями ночи, призраками, уродливым грибком и сырыми уголками, в которых незамедлительно скапливали бы мусор, влага и плесень. А ещё уродливые шрамы прошлой жизни. Куда бы не устремился взгляд подростка, он мог выхватить здесь больше магазинчиков с громадными витринами, оставленных в плачевном состоянии. Но не это привлекло его взгляд, а бросающееся в глаза здание старой обветшалой часовни с глубокой как рана брешью под крышей, а ещё — отсутствие огромного колокола. Всюду на юношу взирали небольшие каменные статуи, звероподобные и с крыльями. Гротескные морды были повёрнуты в сторону унылого фонтана, который смотрел прямо на убитую временем часовню. А чуть позади этого фонтана была вырезана фреска, притягательные краски которой были полностью стёрты временем. Мальчик приютился у фонтана, переводя дух и уныло обозревая незнакомые ему места. Когда надоело, он стал елозить пальцами по глупым вычурным рисункам и выковыривать те кусочки мозаики, которые и так рассыпались в пыль от малейшего прикосновения. От этого спокойного занятия и созерцания фрески юноше в голову пришла совершенно безумная мысль! Все эти узоры, которые сейчас было совершенно невозможно разобрать, были ему знакомы. Они вызывали ощущение… как если бы он здесь уже был. Только вот когда и по какой причине? — Она… выглядит как что-то… Рисунок неполный… Это только часть… Эй! Что за… — небесно-голубая радужка засияла, как если бы то, что лежало в мутной воде, было ответом на треть его вопросов. — Фу! Что за запах?! Иу! Да он весь в каком-то иле! — Это оказался ключ с тремя цифрами. — Сто четыре? Да уж… Зачем ему ключ? Всё просто — тот выглядел как новенький даже под слоем какой-то болотистой жижи. Абсолютно новый, а это не могло не броситься в глаза. Он был подобен сокровищу, которое не смог проигнорировать человеческий глаз. Мальчика затем осенила еще одна новость. Он бросил чуть ли не затравленный взгляд куда-то наверх. Улица в этом месте состояла из двух уровней, как если бы планировщики когда-то желали обустроить широкий канал, который было бы куда приятнее созерцать в полном умиротворении, нежели крошечный фонтан с застоявшейся водой. Поднявшись по лестнице, на которой пестрили увядшими красками какой-то мелкий мусор, стеклянная крошка и отвратительного вида застывшая маслянистая жижа, мальчик остановился прямо у тяжёлых на вид двойных дверей. За ними, судя по многочисленной рекламе на витражных окнах, находился отель и тянулся вдоль по улице до самой часовни. Юноша толкнул дверь своим громоздкими ботинком, облизывая в треволнениях сухие искусанные губы. Он даже не заметил, его вновь начала захлёстывать волна паники, грозящая перерасти в цунами. Коленки, разбитые в кровь, заныли и подкосились, когда юноша толкнул чуть посильнее поскрипывающие двери и ступил внутрь. В абсолютную черноту, да такую плотную, что её можно было даже разрезать на части, проложив себе путь сквозь… От пронзительной тишины зазвенело в ушах. Зато вокруг — ни алой пелены, ни торчащих булыжников, ни ошмётков и осколков костей. Никаких странных голосов или странноватых мальчиков. Но шестое чувство его не обманывало. Это место было нехорошим, оно буквально было создано дабы вызывать паранойю. Здесь концентрировалось всё самое зловещее, и всё же мальчик не мог точно определить, почему его снедало чаяние развернуться и впопыхах броситься отсюда наутёк… Он был похож на слепого птенца, снующего по замкнутому пространству своим крошечным клювом. Изнутри и правда всё звенело от пробирающей до костяшек тишины, казалось, что стены вибрировали. Но наконец, когда глаза адаптировались к царствующему здесь мраку, свет немного начал пробиваться сквозь потрёпанные от времени витражные окна. Он показался путеводным отблеском далёкого маяка. Мальчик, чувствуя как его нервы скрутились в ледяной кальцитовый ком, резко выдохнул и расчихался. Его болезненно-бледный лик, уж больно похожий на ничтожный молодой месяц, встретили сырость, скрипучие двери и половицы, сорванные прогнившие обои да малопривлекательные набитые мусором целлофановые пакеты, разбросанные на полу. Когда-то этот зал точно был уютным. Кессонный потолок из дерева оттенка некогда насыщенного каштана, при малейшем намёке на сквозняк, тоскливо разгонял тени и паутину, лениво собирая на себе всякую пыль, которую только мог. От такого зрелища подростка снедала тоска. А вот впереди пожирающая видимость темень неизвестного пространства сужалось в зыбучую как пески спираль, разгоняя по гусиной коже мальчика колющий холодок и мурашки. Юноша мешкал с полминуты, но так или иначе заставил себя неуверенно шагнуть вперёд, пока роковой ключик впивался в его ладонь, безмолвно гордясь своими большими цифрами, выгравированными некой безукоризненной рукой. Его грудь хаотично то поднималась, то опускалась, пока мальчик медленно и очень осторожно шагал вглубь одного из нескольких абсолютно одинаковых и совершенно пустых коридоров. А пока он всё дальше пробирался по коридору, больше напоминавшего голое брюхо замершего во времени гигантского червя, его беспокойство усиливалось. Под ногами изредка прогибались половицы, и при каждом неудачном шаге они скрипели на весь коридор точно тысячи обозлённых чертей. За стенками мерещились горгульи — те самые гротескные монстры. — Мне нужно это сделать… я… я должен идти. Я не хочу сойти с ума, — он всё повторял это раз за разом шёпотом точно мантру. В его бледную кожу на ладони коварный ключ вгрызался с новой утроенной силой, уводя совершенно сбитого с толку мальчика всё глубже. — Этот ключ — всё, что у меня есть. И я что-то чувствую… ах, кажется, я уже выбился из сил… Рику… это не… конец, правда? — И он шёл дальше, уже начав спотыкаться, с невидимым призраком грустной полуулыбки на губах, уже с лёгким сердцем готовясь принять даже скрытый в потёмках не конец, а тупик этого бесконечного коридора.