Exes

Хан не спал вторые сутки. Для него это было неестественно — он всегда засыпал легко, стоило голове коснуться подушки. Мог вырубиться на диване в студии, в любой позе, под любой шум. Это было его суперспособностью, защитным механизмом, способом сбегать от реальности, когда она становилась слишком громкой. Но сейчас реальность была тихой. Слишком тихой. Хан сидел на диване, обложившись подушками. Ноутбук на коленях выхватывал из полумрака бледное лицо и тени под глазами — музыкальный редактор был открыт, но курсор мигал на одном месте уже час. Единственный включенный торшер едва справлялся — Хан специально оставил его гореть, чтобы не встречать Минхо в полной темноте. Чтобы не так страшно было ждать. Звук ключа в замке заставил его вздрогнуть. Сердце подскочило к горлу и забилось где-то там, мешая дышать. Он не обернулся. Продолжал смотреть в экран, создавая видимость работы. Но пальцы замерли над клавиатурой, а мышцы на шее напряглись так, что мелкая дрожь пробежала по плечам. Он надеялся, в полумраке этого не видно. Минхо вошел в комнату, и Хан услышал то, что его парень, наверное, не замечал сам: как шаги споткнулись на пороге. Как дыхание на секунду прервалось. — Я думал, ты уже спишь, — голос Минхо звучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Доделываю сведение, — ровно ответил Хан, не отрывая взгляда от экрана. Минхо опустился в кресло напротив — туда, где его нельзя было достать. Не рядом. Не на диван. В груди кольнуло. Когда между ними появилось это расстояние? Тот же человек, та же квартира — но будто чужие. Слишком много воздуха и тишины. Раньше они даже в пустой комнате тянулись друг к другу, умещались вдвоем на одном стуле. А сейчас не могли разделить чертов диван. Хан резко захлопнул ноутбук, поставил на пол, подтянул колени к груди. — Ладно, вру. — Голос еще держался, но челюсть свело так, что говорить было трудно. — Я ждал тебя. Минхо смотрел в пол. В свете торшера его ресницы отбрасывали длинные, острые тени на бледные скулы. Светильник вырывал его из темноты, в которой прятался сам Джисон. — Мы с Чаном разбирали шкаф, — голос Минхо дрогнул, сорвался куда-то вверх. — Провозились дольше, чем планировали. Пока вывезли доски, получили наклейки, пока завез Чана. Я не специально… Прости. — Я знаю. — Хан сглотнул, в горле пересохло. — Он написал мне. Спросил, все ли у нас в порядке. Минхо поднял глаза. В них мелькнула тень беспокойства — слишком явная, чтобы ее не заметить. И от этого стало только больнее. Минхо редко показывал беспокойство так открыто. Значит, всё действительно плохо. — Я сказал, что да. — Хан провел рукой по лицу, устало потирая глаза. Под ними залегли тени — глубокие, синеватые. — А потом подумал: а я сам-то знаю ответ? Тишина повисла в комнате плотная, вязкая. Только Суни возился в новом игровом блоке, царапая когтями ковролин. — Я не усну, если мы не поговорим, — честно признался Хан. — Тебя как будто подменили. Но я не хочу другого Минхо. Не хочу, чтобы ты менялся. Но ты — другой. Он морщил лоб, подбирал слова, глаза бегали по комнате, ни на чем не останавливаясь. Пальцами одной руки скреб ладонь другой. — Я не дурак. И что-то упускаю, но что — понять не могу. И сегодня решил, что лучше знать правду и страдать, чем жить в неведении и медленно сходить с ума. — Джисон… — Давай на чистоту. Я знаю про кольцо. Крис сказал. Минхо дернулся так, будто его обожгли. Даже зная, что это не новость, он реагировал физически — раньше, чем сознание успевало обработать информацию. — Не злись на него. — Хан криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Он думал, это хорошая новость. Что я обрадуюсь и отстану. И знаешь… — Он сглотнул, собираясь с силами. — Я обрадовался. Сначала. Он отвёл взгляд, посмотрел на конструкцию на стене, где Суни наконец улегся, свернувшись плотным клубком. — А потом я подумал: зачем ты его купил? Чтобы я успокоился и перестал ныть, что мы мало времени проводим вместе? Или потому что правда хочешь быть со мной? — Я хочу быть с тобой. Слова упали в тишину правильные, нужные — и совершенно пустые. Они сорвались с губ сами, пугая своей импульсивностью. Словно заученные. — Но я не верю тебе. Наконец решившись посмотреть прямо, Хан увидел лишь тень его Минхо, истощенного морально, сжатого, как пружина, в ожидании шанса на побег. Старший не выдержал и отвел глаза, поджав губы, продолжая молчания. — Или… просто не понимаю. — Хан потер переносицу, устало прикрывая глаза. — Слушай. Я предполагал: может, ты передумал. И я готов принять это. Если ты хочешь уйти — я приму. И я могу еще сотню раз оправдать тебя в своей голове. Но если проблема в чем-то другом — мы можем поговорить и всё решить. Он подался вперед, опустил ноги на холодный пол, потянулся ближе. В его голосе впервые появилось что-то ломающееся — медленно расползающаяся трещина в идеально ровной поверхности. — Когда мы встретились, начали встречаться, ты всегда брал ответственность за нас. За меня. За нас двоих. А теперь дай мне тоже… — каждое слово давило на грудную клетку.— Дай мне помочь. Я уже взрослый, Минхо. Я могу помочь, если ты запутался. Или ошибся. Давай пройдем через это вместе. Хан пытался быть опорой, хотя чувствовал, что сам вот-вот рухнет. Он просил довериться, еле сдерживая дрожь. — Я люблю своего Минхо. — голос звучал уже совсем тихо, с какой-то отчаянной нежностью. — Со всем безграничным списком его недостатков. Не идеального парня. Я серьезно. Взгляд Минхо метнулся к нему — и в нем плескалась такая вина, какой Хан никогда раньше не видел. Старший шагнул вперед, не думая, не выбирая, просто повинуясь порыву — дотянуться, коснуться, уцепиться. — Нет. — Хан выставил руку, и этот жест остановил Минхо на полпути. Ладонь Хана дрожала в воздухе — мелко, предательски. — Не надо. Не трогай меня сейчас, пожалуйста. Голос сорвался впервые за весь разговор. — Или я размажусь тут в ноль, а нам нужно договорить. Минхо застыл. Он выглядел растерянным — таким, каким Хан не видел его ни разу за три года. Потерявшим уверенность, сломленным, не знающим, куда деть руки, которые вдруг стали лишними. Минхо, который был опорой все эти годы, сейчас сыпался на глазах. — Ты спрашивал про кольцо… — Он посмотрел на Хана в упор — впервые за этот разговор не в пол, не в сторону, а прямо в глаза. Хан увидел в них страх. И честность, которая не позволяла врать дальше. — Оно казалось само собой разумеющимся. Все уже было на своих местах. Ты и я. Квартира. Коты. Я не думал, что может быть иначе. Мне не нужно было ничего другого, потому что у меня уже было всё. Он замолчал. Хан отчетливо видел, что Минхо искренне верил, что иначе быть не может. Но "иначе" уже наступило. А старший осознавал это только сейчас.  — Ты сказал, что любишь меня со всеми недостатками. А если я трус? — Минхо закрыл глаза на секунду. А когда открыл — в них уже не было защиты. — С самого начала я считал прошлое незначительным. Тем, с чем справился. Тем, что можно закопать поглубже и жить дальше. Хан кивнул один раз. Откинулся на спинку дивана, и в этом движении не было расслабленности, только смирение и готовность слушать.  Минхо посмотрел куда-то в сторону, туда, где темнота сгущалась особенно плотно. А потом просто сказал — тихо, обречённо, без попытки оправдаться. — Хёнджин… тот, кого я любил в школе. Моя первая любовь. Слова выходили отрывистыми, рваными, непрерывным потоком. Минхо говорил не хронологию — он говорил ощущениями. Про то, как Хёнджин появился в его жизни — не влюбленность с первого взгляда, а что-то нарастающее, начинавшееся с желания позаботиться о тощем бледном мальчишке, который спал где попало и питался бог знает чем. Как это желание с каждым днем перерастало во что-то большее, в такую привязанность, что стало слишком поздно называть это дружбой. Про побег. Про пустоту. — Я искал его два года. Два года, Джисон. Обзванивал больницы, морги, писал всем общим знакомым. Думал, может, он умер. Или случилось что-то настолько страшное, что он не может дать о себе знать. — он снова сглотнул. — А потом увидел его в том кафе. И узнал, что он просто… уехал. Сознательно. Без прощания. Хан смотрел на него долго, изучающе. В его взгляде — не было осуждения, только боль за того парня, который годами нес в себе эту тяжесть и никому не позволял помочь. — Это сломало меня. Не разрыв — а неизвестность. Я не мог злиться, потому что не знал, на что злиться, кроме себя. Я не мог забыть, потому что не понимал, что пошло не так. Я просто… застрял. Хан слушал — и всё вставало на свои места. Облегчение пришло первым — грязное, постыдное, но такое человеческое: причина не в нем. Он не виноват. Это Хёнджин. — А потом появился я? — спросил Хан. Минхо кивнул. — Не сразу. Ты появился, когда я уже сдался. Сам тащил меня куда хотел, писал, звонил, просто приходил и валялся со мной на диване. Перекрывал собой всё. — Меня никто и не выдерживал, кроме тебя. — Хан криво усмехнулся, почти не разжимая губ. Они горели, искусанные в попытке совладать с эмоциями. — Но теперь он вернулся. И «запасной» вариант уже не актуален? — Нет. — слишком резко, отчаянно. Хан видел — он сам не знал, правда ли это. — Ты никогда не был запасным. Никогда. Если бы я не встретил тебя, я бы так и ждал непонятно чего. Ты вытащил меня в реальность, из которой не хотелось бежать. Ты, Хан Джисон. Не он. Ты. Хан нервно хихикнул, не выдерживая напряжения. В этом смешке не было веселья, только попытка сбросить груз, который давил на грудь. Ему хотелось поверить. Слова звучали правильно, убедительно. Минхо говорил искренне, но где-то между строк он отчетливо читал «я тебе обязан». Благодарность, которая маскировалась под любовь все эти годы. И только сейчас Хан увидел подмену. Будто Минхо просто расплачивался за всё хорошее, что Хан для него сделал. И это вскрывало внутренности тупым ножом. Он видел насквозь то, чего сам Минхо никак не мог нащупать. — Но ты все еще его любишь. Тишина стала плотной, как смола. Хан чувствовал, как она заполняет комнату, как вязнет в легких, мешая дышать.  Минхо молчал. И это молчание говорило громче любых слов. Он мог бы сказать «нет» — так же уверенно, как пару минут назад. Мог сказать «это прошлое». Мог бы солгать. Но он молчал. Хан сжал зубы и пару раз понимающе кивнул. Осознание драло горло. Но он держался. Даже когда накрыло ревностью — впервые такой едкой, разъедающей. Абстрактный образ из прошлого приобрел лицо и имя. Хёнджин — тот, чьи шрамы Минхо носил годами,неизгладимые следы, которые Хан мог только зализывать. Хан был лекарством — горьким, необходимым, чтобы выжить. Хёнджин — наркотиком, без которого жить не хотелось. За три года Минхо не вылечился, только задвинул ломку подальше. А Хан собственными руками толкнул его к игле. Стоило Хвану вернуться, как Джисон стал препятствием на пути. И Минхо начал саботировать сам себя. По щеке скатилась слеза — горячая, быстрая. Он даже не заметил, когда глаза наполнились. Просто вдруг стало мокро, и мир расплылся. — Я не злюсь, знаешь? — он насильно выровнял голос, но пальцы впивались в плед так, что костяшки белели. — Я правда не злюсь. Я просто… теперь понимаю. Он провел рукой по лицу, стирая слезу, но за ней уже катилась следующая. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. И я, наверное, глупый, потому что не замечал. Или слишком доверчивый. Я заметил только, как ты меняешься. — он замолчал, собираясь с мыслями. — И Хёнджин… я понимаю. Правда понимаю. Такого, как он, нельзя не любить. Он снова сглотнул, и этот звук в тишине показался оглушительным. — И я не могу залезть к тебе в голову. Ты должен сделать этот выбор сам. — Мне нужно время, — наконец выдавил Минхо. — Я не хочу… я не хочу терять тебя, Сони. Но и не могу обманывать. — Ты уже обманываешь, — Хан произнес это как факт, без права обжаловать. — Просто раньше я сам хотел не замечать. Минхо молчал. Хан смотрел на него и понимал: он не скажет. Не сейчас. Будет тянуть, откладывать, притворяться. Потому что знает истинную цену, которая последует за выбором. Сказать — значит разрушить всё, что они вместе строили годами. Обратного пути не будет. А если молчать, можно сохранить всё. Хана — в иллюзии. Хёнджина — в ожидании. Себя — в безопасности. И Хан тоже был бессилен. Или нет? Мог ли он сделать этот выбор за Минхо? Должен ли заставить Минхо выбирать, если любой его выбор — это ампутация? Он хотел, чтобы Минхо был целым. Даже если для этого Хану придется стать тем, от кого отрезают. — Я не буду тебя держать. Всё внутри сжалось от собственных слов. Хан выдохнул их, и в них не было истерики — только тихая, страшная решимость. Он рыл себе могилу. — Если он тебе нужен — иди. Я переживу. Я уже не тот синеволосый школьник, который будет собирать тебя заново. Один раз — хватит. Он смотрел не на Минхо, а на свои руки. На окостеневшие пальцы, которые сильно дрожали. Он сжал их в кулаки, и ногти впились в ладони. Боль не отрезвляла. Хан ненавидел эту дрожь — потому что она врала. Внутри не было холода. Внутри полыхало: не смей его отпускать. Ему было плевать, кто он — привычка, калька, запасной аэродром. Он любил все эти годы. Без остатка. Он хотел одного — броситься к Минхо, вцепиться и никогда не отпускать. И сейчас, слушая эту исповедь, глядя на этого разбитого, чужого, такого родного человека, он знал: он простит ему всё. Каждый поцелуй не с ним. Каждый вечер, украденный у него. Блять, да пусть он даже спит с ним — Хан закроет глаза, пойдет на любые жертвы. Продаст душу, растопчет гордость, лишь бы Минхо остался. Лишь бы позволил себя спасти. Хан вытащит его. Будет его компасом. Но он не мог этого сказать. Не сейчас. Не после всего, что они уже сказали. Вместо этого он произнес другое: — Но если ты остаешься со мной — оставайся по-настоящему. Не по привычке. Не из жалости, долга, отработки. Не потому что так правильно. А потому что выбираешь меня. Потому что я — тот, с кем ты хочешь просыпаться каждое утро. Даже зная, что где-то есть он. — Джисон… Время, которое Минхо выигрывал своим молчанием, было спасением и для самого Хана. Каждая минута отсрочки могла стать шансом — для них обоих. А он только что, своими словами, запустил этот таймер. И теперь каждая секунда будет приближать момент, когда Минхо осознает: он не может без Хёнджина. Хан сам, своими руками, ускорил этот миг. Земля уходила из-под ног от этого осознания. — Не надо сейчас ничего говорить. Подумай. Если тебе нужно время — я дам. Он встал медленно. Колени дрожали, но он выпрямил спину. Он должен был держаться. Держаться любой ценой. — Я подожду. Я и так ждал тебя весь вечер, еще пару дней подожду. Столько, сколько нужно. Я никуда не денусь. Я буду здесь. Он подошел вплотную. Посмотрел сверху вниз, и в его влажном взгляде была такая бездна нежности, что у Минхо перехватило дыхание. Хан поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его щеки. Кожа была горячей, обжигающей. — Только знай… если ты выберешь меня, я буду самым счастливым придурком в этой стране. Я буду напоминать тебе об этом каждое утро, и ты уже не отвяжешься. Он тихо выдохнул. — А если выберешь его… я пойму. Правда. Я не буду злиться, не буду ненавидеть. — голос снова сорвался на шепот. — Но тогда уже не подходи ко мне больше. Потому что если я вытащил тебя из этой ямы, не факт, что вытащу себя. Он наклонился и медленно, почти невесомо поцеловал Минхо в лоб, задерживаясь на несколько секунду, вдыхая знакомый запах — тот самый, от которого сердце всегда билось чаще. И теперь отчётливее чувствовал и другой — горьковатый запах дыма, въевшийся в одежду. Запах сигарет, которые Минхо обещал бросить.  Младший обнял его крепко, отчаянно, ощущая, как бьется сердце Минхо. Оно стучало часто-часто, как у загнанного зверя. И Хан понимал: он боится не меньше. Они оба в аду, просто в разных его кругах. Минхо стиснул его в ответ — сильно, будто хотел раствориться в этом объятии, спрятаться от необходимости выбирать. От страха потерять каждого. И Хан держал его. Держал, хотя внутри всё кричало от боли, от несправедливости, от страха. И только сейчас, в этом объятии, Хан осознал странную вещь: за всё это время он ни разу не подумал о Феликсе. Ни разу. Потому что когда больно Минхо, ничего другого не имело значения. Только он. — Ты слишком хороший для меня, — шепнул Минхо куда-то в плечо. Хан почувствовал, как губы Минхо коснулись его плеча — коротко, почти невесомо. И от этого прикосновения у него перехватило дыхание. Он усмехнулся, но в усмешке — только тепло. — Это мы уже проходили. Спойлер: я не согласен. — он погладил Минхо по спине, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из мышц. — Хотя забавно осознавать, что общение со мной в подростковые годы смог выдержать только парень в глубокой депрессии. Он убрал руки, сделал шаг назад. Дори тут же запрыгнул между ними, требуя свою порцию ласки. — Иди в душ. Ты пахнешь потом. И... чем-то еще. — он сморщил нос, но в этом жесте не было отвращения. — Смывай это с себя. А я пока покормлю этих мелких эгоистов. Минхо не двинулся. — А ты? — А я лягу спать. — Хан криво улыбнулся. — Я уже вторые сутки без сна. Иди. Правда. Тебе станет легче. Минхо медленно кивнул. Разжал пальцы, всё еще сжимавшие край футболки Хана. Сделал шаг к коридору, потом остановился и обернулся. — Спасибо. — За что? Я всегда их кормлю. — За то, что начал этот разговор. Я бы не смог. — он сглотнул, продолжая нежно. — И за то, что ты есть. Хан ничего не ответил. Просто махнул рукой. Минхо ушел. Через минуту послышался шум воды — равномерное журчание без перерывов. Хан стоял посреди комнаты, смотрел на закрытую дверь ванной. А потом ноги перестали держать — он медленно опустился на пол и сел прямо там, рядом с Дори, который тут же забрался к нему на колени. — Ну и что мне теперь делать? — прошептал он, зарываясь пальцами в теплую шерсть. — Ты же у нас умный. Подскажи. Или ты тоже предатель? Дори посмотрел на него своими огромными глазами, пару раз моргнул и начал утробно урчать, утыкаясь носом в живот. Хан вздохнул. Он сидел долго. Вода в ванной шумела ровно — Минхо тоже нужно было время. Хан гладил Дори, смотрел в одну точку и пытался не думать. Но мысли лезли сами — липкие, тяжелые, неприятные, как мокрая одежда. Потом вода закончилась. Свет в ванной погас. Минхо прошел мимо, остановился на секунду, посмотрел на эту картину — Хан на полу с котом на руках. В его глазах мелькнуло что-то светлое и одновременно такое болезненное, что Хану хочется закрыться, лишь бы не видеть. — Иди в кровать, — сказал Минхо, стирая с волос влагу полотенцем. — Я посплю на диване. — Не надо. — голос младшего звучал хрипло, но твердо. — Диван неудобный. Иди в кровать. Я приду позже. Просто… посижу еще. Запущу рендер. Минхо кивнул. Ушел в спальню. Дверь не закрыл — оставил приоткрытой. Хан сидел еще минут двадцать. Потом аккуратно переложил спящего Дори на лежанку, разминая затекшую спину. Пошел на кухню и попил воды. Взгляд упал на фотографию на холодильнике. Родители Минхо на фоне двухэтажного дома в Новой Зеландии. Счастливые. Улыбающиеся. Настоящие. Он невольно вспомнил ту, другую — их с Минхо, дурацкую, с похода в парк развлечений год назад. На ней Минхо смотрит в камеру со вселенской скукой, а Хан улыбается как придурок. Такие контрастные, такие разные. Могло ли быть так, что он ошибался всё это время? Что счастье на тех снимках было только его? Одностороннее? Он выключил везде свет и лег на диван. Не в спальню. Просто лег, накрылся пледом, пахнущим ими обоими, уткнулся лбом в спинку. Глаза закрылись сами собой.  Час спустя Хан почувствовал, как кто-то ложится сзади. Теснит его на узком диване — вдвоем здесь откровенно не поместиться, но Минхо всё равно втиснулся, обнял со спины, уткнувшись носом в затылок. Его дыхание щекотало кожу. — Я не могу там без тебя, — шепот горячий, прерывистый. Хан не ответил. Только накрыл руку Минхо своей и сжал пальцы. Внутри ему хотелось бы, чтобы эти слова значили «я выбираю тебя». Хотелось бы, чтобы они были обещанием, а не просто констатацией страха перед одиночеством. Но сейчас, в три часа ночи, ему достаточно и этого тепла. Даже если оно — взаймы.  Дори, обнаружив, что любимые люди снова рядом, запрыгнул на диван, устроился в ногах и заурчал. Этот звук заполнил комнату, приглушил тишину, сделал ее почти уютной. Хан закрыл глаза и позволил себе на несколько часов забыть, что завтра наступит. Позволил себе просто дышать в такт с ним. Просто быть рядом. Этого было достаточно. Пока.