Обоюдная зависимость | История Николь

Обольстительные поцелуи грезились Николь несколько ночей подряд. Однако он не мог винить во всем виконта. Его упорство и легкость стали новой частью личность, что волновало Николь. И стоило принять тот факт, что проявившееся внимание мужчины доставляло удовольствие, сладостно растекающееся в груди, как Николь сам не понял каким образом стал проводить гораздо больше времени рядом с Роджерианом. Сидеть в тишине кабинета во время работы — проверки привезенных с предприятий документов, наслаждаться трапезами и короткими прогулками верхом. И ловя себя на том, что душа отзывается каждой пророненной виконтом улыбке, Николь противился сколько мог. — Летняя пора уже почти прошла, но все еще достаточно тепло. Что скажете, быть может, отправимся на пикник? — Пикник? — с любопытством глянув на виконта, расположившегося за рабочим столом, надевшего строгие узкие очки, держащего перо пальцами, Николь призадумался на долгую секунду. — Не думал, что подобное придется вам по вкусу. — Отчего? Чудесное времяпрепровождение и возможность остаться наедине, — пододвинув новый документ, быстро пробежав взглядом по мелко написанным строкам, Фаррелл откинулся на спинку кресла, утомленный длительной кропотливой работой. — Что скажешь? На следующий же день, предупредив дворецкого и кухарку, собрав корзинку с вкусностями, Николь и Роджериан отправились в маленькое путешествие до местечка, которое удачно скрывали высокие и раскидистые вязы и липы. Скромно, притаившись среди них, стояла над крохотной речушкой ива, раскинувшая свои ветки. Именно под ней Фаррелл расстелил покрывало, поставил маленькую корзинку. Импровизированный пир состоял из легких сэндвичей с ломтиками бекона и листьями салата, хрустящих крекеров, половинки пирога с фруктово-ягодной начинкой и бутылочкой поднадоевшего, но ставшего привычным компота. Николь, смущенный неизведанным досугом, скромно присел на покрывало. Прежде ему не приходилось лакомится перекусом в приятной компании. Изначально у молодого человека не находилось в окружении кого-то, кто поступал бы подобным, невинным образом. Царило какое-то спокойствие, пускай самую малость было неловко. Летали мелкие мошки, не знающие куда деться, мирно плескалась река. — Я попросил сделать напиток немного слаще, попробуйте, — скоро откупорив бутылочку мужчины разлил компот по чистым стаканам. Он не стал брать бокалы, поскольку они могли потрескаться, но стаканы для скотча стойко перенесли тряску. — Спасибо, — потянувшись, Николь с улыбкой принял наполненный стакан. Ему стало приятно от того, что Фаррелл заметил то, что вкусу на самом деле не хватало сладости. — Но не стоило утруждать себя, — покривив душой, пряча взгляд добавил молодой человек. Фаррелл с искренностью и честью джентльмена угощал подопечного, подавал наивкуснейшие закуски. Для него стало своеобразным развлечением следить за Николь наслаждающегося пищей. Что во время трапез дома, что сейчас — глаз не оторвать. Молодой человек откусывал большие куски от сэндвичей, его щеки раздувались, а глаза наполнялись ярким наслаждением. Хрустящие крекеры с кунжутными семечками не так сильно обрадовали Николь, но стоило делу дойти до пирога, как он тут же оживился. Облизывая губы, утоляя жадность до сладкого, Николь жмурился, разомлев на солнышке. А Роджериан все никак не мог отвести взгляда от него, не мог перестать наслаждаться тихой, ни к чему не принуждавшей беседе обо все сразу и ни о чем вовсе. Дело продвигалось медленно, но мужчина почти смог приручить дикое животное, поселившееся в его поместье. Впервые захотелось не просто смотреть со стороны, но и на самом деле оказать существенную помощь. И уже то, что подопечный не рвется обратно в суматошную и развращенную жизнь, перестал просить слуг об алкоголе и не препирается всякий раз, позволяло думать, что он не так уж и плох изначально. Всего лишь обделенный вниманием и любовью. — Чем бы вы хотели заняться? — неожиданно спросил Роджериан. — Что вы имеете в виду? — выгнул бровь от непонимания Николь. — Я заметил, что довольно часто вы засиживаетесь в библиотеке, читаете в спальне и в гостиной. Иногда вы отправляетесь на прогулку верхом, но и только. Согласен, чтение — лучшее времяпрепровождение, но для вас подобное занятие может быть несколько мучительно. Вам ведь скучно? Чем бы вы хотели заниматься? — повторил свой вопрос Роджериан сразу же после четких разъяснений. — Не знаю, — пожав плечами ответил Николь. Он в самом деле не знал. В любое другое время он отправился бы веселиться в окружении охочих до ласк красоток, тратить выделенные Майклом деньги в кабаках. А затем, смотря по настроению, продолжил бы в своем доме. Николь последние несколько лет проводил подобным образом. — Николь, я могу быть несколько резок, не поймите неправильно, но кто ваши с Майклом родители? — как бы между прочим поинтересовался Фаррелл. — Сколько лет прошло с тех пор, как я сдружился с Майклом, но так ни разу не слышал о его семье. Разве что о тебе, но, прости конечно, не самые лестные слова. — Не лучшая идея, спрашивать подобное, — изменившись в лице, схватив стакан с напитком, словно и позабыв, что в нем вовсе не скотч или вино, Николь опрокинул его в себя. — Что такое? — У нас с братом есть причина не распространяться о семействе. И будь воля Майкла, он бы и меня братом не называл, открестился бы, как только появилась возможность, — невесело протянул Николь. — А впрочем эта самая возможность появилась. И вот, я тут. Роджериан потянулся вперед и коснулся чужой ладони. Подумать о том, почему браться Волтз так холодны друг с другом времени хватало, но проникнуть за ширму, вглубь, разгадать загадку, которая мешается в этой семье — невозможно. И даже несмотря на открытость Майкла в письмах, чувствуя его дружелюбие и зачастую заботу об окружающих, Фаррелл никогда не видел его по-настоящему счастливым и добрым к самому себе. Волтз-старший работал, много работал, зарабатывал капитал и пускал его в оборот. Он держал прибыльный игральный клуб, ставший, в последнее время, весьма и весьма популярным. На семейные дрязги ему не хватало нервов. Волна внезапного негодования на старого друга затопила Роджериана. Он не мог простить ему холодности по отношению к Николь. Этому молодому человеку, мальчишке когда-то, требовалась забота и кроха любви. И теперь он выпрашивал ее по кабакам у прохожих. Не для этого он должен существовать, не для этого улыбаться миру. Во многом виноватый сам, не стоит спорить, Николь не хватало крепкого плеча или ладони, за которую возможно схватиться в трудный момент. И топя разочарование и опустошенность в чарке с вином Ник губил себя лишь для того, чтобы уничтожить нерешительность и боль. Виконт понимал, что сам ведет себя как юный негодяй и манипулирует с возникающим чувством симпатии подопечного, но трудно было контролировать себя. Учитывая, что в любой момент Николь был способен начать вести себя как в самый первый день, Фаррелл был в самом деле рад, что не спешит. Но в этот раз он решился на следующий шаг. Пересев немного ближе, чем насторожил подопечного, Роджериан отщипнул кусочек от остатков пирога и с удовольствием проглотил его. — Знаете, отношения в моей семье не назвать теплыми и хоть сколько-то правильными. Отец с матерью не ладили, и я до сих пор не понимаю каким образом у них получилось сделать двух детей. К тому же с большим перерывом. В какой-то момент мама устала от эгоистичного настроя и деспотичности отца и уехала. Она просто ушла, устав от скандалов, — мужчина говорил спокойно и даже с улыбкой. — Это произошло через несколько лет после рождения моей младшей сестры. Отец стал больше пить, кутить в ресторанах и барах. Затем умер. В постели с одной из своих любовниц. Николь, никак не ожидавший, что услышит что-то подобное, что-то настолько личное, сжался на месте, но при последних словах также, как совсем недавно виконт, коснулся его ладони. Обаятельный, волшебный, чарующий и безумно умный и старательный Роджериан открыто, с толикой сожаления рассказывал о семье. — И таким образом вы стали опекуном сестры? — О! Вы помните! — удивился неловкой вставке молодого человека Фаррелл. Упоминание о младшей сестре было лишь в самом начале пути опекуна и опекаемого, но все же это всплыло в памяти. — Да. Я уже некоторое время вел дела отца на тот момент, готовился стать приемником разваливающегося по частям наследия. И так и произошло. Через некоторое время после похорон я официально закрепил право опекунство над сестрой, не позволив матери забрать ее. И вот, сейчас, я до сих пор веду дела семьи, устроил выгодный брак для сестры, перечисляю некоторое количество средств на счет матери. И надеюсь, что однажды все пойдет к черту. В повисшей тишине четко ощущалось неловкость. — Да уж, не слишком веселая история, — покивал Николь. У него не было никакого желания рассказывать о том, почему ни он, ни брат не упоминают семью, не распространяются каким-либо сведениями. И вместо того, чтобы поддержать настроение, выстроить правильный диалог Николь плюнул на приличия, соблюдающиеся постольку-поскольку, и прильнул к виконту. Разговоров по душам может быть сколько угодно, но не душа изнылась по сладости и нежности, а быть может и по страсти. Потребность в плотской любви, способной принести восторг, яркие эмоции, вознесение к звездам, завладевала молодым человеком все больше и больше. С каждым днем проведенном в поместье, с каждым разговором с Фарреллом, с каждым полупрозрачным намеком на продолжение Николь все больше нуждался в физическом подтверждении сердечного влечения. Без плотского удовольствия жизнь проходит зазря. Нет той гаммы чувств, состоящей из всего, что только возможно: разочарованности, возбуждения, волнения и смятения, страсти, изумления. Николь и Роджериан оказались в объятиях, нежных, но крепких. Их губы встретились, виконт твердой рукой удерживал затылок Николь, и очень аккуратно целовал желанный рот. Чувствовался тот самый сладкий вкус пирога. Сердца бились как сумасшедшие. — Вы… довольно напористы, — оторвавшись на мгновение прошептал виконт и глянул на раскрасневшиеся губы Николь. — Разве вы не желаете почувствовать физическое удовлетворение? — все еще сомневаясь, переживая глубоко в душе, спросил Николь. Что-то внутри него не позволяло сдаваться и идти напролом, завоевывая столь сильно желанное нечто. И по сути, пока Роджериан старательно обдумывал возможность пересечения выстроенных границ, Николь лишал его возможности отступить. Мужчина мог только лишь поддаться старательному искушению со стороны подопечного, беспомощно целовать тонкие губы. Не смея противиться сладостному моменту. Наглые, скользящие прикосновения ладоней — к лицу, шее, груди — околдовывающие, увлекающие в горячую страсть, разгорающуюся все сильнее с каждым вдохом. Стесненные положением, объятиями, оба ясно чувствовали возрастающее возбуждение. Николь выгибался, тянулся навстречу ласке, желая наслаждения, которое способен был подарить Роджериан. И даже будучи уязвимым, напрочь открытым, зависимым от мужчины, Николь упивался жаром нескромных прикосновений. И в какой-то момент ладонь виконта, решительно скользнувшая вниз, между бедер, нашла изнывающую от нетерпения плоть молодого человека, прикоснулась через ткань тесных бридж. Прикосновение было нескромным, умелым, горячим. Фаррелл медленно, лениво ласкал Николь через одежду, а тот беспомощно хватался за его плечи, не способный дышать, отдающий каждый с трудом сделанный вдох в поцелуи. А главное, что было всего мало: и прикосновений, и поцелуев. Нетерпеливо рванув пуговки на бриджах, Роджериан коснулся голой кожи горячей ладонью, обхватил чуткими пальцами, вырывая громкий не скромный стон. Всего на секунду мужчина отвлекся, жадно взглянул на достоинство, виднеющееся из-за белья Николь, и мягко припал к шее, покрывая ее легкими поцелуями, заставляющими терять благоразумие. Уложив Николь на покрывало, не переставая касаться, Роджериан освободил чувствительную, возбужденную от прилившей крови плоть. Николь толкнулся бедрами, нетерпеливо ерзая, приподнимая их. Голова молодого человека беспомощно металась по одеялу. Напряжение, скопившееся внизу живота — жаркое завихрение, тугая пружина. Грудь переполняли радость и предвкушение. Невыносимая потребность в удовлетворении толкали к краю. Чувства, звуки, образы и запахи перемешались, превратились в оглушительную какофонию. Николь слышал, как все сливалось в единое целое, но совершенно не мог разобрать что к чему, видел яркие вспышки, рьяно тянулся к ним и был готов закрывать уши ладонями, но не находил для этого сил. Тяжесть чужого тела, его чрезмерная манящая близость походили на наркотик, самый сильный и действенный, перекрывающий реальность с непомерным превосходством. Николь растворялся, переставал существовать, кидаясь вперед. Никогда прежде его не пьянило с подобной силой, не разгоралась в груди потребность употребить больше, больше, больше, до предела. От легкого прикосновения горячего дыхания к ставшей чувствительной плоти Николь издал тихой стон, судорожно схватился за покрывало, забился в сладостной дрожи. Он не смог сдержаться, не смог противиться подбирающемуся экстазу. Темные густые завитки волос покрывали место, где соединялись бедра и, честно говоря, никогда прежде Роджериан не касался других мужчин, лишь женщин. Все тело моментально расслабилось, превратилось в студень, и Николь только и мог, что лежать не шевелясь, наслаждаясь слабыми откликами блаженства. В голове плавал туман, совсем вяло ощущалось течение времени. Виконт заботливо удалил следы безрассудного поведения и теперь с теплом, с невыразимой нежностью смотрел на приходящего в себя молодого человека. Его дыхание приходило в норму, сердце переставало громко стучать, грозясь выскочить наружу. Щеки украсил ярко-красный румянец. В Николь не промелькнуло ни капли распутства и извращенности, в нем лишь плескалось неудовлетворенное желание плоти, но не столь сильное, чтобы уничтожить нравственную сторону. Для юноши его лет норма — желать прикоснуться к удовольствию, почувствовать яркий всплеск эмоций и выход за грань возможного. Шагнув дальше — во взрослый, грязный, полный темных пороков мир, Николь не знал и доли того, что на самом деле скрывается в нем. — Милорд? — неуверенно сев, Николь сощурился, прикоснулся к голове, словно переживая головокружение и неожиданную боль. — Вы?.. — Все в полном порядке, — ласково взлохматив и без того находящиеся в беспорядке темные волосы Николь, мужчина улыбнулся. И не сказать, что еще совсем недавно этот человек старательно дарил наслаждение, позволял чужому телу погрузиться в сладкое и до боли приятное томление. Николь растерянно, странно глянул на виконта. Встряхнувшись, прогнав неприятное чувство, поселившееся в груди, он кивнул, покрываясь краснотой смущения. — Вы понимаете, что делаете? — предельно серьезно поинтересовался молодой человек. Он не собирался отступать, раз виконт делает шаг навстречу. И, возможно, он был готов перехватить инициативу. После произошедшего нет никакого смысла в сокрытии конкретных желаний друг от друга. — Меня не остановит ни единый известный факт о тебе, — тихо ответил Роджериан. — Ник, не могу сказать, что влюблен, сражен наповал и мысли то и дело крутятся вокруг тебя. Нет, ничего подобного. Вот только когда я рядом, то хочу понять и защитить тебя. Случается, что проще высказать с самого начала не дающие покоя мысли. Не кусать, не рвать сомнениями душу, а обнажиться, высказать как есть, безо всяких ухищрений и оговорок. Сложнее всего высказать чистую, немного сухую, формальную правду, но она прозрачна и не дает укорениться ни надежде, ни недоверию. Николь прочистил горло, собираясь высказаться, но вместо этого мотнул головой, не способный собраться. Честное признание оглушило его, дало понять, что виконт сам далек от правильности. Майкл наверняка и не догадывается о желании своего доброго друга вступить в чувственную связь с Николь. А ведь именно Майкл с добрыми намерениями направлял его к старому другу, просил за глупого, способного найти беду на голову в любой точке мира брат. Николь же хорош, отплатил черной монетой, соблазнил человека, который должен был наставить его на правильный путь. Пожалуй Майкл Волтз и не подумал бы никогда в жизни, что младший брат сойдет с ума еще больше. Солнце скрылось за налетевшими густыми облаками и в миг пространство потускнело, холодные тени скользнули по изумрудной траве, в кронах деревьев запутался резвый ветерок. Тихо журчала река, а мелкие рыбешки в ней беззвучно разевали свои рты. — Без одобрения я не коснусь тебя вновь, — искренне сказал Фаррелл понимая в каком затруднении находится подопечный. *** — Ник! Сегодня к ужину прибудет мой друг Альфред, вы уже виделись однажды. В день вашего прибытия, если вы помните, мой дорогой, — за завтраком неожиданно уведомил Роджериан. День тянулся непривычно медленно и книга, которую стащил из библиотеке молодой человек, нисколько не скрашивала вяло текущую реальность. Нет, наоборот, она лишь еще больше затягивала крайне монотонный день. Заняв кресло в большой гостиной, Николь то и дело отвлекался, бездумно перелистывая страницы пыльного талмуда. Особо не понимая о чем ведется повествование молодой человек скользил взглядом по строкам. Иногда он зацикливался на одной и той же строке и никак не мог перейти на другую. — М-м-м, хорошо, да, — бессознательно отозвался Николь. Пару десятков раз откладывая чтиво в сторону, забываясь и неким образом растворяясь в сотне разрозненных мыслей, Николь ответил механически. На его лице не промелькнуло ни единой эмоции. К вечеру его состояние не улучшилось. Рыжий лис Альфред с насмешливо улыбался, неожиданно столкнувшись с подопечным другом в столовой. Его поразили изменения произошедшие с пареньком — за пару недель от его спеси и злобы не осталось и следа. Николь был тих, аккуратен, не смотрел свысока как прежде и не требовал свободы — не сломленный, но усталый. — Приятно вновь видеть тебя, дружище, — гость наслаждался богатым вкусом красного вина, поданного слугами. — Уж столько времени прошло, а вот только-только удалось вырваться на пару часов, навестить, проверить, не произошло ли чего страшного, — смеялся Альфред, поддерживая легкую беседу с Роджерианом. — Понимаю-понимаю, дела могут съесть так, что и свободной минуты украсть на отдых не получается, — виконт не стал предавать подопечного и пить вино, в его бокале плескался сладковато-кислый компот. И это нисколько не печалило Роджериана, нет, но его немного беспокоило настроение молодого человека. На его лице мелькала тень недовольства, жуткого неприятия. Еще немного и Николь встал бы из-за стола и плеснул этим самым сладковато-кислым варевом в лицо нагловатого дурака. Поднявшиеся в душе чувства — ненависть, ревность, недоверие, истовая боязнь — вопили о необходимости побега. Следовало сбежать тут же, не попадаться на глаза этого человека, не встречаться взглядами и не позволять Фарреллу проводить время с ним. Ужин состоял из чудесного фрикасе из кролика, печеных овощей, пирога со свининой и наивкуснейших фруктов во взбитых сливках. Кухарка расстаралась и превзошла себя. Вот только Николь не чувствовал ни вкуса, ни аромата, проглатывал, почти не жуя маленькие кусочки уткнувшись в стол. Роджериан приглядывал за подопечным, обеспокоенный его странным состоянием, ведь даже десерт не поднял его настроя, не обрадовал, как бывало ранее. — В недавнем повезло погулять на чудесном вечере. Девушки, словно пчелки, летали по залу между кавалерами и обсыпали всех своими улыбками, — благодушно шутил Альфред. — Я, грешным делом, подумал, что пора бы и мне уже отыскать пчелку, чтобы пыльца зря не пропадала. Но! Я вовремя одумался! Иначе не видать тебе меня, старый шельмец, — от души смеясь он все продолжал и продолжал подливать вина в бокал. — Тебе бы не помешало немного осесть, дружище, — как бы между прочим заметил Роджериан. — Из года в год ты хвалишься любовными успехами, но совсем забываешься в бахвальстве. Однажды и на твою голову найдется куколка, способная урезонить и как следует придавить каблучком. — Ох! Рори, не разрушай мою веру в прекрасное будущее! — Альфред картинно схватился за сердце. — Я еще слишком молод для становления отцом семейства и примерным супругом. Еще так много прелестниц, которых следовало бы научить искусству любви. Я ведь правильно говорю, мистер Волтз? Альфред был вовсе не дурак, возможно немного клоун и глупец, но не дурак, и он заметил с какой злобной аурой сидел малец. Николь недовольно косился то на Роджериана, то на гостя, но помалкивал. Спрятав для вида ядовитый оскал, он не перестал быть опасен. — Возможно, — уклончиво, раздражительно протянул молодой человек тяжело глянув исподлобья. — Ну-ну, не стоит так сердиться, иначе от морщин будет попросту не избавиться. А девушкам не нравятся испещрённые морщинами лица мужчин. Разве что в кошельке у того будет прилично деньжат, — поделился мудростью Альфред. — Я приму к сведению, милорд, — окончательно потеряв терпение Николь бросил столовые приборы на тарелку и схватив бокал с водой вскочил из-за стола. — Прошу простить, у меня пропал аппетит, думаю это по причине непогоды. Доброго вечера, господа, — цедя каждое слово, не поднимая взгляда отчеканил Николь и быстрым шагом, не оглядываясь, покинул столовую. — Все такой же кусачий, хотя по виду и не скажешь. Тебе порядком удалось сбить с него спесь, Рори, — уважительно откликнулся Альфред стоило только молодому человеку уйти. — Я ничего не сделал. Любого зверя возможно сделать ручным, стоит только оградить его свободу. Воздавать восхваления следует Майклу. Именно он решил, что мое общество и удаленность от баров и борделей благоприятным образом скажется на Николь, — немного едко, кусаче обратился к товарищу Роджериан. Его несколько задело то, с какой фривольностью и показной невинностью Альфред обращается к Нику. Внутри поднялись собственнические чувства. Очень неприятно было признавать, но Фаррелл столь сильно был заинтересован в Николь, что не мог и позволить другим обращать его внимание. Чуть поманить, приласкать и тут же сбежит, решив не задерживаться на одном месте. А допустить подобное — это самая главная ошибка. Стало неприятно и гадко на душе от того, что пронеслось в мыслях и Роджериан отругал себя за подобную гнусность, полнейшее отсутствие уважения к Нику. Он ведь не был ни игрушкой, ни ручным зверьком, пускай и обладал животной натурой и характером. «В точности как девушка, пытающаяся никоим образом не упустить кавалера», — вот что далее подумал про себя виконт усмехаясь. — Я гляжу кто-то круто изменился за короткий срок, — понимающе, слишком понимающе поглядел на друга Альфред. Рыжий лис знал слишком много и Роджериан не сомневался, что в голове у него мигом сложилась цельная картина даже без всякого рода улик. — Нисколько, — мотнул головой Фаррелл. — Не скромничай. Я могу понять по одним только взглядам бросаемым твоим подопечным на меня весь вечер, что не простые у вас взаимоотношения. А при знании всех слухов, которые гуляют по столице — ого-го! — Какие еще слухи? Что-то новенькое? — с интересом спросил Фаррелл. Он особого внимания не обращал на сплетни, обходил стороной если мог, но столкнувшись лбом ко лбу с Николь стал понимать, что временами лучше следить за всякими досужими разговорами, мелькающими между людьми. Альфред нахмурился, вспоминая всякое слышанное. Где-то случайные слова, а где-то специально выведанные. Альфред не мог не узнать парочку интересных фактов о подопечном своего дорогого товарища. — Особо нового ничего. Всплывало всякое старое, прошедшие дела. Твой подопечный сам и не вспомнит всего того, что про него за спиной говорят, но длинный язык на то и длинный, чтобы всякое болтать. Поговаривают, что когда-то в семействе Волтзов дела обстояли похуже. Родственничек у них был — дядюшка, как я понял. Препротивнейший тип со слов некоторых господ. И помер он когда старшему, Майклу, около семнадцати было. — Честно, по этому поводу ничего не знаю. Я познакомился с Майклом гораздо позже и пару лет назад лишь узнал о Николь. До этого он ведь в пансионе учился, приезжал в отчий дом на выходные и праздники, Майкл особо не распространялся, — откинувшись на спинку стула протянул Роджериан. — И что же такого? Наследство или еще чего? — Еще чего, конечно же! — с ребяческим восторгом поддался вперед Альфред. — История умалчивает отчего помер дядюшка, но где-то мелькало, словно бы не скоропостижная смерть была, как считалось многими и на документах значится, а убийство. И причастны могли быть только двое — старший да младший Волтзы. Роджериан замер, не веря собственным ушам. Он в самом деле не знал ничего о жизни Майкла и Николь, не знал о семейных корнях и не стремился разузнать, считая подобное некрасивым тоном. Отчего-то мужчина ощутил себя во многом виноватым, хотя, при этом, он не был знаком с братьями в те далекие года, не мог бы оказать помощи и оградить каким-либо образом от тех испытаний, что выпали им. — Ты знаешь гораздо больше, не так ли? — собравшись с мыслями испытующе, цепко глянул на приятеля Фаррелл. — Естественно, — бахвальства буквально через край, но таким уж был Альфред и с этим стоило смириться. — Волтзы огласки не давали после смерти дядюшки, постарались, особенно старший, поскорее разобраться с похоронами и оставшимися делами. Кое-кто нашептал, что твой Николь не сразу появился в учебном заведении, а как-только вернулся, так начал встревать в неприятности и безупречная успеваемость ушла в никуда. Бедняжка. — Не вижу ничего странного. В семье произошло горе. — Нет-нет, все куда интереснее. У мальчишки сознание помутилось и не от горя явно. Он начал приставать к сокурсникам, предлагать интимные отношения. И его нисколько не останавливали нормы морали и несовершеннолетний возраст. Он сам еще ребенком был, а принялся устраивать любовную жизнь, — насмешливо продолжал Альфред, подмечая как напрягся Роджериан. — Не могу утверждать, но кажется мне, что твой парнишка мог пережить насилие со стороны родственника. — Боги, не говори подобного! — разъяренно прошипел Фаррелл. Находясь в смятении, понимая, что чаще всего Альфред был прав в предположениях, не утаивал правду, он не мог слушать мерзости, которые на самом деле могли иметь место, но с которыми мужчина не хотел ассоциировать Николь. Представив все то, что пришлось, вероятно, пережить Николь и Майклу, мужчина содрогнулся. В мыслях подобное представлялось страшным и до ужаса омерзительным. Зная и без того многое о поведении Николь, о его жестокости и губительных привычках, Роджериан за короткий срок — за недели пролетевшие как один миг, смог увидеть не только лишь черноту его сердца. У этого мальчишки все же была голова на плечах. И временами он старательно использовал ее во благо себе и других, но предпочитал дурачиться, а не раздумывать бесполезные, в целом, думы. В нем все еще жила юность с которой уже давненько распрощался сам Роджериан. И находясь рядом с Николь виконт не хотел думать о его мрачном, наверняка неприятном, болезненно отзывающемся во всем естестве, прошлом. Он хотел видеть его таким, каким смог узнать: наблюдательным, неуемным, порывистым, требовательным и самую малость ребячливым. И без всяких оглядок на проступки. — Прости-прости, — Альфреду было неожиданно видеть друга разъяренным настолько, что казалось, словно он готов использовать столовый нож вовсе не для трапезы, а для куда более кровопролитного дела. Временами мужчина впадал в излишнюю крайность и слишком настойчиво пытался помочь. И в этот раз ему не следовало залезать в болото так глубоко. — Не поднимай больше эту тему. Не стоит ворошить чужое грязное белье, — предельно серьезно произнес Роджериан. — Конечно! — отсалютовав бокалом ответил Альфред. Зная как важно согласиться с поставленными условиями и переменить тему мужчина не стал упрямиться. — Как ты смотришь на то, чтобы немного отдохнуть от однообразия, всей этой будничной рутины, и приобщиться к прекрасному? У меня случайным образом имеется несколько билетов в театр, — мужчины очень быстро перескочил с темы на тему, нисколько не показывая недовольства или разочарованности. — Не любитель, ты ведь знаешь. — А ты не думай только лишь о себе. Твоему мальчишке может понравиться короткий выход в общество. И, быть может, постарается исправиться, увидев, чего лишал себя, валяясь на оплеванных полах кабаков и борделей, — не мог все же сдержаться от острот в сторону младшего Волтза мужчина. — Альфред, — грозно протянул Фаррелл и встал из-за стола. — Надеюсь ты благополучно доберешься до дома. Приятно было видеть тебя. Доброго вечера. Виконт не был никогда жесток, строг — да, но не жесток. Для него непривычно было тушить в груди пожар разъедающей злости. Недовольство подбиралось к горлу и неприличные грубые слова почти слетали с губ, но Роджериан не мог допустить грубости по отношению к близкому другу. И точно также он не желал слышать неприличных оскорблений в сторону подопечного. Находясь в поместье под бдительным присмотром слуг молодой человек не совершил ни единого подлого проступка способного вызвать совершенную неприязнь. Розыгрыши с солью и перцем — это лишь маленькое дурачество, благодаря которому Николь не сходил с ума. И потребовалось всего десяток раз отказать в спиртном как молодой человек смирился. Но с чем он не мог смириться, так это с тем, что стоило подумать, что все складывается хорошо, как тут же жизнь напоминала о невозможности счастья. Буквально сбежав с ужина Николь без сил упал на постель. У него словно бы отобрали всю жизненную энергию и оставили самую кроху, чтобы мог переставлять ноги и добраться до спальни. Голова на самом деле заболела, но виной тому была не смурная, ставшая тоскливой погода. Спокойная, свежая, изумительно солнечная погода довольно резко изменилась сразу же после пикника. Легкий балующийся ветерок теперь обозленно срывал потускневшие листья с деревьев, солнце запряталось за грязными плотными тучам, ленивыми улитками, плывущими по небу. Николь все лежал и лежал, без сил, с мыслями, разрозненно бредящими в голове. Ни за одну из них он не мог уцепиться и развить, понять, чего сейчас требуется. С тех пор как баловство, шум, развлечения большого города стали недосягаемы, молодой человек стал уделять размышлениям, бесконечным самокопанию чересчур много времени. Ему не нравилось слышать внутренний голос, который требовал такого, что не получилось бы получить никаким образом. Голос то шептал едва слышно, то надрывно кричал в пустоту. Николь предпочитал игнорировать его, заглушать, разными способами: выпивкой, наркотиками, интимными связями. Ненадолго, но все это приносило душевное спокойствие, Николь не чувствовал себя обязанным превращаться в идеального представителя общества. За окном небо совсем потемнело — наступил глубокий вечер, принес за собой немного иссиня-черной краски и выкрасил огромное, необъятное полотно, не забыв украсить его бледными, до боли колючими холодными звездами, едва видневшимися через плотную завесу. Никуда не делись зловещие, непроницаемые тучи. Пустой, утомительный день перетек в вечер, который омрачил и без того далеко не светлые мысли Николь. Схватив подушку с постели, молодой человек со всей силы бросил ее на пол. А следом полетела и вторая. Как никогда хотелось забыться, окунуться в сладкие, напоминающие восток ароматы. Кружащие голову запахи ванили и свежих роз, пикантная пряность и нескончаемый шлейф мускуса. Все это так присуще ночной жизни, по которой Николь успел соскучиться. В идеальной размеренной жизни ни вкуса алкоголя, ни табака — ничего. Городские кварталы зазывают желтизной фонарей, текущими рекой напитками, любовью, покупающейся на час за несколько купюр и сладкими грезами, избавляющими ото всех проблем. Николь неделями пропадал в дали от реальной жизни, путая день и ночь, отдаваясь порывистому жару, никак не желающему угаснуть. Он никак не желал исчезать… Приходящие под наветом сладковатого аромата из курильницы ангелы не забирали Николь с собой, издевательски улыбались и наигравшись, насмотревшись на его страдания, возвращались на небеса. Не слышащие увещеваний, молитв до того грязных и исковерканных, что казалось не молодой человек произносит их, а бывалый душегуб. Но Николь знал — даже правильную молитву не расслышат ни ангела, ни боги и потому позволял сквернословию мешаться со святыми писаниями. Ныряя в объятия любвеобильных, очаровательный своей свободой красавиц и привлекательных, и готовых на все молоденьких херувимов, Николь избавлялся от боли, которая царапала его грудь острыми когтями. Ежеминутно он изо дня в день боролся со слабостью сердца, с чувствами не желающими обратится в единый миг правильными, но бесконечно проигрывал. И ночи приносили жаркое освобождение от вины, напоминающей о прошлом и жестоко разрывающей сердце. Такие жаркие ночи, что дышать невозможно, голова идет кругом и со временем в ней пропадают мысли — не важно какого толка — они все исчезают и остается безграничное, плотное пространство и всего один короткий миг, в котором Николь растворялся. Стискивая в объятиях разгоряченное тело, страстно отдающееся сладкому, доводящему до мурашек экстазу, приходило ощущение, словно бы что-то изменялось. Блаженство даровало полное, пускай и временное, освобождение, которого так хотел достичь молодой человек. — Не ворочайся, — тихо прозвучало над ухом. Николь, сонный, расслабленный, осоловело похлопал глазами силясь понять, что происходит. — М? Во рту было сухо и неприятно, голова ощущалась легкой и словно бы ватной, но совершенно при этом неподъемной. Николь четко слышал стук сердца в груди, к которой беззастенчиво прижимался вместо подушки. Восхитительная теплота чужого тела расслабляла и заставляла довериться. — Еще слишком рано. Спи-спи, — мягко уговаривал знакомый голос. В самом деле все еще стояла глубокая ночь, темная, полная монстров, не разгаданных тайн и скрытых, скрытых от чужих сердец тайн. И все же не исходило ни толики опасности, ни крохи непреодолимого ужаса способного измучить болезненный разум. — Сплю, — едва слышным шепотом коротко ответил Николь и послушно прикрыл глаза проваливаясь в удушливый мираж полный сладости и безмятежности. Волны спокойствия, неземного блаженства подхватили Николь и понесли по реке упоения. И с каждой затяжкой неприятного, казалось бы, вещества он возносился все больше. Его руки подрагивали, а вместе с тем скакала и трубка для курения, колени подкосились и пришлось опуститься на пол, но он никак не мог насытиться и продолжал вкушать извращенное обезболивающее. Перестала болеть голова, стало свободно, тело налилось приятной тяжестью. И когда кто-то из крутящихся рядом девиц подсунул кусочек липкого зеленого теста, Николь благодарно принял неожиданное угощение с тонких пальчиков, лизнул каждый из них и отпустил. Сизоватый дым скоро расходился по тесной комнатке и вскоре он начал походить на плотную туманную пелену. Улегшись на спину, Николь медленно дышал, вбирая аромат жженных благовоний, отдаваясь на волю нового еще не раскрытого мира. Девушки смеялись, ластились к Николь, теплые ладошки прикасались к шее, животу, лицу, ногам и рукам. И в какой-то момент показалось, словно бы девушек было не несколько, а была лишь одна, но обладающая сотней, тысячью, бесконечным счетом рук. Тысячерукая богиня спустилась с небес, пришла из легенд, а все потому, что границы реальности размылись. Теперь все было возможно! Николь рассмеялся и принялся утирать набежавшие на глаза слезы. Они скатывались по его щекам — кровавые, соленые, пачкали одежду и оставались на руках у богини, а та лишь продолжала ласкаться. Холодная жестокая бледнолицая богиня не имела сочувствия пускай и испытывала нужду в человеческом тепле. Она раскрывала свой широкий рот, смеялась многоголосо, отрывисто, неудержимо и непрестанно глядела красными округлыми глазами. Пелена то серела, то чернела узорами оплетая пространство, которое наполнялось звоном. Монотонно, ярко, звонко, бесконечно звенел колокольчик. Где-то не периферии. Николь силился различить — явь это все или иллюзия, навеянная дурманом. Горькие липкие слезы не останавливались, их было бес толку растирать по лицу.