Обоюдная зависимость | История Николь

Весь оставшийся вечер в театре Николь был необычайно молчалив, излишне задумчив и лишь кивал на вопросы, исходившие от Роджериана. Создавалось впечатление, словно бы внезапно Николь потерял голос или потерял всякое желание общаться. Представление пронеслось мгновенно, завлекая в игру актеров, в музыку и аплодисменты публики. На обратной дороге в поместье он глубокого задремал стоило только погрузиться в экипаж и хлопнуть дверцей. Роджериан не стал тревожить молодого человека, будить, вырывая из сладкой дремы. Вместо этого он пересел на тоже сидение где разместился Николь и позволил себе мягко привлечь его, поделиться теплом. От подопечного пахло шампанским, сладостью и мятой. Мята ощущалась четче всего, но и остальные ароматы Роджериан легко улавливал. Николь изо всех сил пытался скрыть употребление шампанского, явно зажевал не один листок мяты, но все еще ощущался неповторимый игристый вкус. Мужчина самую малость погрустнел. Стоило только потерять мальчишку из виду, как тот тут же вернулся к старой, но вовсе не доброй привычке. Не возникло ни холодной злобы, ни безудержной ярости, а только лишь капля разочарованности, которая, впрочем, не поглотила Роджериана полностью. Здравость и ясность ума все еще оставались при нем, и он прекрасно понимал, что так уж просто, без всякой на то причины, Николь не стал бы нарушать данное слово. И при чем так скоро! Зависимые от наркотических средств, от алкоголя и табака, от сладости секса не способны в единый момент отказаться от удовольствия, от безмерного наслаждения в которое погружается как тело, так и разум. Николь не обладал достаточной волей для того, чтобы отказаться от привычных для него радостей жизни. — Мой хороший, — приобнимая за плечо, слыша размеренное спокойное дыхание, тихо-тихо сказал Фаррелл, — ну что же ты так? — он не ожидал какого-либо ответа и даже надеялся, что не получит его. Экипаж размеренно и довольно скоро двигался в глумливой черноте ночи. Доносился тихий вой ветра, скрип колес, шумное фырканье, а еще цокот издаваемый копытами лошадей. Роджериан устало прикрыл глаза, немного расслабляясь. Он был вынужден признать — ему понравилась поставленная на большой сцене пьеса. И музыка, и игра актеров, и атмосфера — все так идеально, что не найти ни единого изъяна. А уж тем более компания Николь превращала вечер в волшебство. Шум, болтовня и музыка от которых начинала болеть голова; беззастенчивые взгляды, из-за которых, казалось, вскипает кровь в венах. Роджериан успел отвыкнуть от больших толп, от бессмысленных муторных бесед с множеством и множеством людей — знакомых и не очень. Отдалившись от городской суеты, осев в поместье и занявшись расширением семейного дела, мужчина не чувствовал дискомфорта, наоборот, его привлекала спокойная сторона жизни. Но иногда, прямо как в этот вечер, следует окунуться в реальность — громкую, тревожную, тягостную и в чем-то уродливую. Роджериан нисколько не пожалел, что согласился на приглашение Альфреда и посетил вместе с подопечным театр, услышал композиции, исполненные виртуозными мастерами музыкального дела. Закрыв глаза, мужчина, помимо своих мыслей, слышал чужой смех, аплодисменты. Голос Николь… — Милорд? — Что-то не так? — Вы сегодня очень красивы, милорд, — тихо, полусонно произнес Николь и пошевелился, поудобнее устраивая голову на крепком плече. — Очень красивы. Никогда не встречал кого-то, кто мог бы выглядеть лучше. И все вокруг вас меркло сегодняшним вечером. — Ты в порядке? — пропуская мимо ушей комплименты спросил Роджериан постаравшись, чтобы голос звучал строго. В конце концов он все еще должен был оставаться строгим опекуном, а не заботливой мамочкой. Проступок Николь заслуживал наказания. — Да. Да, в порядке. Наверное. Разве что немного кружится голова, — все также тихо, глухо, приходилось прислушиваться, ответил Николь. — Вы ведь уже поняли что я пьян? Мне не удалось сдержаться. — От тебя исходит запах шампанского, — не стал отрицать мужчина. — И это беспокоит и разочаровывает. Ты так хорошо держался. Стало казаться, что ты сможешь без явных проблем перебороть привычку, губящую тебя, твое здоровье, твое будущее. — Извини, — резко вскинувшись, отпрянув, разрывая объятие, Николь торопливо отстранился, — извини пожалуйста. Не думал, что от пары бокалов что-то изменится, но теперь понимаю, что чувствую себя не очень хорошо. И мне очень жаль, что я подорвал твое доверие. Ты в праве не верить моим словам и обещанием теперь, — без привычного показательного и в чем-то временами издевательского уважения затараторил он. Николь множество раз говорил те же самые слова и родному брату, а Майкл слушал, принимал извинения и горючие слезы за правду. Майкл до самого конца верил своему любимому, дорогому, младшему брату и пытался изо всех сил вытащить его из того хаотичного ада, в который тот погрузился. И сам Николь не мог понять, на само ли деле он говорит правду, на само ли деле он раскаивается в срыве? Не удавалось верить самому себе — чего уж говорить о других. Главное ведь подобрать нужные слова, которые будут способны подтолкнуть собеседника к тому, что от него требовалось. И прямо сейчас от Роджериана требовалось только одно — прощения неразумного, глупого, эгоистичного ребенка. Сущий пустяк — извинение! — Я… разочарован. Я не злюсь, но в определенной мере недоволен тем, что без внимания со стороны, без ограничений, ты не способен остановиться, — Роджериан вернул объятие, вновь привлек к себе Николь, растерянного, сбитого с толку, опустил его голову себе на плечо и замолчал. — Я виноват, — еще тише произнес Николь. — Да. В самом деле. Никто не заливал вам в глотку сегодняшним вечером шампанское, — привычно издеваясь над подопечным зло пошутил Роджериан. — И все же я понимаю, что в произошедшем имеется и часть моей вины. Зная о сложностях с алкоголем все равно оставил вас одного. Без необходимого присмотра. Я сожалею и искренне извиняюсь. Мы оба виновны в этом недоразумении. — Что? — изумленный выдох Николь был настолько тихим, что расслышать его удалось с большим трудом. — Оба оплошали, а значит никто не виноват, мой дорогой. Представим, словно ничего подобного не происходило и не придется разводить бессмысленную ругань. Николь съежился, вперился невидящим взглядом в нелепую темноту заполняющую карету, никак не способный осмыслить сказанное. Стоило только перейти черту, как он тут же оказывался виноват. В детстве дядя всегда назначал наказания — порол розгами или плетью, оставлял в подвале или… делал то, что Николь вначале не мог понять. Подобное вызывало отвращение и недоумение у ребенка, но воспротивиться садисту дяде он не смел. Уже после Николь отправляли на лечение, на отдых, на работу — куда-нибудь, чтобы избавиться, чтобы отдалиться от проблем, которые молодой человек казалось, привлекал со всех сторон. И не всегда проблемы следовали за ним по пятам, нет, зачастую Николь отыскивал их, создавал собственными руками и случайно преподносил людям, окружавшим его. И всякий раз вина ложилась на плечи Николь, а он все пытался сбросить груз, давивший его к земле, спастись, сбежать, спрятаться. Отговариваясь, подставляя, говоря неправду он получал желаемый глоток свободы и жалости. Николь жаждал сладкого вкуса жалости со стороны, надеялся, что подобным образом получит облегчение. Но все равно темнота настигала его, кошмары душили по ночам, а страх расползался в грудной клетке, поднимал в душе страшные картины, чувства, которые, казалось, не имеют право на существование. И виконт — он такой же человек, как и все, простак, стоящий на очередном витке жизни, не более. Вскоре Николь уедет, сбежит с места лишенного его привычных дурманящих сердце и разум лекарств, притупляющих разрывающую на части боль — алкоголя, опиума, красивых мужчины и девушек. — Мы вскоре прибудем, — не отпуская дрожащего подопечного из объятий сказал Роджериан, — пожалуйста, не засыпайте. Мне не хватит духу разбудить вас, мой дорогой, — он нежно огладил его предплечье, коснулся ладони и бережно, нежно сжал. Больше всего Николь хотел вырваться из этих обнадеживающих, дарящих покой объятий. Не могли они быть направленны на него, не мог он наслаждаться ими. Он не мог довериться Роджериану еще больше, не мог впустить в свою неправильную, полную проблем и тревог жизнь. — Милорд, — тихо позвал Николь. Он никогда не останавливал себя, не подстраивался под других, надеясь на кроху внимания. Он не отличался терпением и не мог похвастаться какой-либо выдержкой, поскольку если чего-то желал, то старался получить всеми возможными способами. И отчасти именно из-за этого наживал себе массу проблем. Границы между Николь и Роджерианом уже были стерты и оба могли позволить себе раскрыться полнее. Поддавшись вперед, Николь схватился за плечо виконта, коснулся губ сокровенным поцелуем, словно бы это единственное что было способно спасти его от гложущей внутри пустоты. Он не отпускал теплой ладони в попытке поверить, что все это — реальность. Не отпустил ее Николь, когда экипаж прибыл к поместью. Роджериан не возражал и бесконечно долго обнимал опечаленного подопечного, ласкал покрасневшие губы и шептал что-то глупое, успокаивающее, немного покачиваясь из стороны в сторону.  Все хорошо. Ничего не случилось. Все будет хорошо… — Нужно подождать совсем немного. Бесцветные неухоженные улочки города прятали в себе местечки полные веселья, музыки, яркого наслаждения. Николь знал, что едва в груди разрастается пропасть, в тени начинают скрестись монстры желающие разорвать его на части, то он может вернуться в эти места и за некоторую плату получить волшебное травяное лекарство. Чудесное лечебное курительное снадобье с первой же затяжки снимало с плеч тяжелый груз, в голове возникала пустота, а горечь становилось приятно сладостной, терпкой, доводящей до края наслаждения. Заняв местечко в тесной слабо освященной комнатушке Николь позволил привлекательным оголенным нимфам позаботиться о его удобстве, но до них дела ему не было. В большей степени его привлекала та волшебная сторона, которая позволяла освободиться, ступить на землю грез. Дурманящие ароматы, густой смог, близость теплых тел сделали свое и Николь вскоре, как и обещалось, позабыл о разрывающей на части боли. Он пил виски, а казалось, словно вкушал божественный нектар. Он касался теплой кожи, а она все равно что лед. Он делал затяжку лекарственного зелья, а после выдыхал в чужие губы делясь собственным дыханием, собственной жизнью. — Так все надоело, — шептал Николь. — Хочу исчезнуть. Хочу раствориться. — Ты здесь и сейчас с нами. Не нужно. Все будет хорошо, — тем же шепотом отвечали девушки и тянулись к нему в попытке украсть еще один выдох, еще один шепоток, еще один поцелуй. Музыка — тихая, плачущая, искаженная грезами ввинчивалась в голову и кружилась-кружилась-кружилась. Под нее хотелось танцевать — и огромные тени принимались танцевать, а после падали на колени и начинали биться в агонии и истерике. Под нее хотелось плакать — и тени молились воздевая руки к небу и прося прощения за грехи. Шелест листьев и травы перемежался с музыкой; голоса — приглушенные, далекие, кричащие, жаждущие и звонкие сливались в единый хор; звон, хлопки, дребезжание, скрежет, стоны боли и наслаждения полнили пространство. Бесконечно вспыхивали яркие красочные огни: желтые, красные, белые. Дрожали пол и стены, грозила рухнуть крыша и раздавить все появившиеся мечтания, но звуков становилось все больше и больше. Николь засмеялся, повалился на подушки увлекая за собой искаженную, принявшую облик страшного зверя нимфу. Он стискивал ее в своих объятиях, качал на руках, гладил по спине и плечам, целовал обезображенное яростью, злобой и беспомощностью лицо.