Обоюдная зависимость | История Николь

Николь самостоятельно собрал вещи. Бегство из поместья могло походить на неприкрытую трусость и в целом Николь осознавал и принимал это как данность. Он постоянно бежит от проблем не способный разрешить их. В разы проще будет не только лишь ему, но и виконту. Ответственность на его плечах в виде алкоголика, зависимого от опиума, вредила не только лишь его репутации, но и жизни в целом. Чем дольше мужчины оставались связанны, тем больше проблем приносили друг другу. С глаз долой — из сердца вон четко решил про себя Николь. Он должен продолжать эту бессмыслицу и приносить новые проблемы Роджериану. И уж тем более заменять одну зависимость другой, гораздо более сильной и увлекающий в удивительный мир фантазий. Грезы без чужого дозволения, без кажущимся сладковатым дурманящего тумана решили просочиться в реальность. Недовольство и нетерпение с первой встречи изменились, можно сказать пропали. И николь знал, что очарование Роджериана пленяет его разум, его болезненное истеричное сердце, некогда искавшее покой, утешение, понимание. Вот только чем дольше Николь находился рядом с виконтом, тем четче понимал, что коверкает его, неуловимо изменяет. «Я заразил вас безумием. Но ни за что не стану просить прощения». Однажды, вновь сорвавшись, Николь не сможет удержаться и подвергнет виконта опасности, навлечет новые беды на свою и на чужую голову. И уж лучше предупредить их появление, чем преспокойно надеяться на то, что они обойдут стороной и не затронут хрупкое счастье. — Ты уверен, что хочешь уехать? Уехать прямо сейчас? — напоследок спросил Роджериан. Провожая подопечного, он не изменял себе и был спокоен и собран, не выражал ни обиды, ни недовольства. Сколько бы Николь ни маялся душевной болью, сколько бы мыслей не передумал, но никак он не мог отказаться от принятого решения, не мог отступиться от выбранного курса на которой в этот раз должна была перемахнуть его жизнь. И оттолкнуть Роджериана, отказаться от него прямо сейчас представлялось не самым худшим вариантом — в его судьбе не место грязному пятну наподобие Николь. — Да, — кивнул Николь понуро опустив голову и не глядя на виконта. — Так будет лучше. Прямо сейчас так будет лучше для всех. Спасибо за вашу помощь, милорд, — торопливо, боясь признаться в болезненной симпатии, в нежелании уезжать, Николь попрощался с Роджерианом и сел в экипаж. — Прощайте, Николь. Я надеюсь… я верю в ваше благоразумие. — До свидания, Роджериан, — позволил себе в последний раз быть самую малость счастливым и смелым Николь. Экипаж отправился в путь, кучер сидя на козлах легко вел лошадей, а Николь с жадностью глядел на мелькавшие мимо красоты постепенно перекрашиваемые в яркие осенние тона. Буйная зелень увяла и на ее место стремительно вторглись другие краски: оранжевый, желтый, багровый. Очень жаль, что так и не удастся взглянуть на осенний сад в поместье, не отправиться верхом на просторную поляну, не очутиться в роще полной запахов сырой земли и… …и почему для кого-то жизнь легка? Почему не приходится задумываться о жизни и улетающих в никуда мгновениях? Дни, наполненные тревогой, болью, страхом и разочарованием. Пытаясь двигаться вперед, всякий раз откатываться назад и вопрошать у всего сущего — за что? Самый быстрый способ затормозить — просто упасть. И Николь позволил этому случиться однажды. Он позволил себе упасть после того, как дядя в очередной раз ударил его, привычно по-своему наказал за несовершенные, вовсе не удовлетворяющие его результаты по учебе. Николь старался изо всех сил, корпел над учебниками днями и ночами, молча выслушивал критику в свой адрес со стороны однокурсников и со стороны преподавателей. Николь, терпя уже привычную боль, тяжесть навалившегося на него тела, стыд и разочарование во всем, что касалось его, плакал никак не способный прекратить. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — все твердил и твердил дорогой дядюшка, хватая Николь за плечи, стискивая в мощной лапище хрупкое юношеское горло, но не останавливаясь и продолжая наказание — безнаказанное насилие. Что еще нужно было сделать, чтобы все это прекратилось? Ответ все никак не находился и возвращаться домой из разу в раз становилось все страшнее и страшнее. Муторные, полные зубрежки недели, проведенные в пансионе, пролетали в мгновение ока, а после приходилось возвращаться к семье. Николь собирал немного вещей и отправлялся наравне с другими учащимися домой. Прямиком в объятия любимого, дорого, зверски заботливого дяди. — Паршивец! Сукин сын! Неблагодарная тварь! — изо всех сил показывал силу своей тоски по племяннику изувер, который никогда не показывал своего истинного лица ни при ком другом. Перед Богом в церкви его лицо всегда было маской праведника, чтящего Святое Писание. Дома же, яростно, нетерпеливо высвобождая из одежды бледнеющего от страха мальчишку, швыряя его на пол и нанося беспощадные удары по враз покрывающемуся синяками телу, его рыхлое покрытое морщинами лицо становилось злым, взбешенным. От лицемерной набожности не оставалось и следа. Николь прикрывался руками, прятал собственное лицо в ладонях и молился богам, чтобы позже синяки не были слишком большими и болючими. Он терпеливо дожидался их заживления, старался не показывать никому из взрослых и сверстников, а уж тем более брату. Гораздо проще подставиться грудью под очередной сильный удар, стиснуть зубы покрепче и тихонько поплакать в темном углу, где никто не увидит и не упрекнет в слабости. Сколько бы Николь ни пытался у него не выходило быть впереди, он плелся в хвосте учащихся, не мог похвастаться идеальнейшей дисциплиной поскольку от усталости засыпал прямо на занятиях и не выделялся активностью. Дядя всякий раз находил за что назначить излюбленные им наказания. Устав Николь перестал пытаться достичь невозможного. Из прилежного ученика он в единый миг стал негодником не желающим постигать тяжелую науку и уже точно мог сказать за какие проделки получает наказание. А после обо всем узнал Майкл. Возвращающийся с учебы в разы реже он не подозревал к чему принуждал дядя его младшего брата. Вытерпеть подобного он не смог и ушел. Ушел вместе с Николь, впервые взвалив на плечи невыносимую тяжесть ответственности за свою и чужую жизнь. Уже за это Николь был благодарен Майклу. Но где-то в глубине души сидела обида на то, что Майкл не заметил ничего подозрительного раньше, не пресек насилие со стороны дяди. А дальше все покатилось по наклонной и выбраться со дна Николь ни своими, ни чужими силами не мог. Его трясло от бессилия, руки опускались каждый раз, когда все шло наперекосяк, но он все равно надеялся, что в единый миг случится нечто хорошее и его терзающая внутренности боль закончится. С большим трудом окончив пансион Николь подрабатывал где придется. Совершенно не чувствуя себя хоть сколько-то взрослым ему пришлось резко покончить с мечтаниями и реально взглянуть на жизнь. Возможности пойти учиться дальше не имелось — с трудом хватало денег на выживание. Майкл брал большую часть расходов на себя: снимал комнатушку на двоих, покупал еду, давал немного денег брату. Он круглыми сутками пропадал на различных работах и ни разу не пожаловался на усталость. Очень быстро у Майкла проявился талант в азартных играх и, как ни странно, он не брезговал иной раз закинуть пару купюр в игральном клубе. Но делал он это не для того, чтобы расслабиться, а чтобы уйти с суммой вдвое больше в кармане. — Такими темпами ты вскоре сам откроешь игральный клуб, Май! — смеялся Николь все еще по-детски ярко радуясь успеху старшего брата. В этот вечер удалось в карточную игру отыграть крупную сумму. — Не говори глупостей, — подсчитав скромный бюджет Майкл выделил некоторую часть и припрятал подальше от чужих глаз, оставшееся же вновь пересчитал. — Держи, — протянул он несколько банкнот брату. — Для такого дела нужен большой капитал, Ник. При все желании мы никогда не сможем позволить подобного дела себе. — А если попробовать скопить? — Этак нам лет сто понадобится, Ник! — покачал головой Майкл. — Останемся пока так. А дальше посмотрим. Те парнишки даже и не подозревали во что выльется увлечение азартными играми — для одного успехом, а для другого новой ступенью бездны. Майкл не переставал работать и временами заглядывать в самые разные клубы. Он доставал единственный оставшийся приличным костюм, аккуратно чистил и отправлялся «на дело». Вскоре ставки носили уже не пустячный характер. Мастерство старшего Волтза в картах стало практически магией и поражало оппонентов по столу. А Николь упорствовал и продолжал полушутливо уговаривать брата задуматься о своем деле. Видя с каким трудом брат достает деньги на жизнь он хотел, чтобы все было совершенно иначе. Вместе с этим постоянная тревога, страх того, что дядя вот-вот найдет их, войдет через дверь в тесную, душную комнатку и наброситься, вновь исхлестает плетью или изобьет кулаками преследовали Николь. Но не столь сильно его пугала возможность быть избитым, нет, страх того, что последует после был в разы сильнее. И в попытке унять зарождающуюся внутри бурю Ник отправился в бордель. Логика его была странна, но, чего уж, сразу после произошедшего молодой человек уснул спокойно. Это был не дядя, пахло вовсе не потом и старостью, а мылом и цветочными духами. Касания ладоней — теплые, торопливые, но вовсе не грубые и болезненные. Николь лечил подобное подобным. И чем дальше заходило столь оригинальное лечение, тем в большем он нуждался, а паника накрывала с головой как среди ночи, так и днем. И уже после он отыскал новую для себя возможность избежать кошмаров и легкого сумасшествия, помешательства на одной и той же мысли — курение опия. Потихоньку, понемногу… Майкл всерьез занялся предложением брата и едва наведывался в их скромное обиталище. Оставляя Николь деньги, он даже не представлял на что тот их тратит и каким образом справляется с участившимися ночными кошмарами. Много воды утекло, вот только Николь помнил шокированное, не верящее лицо брата, впервые столкнувшегося с тем, о чем и не подозревал. Увидев на полу Николь в непотребном, извращенном, грязном облике — самом подходящем для такого грязного животного — Майкл подскочил к нему, тряс так, что душа едва не покинула тело. А Николь только смеялся и отталкивал его, прикрывая глаза, откидывая голову назад, позволив остаточному кайфу будоражить тело. В этот раз братец пожаловал довольно скоро. Уже знающий чем чревато. Переполошенный он явился в дом Николь метая искры и молнии из глаз. Узнав о самовольном решении Николь вернуться, отказавшись от дальнейшей опеки виконта Фаррелла, Майкл Волтз тут же отложил все дела и бросился на поиски несносного братца. По старой памяти он первоначально посетил несколько некогда любимейших местечка Николь — бордель, игральный клуб на окраине города и опиумной ночлежке. Но, словно в насмешку, Николь в них не появлялся. Впрочем, не являлся он и в другие полные грязного соблазна заведения. — Ты! — разъяренно начал Майкл отыскав младшего брата. — И тебе доброго дня, Май, — спокойно, без злобы или раздражения произнес Николь. — Вероятно ты получил письмо от мистера Фаррелла о моем нежелании и далее находиться под его покровительством. — смиренно поинтересовался он, откладывая наскучившую книгу. Как бы ни было странно, но первым же делом с дороги Николь посетил библиотеку в своем доме. В разы меньше, чем та же самая библиотека в поместье Роджериана, пыльная, местами сверкавшая свежими ниточками паутины, полная тягучей мглы, она все же хранила в себе драгоценные литературные томики и атмосферу спокойствия. Николь попытался отрешиться от всего и вся. И не думая ни о чем Николь вновь заставил себя погрузиться в иную реальность, в чужие мечты, позабыть о собственном гложущем беспокойстве. Майкл затормозил, глядя на брата — тот не валился пьяным или обкуренным с ног, не разлеживался в постели, не миловался с парой дешевых размалеванных проституток. Его разнузданный облик в привычное время отвращал и разочаровывал — пропахший курительными терпкими смесями, алкоголем, грязными телами, отекший с глазами на выкат. Не видясь с братом с братом несколько месяцев, Майкл все же помнил именно этот пошлый облик, но новое лицо было удивительным — спокойным, чуть опечаленным, с ясным цепким взглядом. Впервые за несколько лет. Впервые за несколько лет Майкл видел перед собой не дикого, воющего от тоски зверя, а человека. Видел родного брата. — Да. Действительно. Я получил сообщение от виконта. С его слов, ты решился на самостоятельную попытку окончательного выздоровления, — аккуратно подбирая слова произнес Майкл. — По его мнению ты держишь себя в руках и не позволяешь дурным привычкам одержать верх, — недоверчиво продолжил он. Это правильно. Его лимит доверия Николь исчерпан уже дважды. Выпутывая каждый раз его из проблем — из тюрьмы, из цепких ручонок каких-то прощелыг, из долгов, Майкл каждый раз верил его слезным просьбам о втором шансе и, нежно любя младшего брата, закрывал глаза. Привыкнув закрывать глаза на выходки Ника, он по инерции продолжал безусловно верить ему, но после попытки изнасилования и нападения на беззащитного человека все закончилось. — Мистер Фаррелл умеет убеждать и контролировать. Его методы… оказали в достаточной мере сильное влияние на меня. Не волнуйся. — Раз так, то по какой же причине ты отказался от его дальнейшего патронажа? — Пора бы мне самому следить за собой. Я не могу полагаться вечно на кого-то другого. Я очень признателен тебе и мистеру Фарреллу, но вы должны быть ответственны за свои жизни, а никак не за мою. Я не ребенок, в конце концов. Майкл непонимающе глядел на брата. Его четкая речь казалась ложью, очередной выдумкой для того, чтобы отвезти подозрения от новой катастрофы, серьезнейшей проблемы, проглядывающейся на горизонте. Должен пройти короткий промежуток времени и все вернется на круги своя — безумные, полные извращенных удовольствий кутежи и бессмысленное существование. Маленький мальчик успел вырасти, а Майкл до последнего видел Николь в подобном виде и не мог отказать в помощи и сочувствии, что уж поделать. — Я рад. Я очень рад тому, что ты одумался. Майкл сгреб младшего брата в объятия и не отпускал до тех пор, пока действительно не уверился в правдивости того, что происходит. Некоторое время Николь не выходил из дома, предпочел оставаться в четырех стенах, отсыпался, приходил в себя после болезни, зачитывался всяким разным, совершенно не вникая в то, что написано. Для него не был столь важен смысл литературы, а сам факт другого мира, выдуманной вселенной или вымышленных от и до персонажей. Все так предсказуемо, с очевидным финалом, легким слогом, любовью, проходящей через все испытания. И все же Николь не столько отдохнул, сколько измотал всего себя бесконечными мыслями и воспоминаниями. Его все еще мучило неутолимое желание чужой любви, заботы со стороны. В грезах, в сладком опиумном забытье, все нуждающиеся рано или поздно находили недостающий в их жизнях момент и выпивали его, иссушали до самого дна. Вот только Николь, даже погруженный в наркотический туман, видя образы преподносимые ему волшебным снадобьем, с трудом осознавал что ему требуется и как заполучить желанный покой. Найденные в доме бутылки с ликером, ромом, вином и виски Николь разбил и выбросил. Не желая оставлять ни единого шанса своей изломанной стороне. Подобное же произошло с припрятанными то тут, то там микстурами и таблетками на основе опия. Отказавшись от самого легкого пути попадания в обольстительные фантазии Николь все же не мог отказаться от удовольствия, от расслабления и в этом — чертовски смешно — ему помогали противные микстуры от кашля. Лежа вечерами в постели Николь чувствовал разбитость, слабость, проявлявшуюся в руках и ногах. Ночник прогонял возникающих монстров, но лишь на короткое время, они обязательно возвращались и травили и без того изможденную душу. Кошмары, принявшие более четкий облик стали проклятием Николь. В редкие дни в гости наведывался Майкл. Понятное дело он все еще не верил в исправление младшего брата и пытался проконтролировать его состояние со стороны, предупредить первые признаки срыва. Безусловно, радость от того, что Николь сидел дома, зачастую в библиотеке или в гостиной, с книгами, а не шастал по борделям, захлестывали старшего Волтза. И вместе с тем становилось боязно за закрывшегося, отстранившегося от прежнего образа жизни младшего брата. — Может мне податься в крысоловы? Буду гонять страшных облезлых крыс, садить в клетки, а затем избавляться где-нибудь подальше от посторонних глаз? — полушутливо однажды поделился Николь дальнейшими планами на жизнь. — Когда-то я был хорош в этом деле, — с некоторой теплотой вспомнил он попытку подзаработать немного деньжат. — А может устрою крысиные бои! Серые — свирепые, до ужаса голодные, наглые крысы пролезали в абсолютно любую щелку и основательно мешали жизни добропорядочным гражданам. Ходили слухи, словно бы кое-где эти крысюки обкусывали детские и женские пятки, а в бедных районах пищей для них служила разная мертвечина. За каждую убитую крысу можно было получить плату. И пускай Николь был далеко не так профессионален, как официальный крысолов при дворе Ее Величества Королевы, но все же мог рассчитывать на скромную плату. — Не знай я, что ты отказался от алкоголя, то решил бы, что ты сильно пьян. Или помешан, — признался Майкл. Именно ему и изливал корчащуюся в агонии душу Николь, поскольку не желал выходить на улицу лишний раз, обращаться к тем, кто некогда был знаком. — Не говори ерунды, Ник! — В услужение я не пойду — не продержусь и дня. К тому же, знаешь, не берут сегодня без сопроводительного письма. А подделывать его — себе дороже. Засудят! — со знанием дела заявил Николь и легко поднялся с кресла, в котором до этого с удобством и сидел. Его бросало и стороны в сторону, но не только его разум штормило, но и сердце беспокойно выбивающее ритм. — Не могу больше, — решительно заявил он. — Тошно сидеть в четырех стенах! Сил нет! — К чему ты затеял это? Выйди на улицу прямо сейчас и не страдай ерундой, вот мой совет. Разве что не заходи в места, которые ранее посещал с завидной частотой. Прости, Ник, — покачал головой Майкл, мне все еще с трудом верится, что ты сможешь удержаться от соблазна, но не вечно же тебе сидеть дома. — Я сам себе не верю, Май, — усмехнувшись развел руки в стороны Николь. — За пару недель не вытравить демонов. Не исправить человека за столь короткий срок. Лучше… лучше переждать, наверное. «Я сам себе не верю». Чувствуя, будто предает самого себя, Николь возвращался в мыслях ко времени, когда мог позволить себе утолить горячую, растекающуюся по нутру боль славным, дарящим спокойствие лекарством. Позабылся запах, витающий в закрытых тесных комнатках — пряно-цветочный, расслабляющий, тихий. Николь силился вспомнить каждую ноту аромата, но давалось это с большим трудом. Не способный глядеть на необычной тихого, запертого в четырех стенах младшего брата Майкл предложил поработать немного в его игральном клубе. Вначале Николь старательно отнекивался, купаясь в меланхолии, но после того, как Майкл силой притащил его в клуб и заставил помогать, наблюдать за игрой в залах, заполнять документы и все с этим связанное, буквально таская за шкирку, смирился. Он не стал убегать, создавать трудности или как-то обманывать. — У меня ни черта не получается, — честно признавался Николь. — Я же ничего не понимаю и едва ли получится с этим всем, — кивая на горы бумажек с расписками и счетами тихонечко ныл он, — хоть сколько-то разобраться. — Получится! — опять же силком усаживая брата в кресло шипел Майкл. Он стал гораздо сильнее характером чем прежде и мог дать отпор младшему. — Будь добр — сядь и делай работу. Я тебе все объясню. Большую часть времени проводя в зале, а после помогая старшему брату в разборе расписок, оставленных клиентами, Николь возвращался домой поздним вечером, а иногда и под самое утро, для того чтобы забыться беспокойным тягучим сном. Монструозные тени слонялись по спальне в ночи, рычали, выли, надсадно рыдали и следом рыдало сердце. Едва уснув, Николь барахтался в кошмаре, вынырнув же в реальность опять погружался в кошмар, но иного толка. Дни постепенно становились неотличимо похожи, недели сменяли друг друга. Осень полноправно чувствовала себя владычицей природы и бушующую зелень заняло яркое золото и багровый бархат листьев. Парковые улицы, сплошь покрытые опавшими разноцветными листьями, казались выдуманными, до нелепого живыми и полными. Туда-сюда сновали беспечные людишки — мужчины, женщины, дети — вдыхали прохладу и прощались с самыми последними погожими деньками. Утренняя морось не превращалась в ливень. Серые облака, бесконечно медленно текущие по небу словно находились в мирной дреме. Где-то там, за городом, в поместье, таящем спокойствие, размеренность и комфорт, тоже наводила порядки осень. И виконт, он наверняка занят, сидит за рабочим столом, а после встречает гостей. Не важно кто были эти гости — старые добрые друзья ил новые клиенты, заинтересованные в заключении соглашений о сотрудничестве. Виконт Фаррелл должно быть позабыл обо всем случившемся летом. А Николь никак не мог. Наряду с привычными тенями, рожденными из боли и воспоминаний, Николь приходил в ужас от того, насколько сильно скучает и нуждается в мужчине перевернувшим его жизнь. Несколько месяцев вместе, разговоры, близость — и все разительно меняется из-за страха превратить в острые осколки ту кроху счастья, что удалось схватить ладонями. Николь сдался спустя некоторое время. Для него с необычайным трудом проходили дни полные работы и общения со сторонними людьми. Глядя на бар и гостей преспокойно попивающих виски и вино, выкуривающих крепкую сигарету и спускающих все имеющиеся средства в карманах, Николь жадно облизывался. Для него чуть больше года назад было привычно сидеть по ту сторону раздаточного стола и цедить алкоголь на пару с едва знакомыми ребятами-весельчаками. Просаживая за столом различные суммы, Николь не расстраивался — деньги приходят и уходят. Добрый старший брат передаст на расходы еще немного, не страшно. И раз от разу Николь тратился все больше и больше. Для него не было важно чьи деньги он тратит и как много бед доставляет. Раскаяние приходило позже, на трезвую голову, ведь будучи опьяненным свободой Николь пытался быть счастливым, а уже затем, ранним утром, если мог открыть глаза, понимал какую гадость творит. И для того, чтобы не чувствовать угрызений совести он возвращался к сладкому, пленящему вкусу вина. — Сэр? — помощник Майкла прошел мимо, но видя, что Николь замерев глядит вперед, в никуда, поспешил подойти. — Сэр? Вы в порядке? — дотронувшись до плеча Николь взволнованно спросил Джон. Николь неоднозначно кивнул. Тошнота подкатывала к горлу, а тело становилось неповоротливым, вялым. Глубоко погруженный в себя, в боль разливающуюся по беспокойному, раненому тревогой сердцу, он не чувствовал ни голода, ни жажды. Сидя за обеденным столом Николь бесконечно долго мучил еду на тарелке не способный проглотить ни единого кусочка. Внешне буйство утихло, но все также внутри разгоралась битва. Во многом его немощность, телесная вялость исходила из-за горечи расставания. Кто не жалел о проступке? Кто не жалел о совершенном выборе? Николь старался забыть многое из своей жизни и расставание с виконтом Фарреллом стало событием, которое он хотел бы исчерпать из воспоминаний. Вот только ничего не получалось, не выходило так, как нужно. Стало еще противнее от того, что невозможно избавиться от самого себя. Николь видел первопричину проблем истязающих его — он сам. Вернуться в ранние годы, стать прежним, Николь никак не мог, пускай и пытался преодолеть возникший барьер — смотреть на мир широко распахнутыми глазами, верить в лучшее, как бы смешно ни звучало. Но потеряв это умение к нему никак не вернуться. Привыкнув к тому, что возможно получить яркое удовольствие за какие-то бумажки, наслаждаться минутами ароматного блаженства, Николь с большим трудом оглядывался по сторонам и заглядывал не столько назад, сколько вперед. Проживая день ото дня, он не сильно задумывался что следует дальше, он лишь хотел продолжения безумного блаженства, отторгнуть боль и бедность души. Николь поглощал все до чего мог дотянуться, но сам никогда прежде не желал отдать часть себя. Продолжая помогать брату в клубе, возвращаясь домой и встречая мирную тишину и пустоту Николь увядал. Он становился бледнее, худее. Кошмары, приходящие в томной глубине черной ночи, часами донимали его бедную плоть и разум. И неизвестно что страдало сильнее. Монстры, причудливые фигуры и кровожадные фантомы прошлого не столь болезненно донимали Николь, пускай и весьма ощутимо, ведь самым главным страхом, какая жалость, стало расставание с Роджерианом. Страх сковывал по рукам и ногам всякий раз как в сон пробирались изуродованные душевной болезнью воспоминания об отъезде из поместья виконта. Большей ошибки Николь не совершал в своей жизни и, самое главное, по исходу времени понимал какую безумную глупость совершил. Неразумный ребенок, испугавшийся настоящих чувств, а не вычурного подобия, минутной фальшивки, навеянной травами. Чувства нашли выход на бумаге — хлынули потоком да так что на пергаменте оставались кляксы, перечеркнутые, случайно размытые строки. Со стыдом и неожиданным волнением Николь отправил получившееся письмо тому, кому следовало написать гораздо раньше. Отчаяние захватило молодого человека с головой и не желала покидать. — Ничего не хочешь сказать? — проходя в рабочий кабинет в один из будних дней, присаживаясь в свободное кресло поинтересовался Майкл. — Сегодня ты в еще большем недовольстве, подавлен сильнее прежнего. Я же вижу. Что-то случилось? — Нет. Не говори глупостей. Все отлично! — криво улыбнулся Николь и вперился взглядом в расписку. — Немного устал, должно быть. Совсем немного. Отосплюсь и вскоре пройдет самой собой. Не переживай. Майкл долгим, пристальным взглядом сверлил брата, 0послушно разбирающего скопившиеся бумаги. Он не был в восторге от его состояния. И все чаще задумываясь о прошлом способе спасения от реальности и проблем у Николь, Майкл надеялся, что тот не сорвется и справится с апатией. — Честно — выглядишь совсем плохо. Если… если нужно, то я договорюсь с доктором. Окончательно встать на ноги тебе, быть может, поможет лечение. — Ни за что! — гневно прошипел Николь непроизвольно сминая расписку в руке. — Я не хочу возвращаться на больничную койку. Более чем хватило, поверь. Никогда не забуду, как насильно впихивают еду. А я лежу привязанный к постели и глотаю ложку за ложкой, потому что нос зажимают и не сделать вдоха, — откинувшись на спинку кресла он заговорил неторопливо, тихо, вкрадчиво и вместе с тем внимательно смотрел за братом — за его реакцией, за эмоциями, мелькавшими на лице. — С подобными мне особо не церемонятся. Можно сколько угодно вертеться в палате, ругаться или бубнить под нос, но рано или поздно свяжут ремнями и станут лечить — разными интересными способами. Ты не догадывался, не так ли? — чуть рассмеявшись Николь сглотнул комок, вставший в горле. — Не хочу. Не хочу возвращаться. Пожалуйста, Май, я не животное, и я обязательно справлюсь. Мне должно хватить сил. «Мне должно хватить сил. Я не могу сгореть прямо сейчас». Кошмары становились полнее, живее, ярче и спрятаться от них уже не получалось. Они преследовали по пятам. В безуспешной попытке скрыться Николь вернулся туда, где прежде проводил долгие часы в спасительном мутном забытье. Он совершенно не думал, когда шагал вперед по скромным тихим вечерним улочкам, утонул в навязчивых бредовых мыслях. Обратная сторона благополучия имела страшный лик и не каждый мог ступить в ее объятия, но едва это случается, как ноги сами приводят к знакомым убогим заведениям, которые отворяют двери заманивая вглубь. Наступало забвение, забирающее не минуты, а часы жизни и вырваться не удавалось. И чем дальше вели улицы, чем страшнее и неприветливее представлялись здания, тем большее наслаждение мерещилось впереди. Вернувшись к излюбленному прежде местечку Николь в раз погрузился в тягучую, ядовитую атмосферу. Она впустила его как непутевого ребенка, сжала в цепких невидимых ручонках и увлекла далее. Людишки — это лишь бьющиеся в судорогах тараканы и все они рассиживались в надежных затемненных уголках в экстазе. Шагнув далее, прямиком в туманную черноту, Николь тут же наткнулся на всех этих несчастных. Сгорбленно пройдясь по коридорчику, в омерзении покрывшись гусиной кожей, молодой человек едва дышал. Теснящиеся в мелких, прикрытых лишь грязными просвечивающимися тряпицами комнатушках мужчины и женщины смаковали вкус опиума, вдыхали полной грудью обещанные грезы и не скрываясь хохотали, бились в истерике, замирали в агонии. Передернувшись в отвращении, Николь отшатнулся от одной из девиц зашедшейся в припадке — ее тело, укрытое выцветшим одеяльцем, беззвучно сотрясалось на полу в коридоре, на лице играл мученический восторг. Выкрики смешивались с лихорадочным жутковатым шепотом и все вокруг сковывало, душило, превращало в ничтожество, место которому лишь на полу, среди грязи, среди больных душой. Разбираемые холодом и духотой, донимаемые адскими выродками и ангелами с небес, тонущие в толще воды и парящие на верхушках белоснежных облаков тянулись за новой порцией грез. Они просили, умоляли, отдавали последнее за еще одну возможность отвлечься от реальности. И… Николь Волтз был одним из тех, кто прежде желал того же. Прежде. Но не сейчас. Он стремительно прошагал к выходу, зажимая рот рукой, страшась вдыхать некогда желанное лекарство от жизни. Ни секунду не колеблясь Николь оставил позади эту неразумную, страшащуюся всего и вся часть себя в прошлом. Сбежав из немыслимой страны чудес, он… Он лишь вернулся ко все той же пустоте и непониманию. От воспоминания о душном, заполненном смрадом и опиумной сладостью помещении подташнивало. Голова раскалывалась от противоречивых мыслей, но все же молодой человек не отступал перед обещанным когда-то. Он не посмеет вернуться в ад, который контролирует тело призрачным удовольствием. Плата за него чрезвычайно высока и отказываться от приобретенной опоры Николь не смел. Майкл совсем как прежде доверял ему. Николь работал наравне с ним, пускай все еще не так эффективно, но прежде он не утруждал себя подобным делом, а теперь же, как и все отправлялся на рабочее место по утру, а вовсе не в бордель. Он и думать позабыл о доступной, продажной любви. Для чего прекрасные нимфы, если ни их вид, ни сладкие голоса, ни приятная гладкость кожи не заставляли вскипать кровь? Не стоит тревожить их, не стоит проходиться по едва зажившим сердечным ранам, не стоит тешиться ложью. Николь не получил ни единого ответа на письма, отправленные в поместье Фаррелла. Ни единого. И летние воспоминания все больше становились похожи на далекий, небывало сказочный и подробный сон. Рутина затягивала крепкий узел на шее, пасмурная погода не добавляла настроения и почти всегда Николь хмурился, глядел недовольно и почти зло. Поджимая губы, молодой человек разбирался с документами, возился с делами, которые поручал старший брат и учился новому у работников зала в игральном клубе. Впервые Николь не отдавал деньги в игре, а забирал, разучивая возможности карточной раздачи. Нехитрое, казалось, дело сбивало поначалу с толку, но при поддержке Майкла Николь смог разобраться в тонкостях дилера. Работа в шумном зале утомляла, и все больше молодой человек проводил с братом в кабинете. Незаметная близость с родным человеком расслабляла молодого человека и становилось не так тяжело проживать дни. — Май, извини, не мог бы ты сделать мне одолжение? — набравшись смелости Николь отложил перо и обратился к брату. Сомнение гложило его последние дни, но сидеть на месте становилось все тяжелее. — М-да… что такое? — Майкл, который также был занят разбором бумаг, смазано скользнул взглядом по исписанному размашистым почерком листу. — Могу ли я отлучиться ненадолго? — тихо попросил Николь. — Всего день или два, не больше, — выжидающе глядя на брата взмолился он. — К чему подобные вопросы? Я тебе не надзиратель, — удивленно отозвался Майкл. — Если причина твоего отъезда не… — Я понял, — счастливо закивал Николь, — не беспокойся, ничего подобного! Воодушевленный до одурения, до бабочек в животе, уже следующим утром наняв лучшую карету Николь отправился загород, к поместью Фаррелл. Перебирая сотню вариантов встречи, смущенно замирая, чувствуя, как на замерших щеках появляется стыдливый румянец, он гадал, какой же претворится в жизнь. Самое главное Николь хотел извиниться, искренне извиниться за то, что повел себя глупо и испуганно сбежал. Холодный ветер пробирал до костей даже в карете, что уж говорить о том, каково было сидящему на козлах извозчику. Но Николь лишь плотнее укутался в пальтишко и не обращал внимания на неудобства. За пару часов трясучки на дороге он успел и подремать, и бессмысленно поглядеть в окно — совершенно чужими казались глубоко осенние наполненные туманом пейзажи. Отсутствие буйной зелени портило приятный вид. Расползавшаяся серость и гнилое золото едва ли могли сравниться с тем приятным летним обликом природы, который некогда встречал Николь. Ему все еще помнились шикарные кроны, переливающиеся изумрудным цветом, трепещущие перед игривым ветром; солнечные лучи, лаской приходящиеся по земле, по полям полным трав и цветов; звучал в ушах щебет маленьких птичек. Лучшее лето из всех! Подъездная дорожка встретила пустотой, но оно и понятно — Николь не уведомил о своем прибытии. Он торопился вперед и едва смотрел по сторонам. С легкостью вбежав по ступеням ведущим ко входу в поместье, Николь вначале стукнул дверным молоточком, но не выдержав ворвался внутрь, едва сдерживая эмоции, и быстрым шагом направился вглубь дома. Холл встретил его привычным спокойствием и тишиной. Во всем поместье царила неподвижность, умиротворяющее тепло. Успевший подмерзнуть Николь повел плечами сбрасывая окоченение. Ничего не изменилось: висели картины на стенках, ковры устилали полы, легкий полумрак не пугал, а звал далее. — Мистер Волтз! Оклик остановил Николь, заставил развернуться и взглянуть на спешащего, но все же пытавшегося сохранять достоинство дворецкого. На его круглом лице значилось то самое надменно-грубое выражение, которое Николь помнил. Прошло время, но и оно не изменилось. — Здравствуйте! — засияв шагнул навстречу молодо человек. — Добрый день, мистер Волтз, — поджав губы проговорил дворецкий. — Разрешите поинтересоваться: в связи с чем вы прибыли в поместье? — Я хотел увидеться с милордом, — счастливо выдохнул Николь. Он смог. Он действительно приехал. Нервно теребя рукав пальто, мысленно пытаясь утихомирить разошедшееся сердце. Волнение поднялось в горле, но скорее от радости, чем от страха. Оставалось лишь прояснить отношения, объясниться, сказать правду, безо всяких увиливаний. Николь был готов к любому исходу, но он хотел принести извинения и поблагодарить. Поблагодарить за чувство той светлой, пускай и изначально смутной любви. Конечно же это любовь! Ничего другого! — Господин занят, мистер Волтз, — старательно натягивая улыбку процедил дворецкий. — Я быстро переговорю с мистером Фарреллом и только, — не видя явной проблемы попытался двинуться вперед Николь, но тучное тело дворецкого вновь преградило ему дорогу. — Повторяю, — грозно, холодно так, что Николь отшатнулся, глядя на мужчину с непониманием, — господин Фаррел занят, мистер Волтз и просил не беспокоить его. Он не распоряжался о принятии гостей, а уж тем более незваных. По вашему отъезду милорд предупредил что не желает видеть на пороге кого-либо постороннего, — вздернув нос сухо отчеканил слуга и принялся медленно наступать на нахмурившего брови Николь. — Уверен, не случится ничего ужасного, если я отвлеку мистера Фаррелла на несколько минут, — растерянно произнес Николь и механически отступил, не желая столкнуться с дворецким. — Дайте пройти! — Вы достаточно отняли времени у господина, мистер Волтз. С уверенностью могу сообщить, что ваше самодурство, черный эгоизм и заносчивость отравляют мистеру Фарреллу жизнь, — зло сузив глаза прошипел мужчина. — Ни он, ни кто-либо другой не нянька вам, не кормилица, будьте хоть сколько-то воспитаны и покиньте этот дом! — грозно и в высшей степени нахально бил словами дворецкий. Он с самого начала не был доволен тем, что чужак пришел в поместье и мешает спокойной, размеренной жизни Фаррелла. Для него не существовало иного дела, кроме как заботы о господине, который вырос буквально на глазах. Начиная с его раннего детства, первых самостоятельных шагов в семейном деле, а позднее и полное погружение в него, господин Фаррелл был осторожен, аккуратен и не позволял чужаку вторгаться в личное. Но стоило показаться на горизонте совершеннейшему наглеце — Николь Волтзу — показаться на горизонте, поселиться в гостевой спальне, как тут же все дороги перед ним оказались открыты. Излишняя снисходительность по отношению к этому отребью коробила, вызывала недовольство в само глубине души, но для господина Фаррелла не существовало никого, кроме него. И мелкие проказы, беззастенчивые наглые слова не были услышаны мистером Фарреллом. Но кто как не дворецкий держит ухо востро? Он видел червоточину в душе Николь Волтза. Видел его бешенство, недовольство, льющееся через край, едкую ревность. Зависимый от крепких, туманящих сознание веществ и алкоголя, не знающий о скромности, искренности и чести мальчишка не должен был становиться подопечным виконта. Одно его нахождение рядом кидало тень на репутацию. Целенаправленно откладывая письма, пришедшие от имени Николь, из лучших побуждений отправляя каждое из них обратно, дворецкий хотел уберечь хозяина. Если целью Волтза было уничтожить господина Фаррелла изнутри, то у него почти вышло сделать это. И только крепкий стержень не дал сорваться, подпустить тоскливую резь к сердцу. Как будто никто не видел того, как господин запирался в спальне или в рабочем кабинете. С раннего утра и до позднего вечера занятый делами он не обращал внимания на окружающую его реальность. Леди Лилиан еще несколько раз встречалась с мистером Фарреллом, но после передачи обговоренных пород лошадей не стала вновь связываться. Она ушла. Как и все остальные покинула господина. А ведь они подружились. Все вернулось к тому, что было последние годы: затворничество, одинокое существование, в котором только визиты милорда Альфреда хоть сколько-то разукрашивали серую, неуютную жизнь. Врываясь с новостями из столицы, со сплетнями полными домыслов и настоящей чернухи он заботился о добром друге, помогал выбираться из крепкой скорлупы, смешил и по-доброму донимал его. Этот мужчина не позволял погрузиться в большую черноту и одиночество чем уже есть, поддерживал по мере возможностей и вытаскивал за грань болезненного уныния. И у него действительно получалось! Господин Фаррелл не подпускал никого, кто мог бы стать важной частью его жизни, отрезал всякий раз пути сближения. У мистера Альфреда, бывшего рядом с юношеских годов, с трудом удалось отвоевать место рядом, уверить в том, что еще десятки лет будет изводить шутками и любимыми сплетнями. Своим безрассудством и своеволием, независимостью и свободой он положил начало долгой дружбе и не позволил усомниться в ней. А вот появление навязанного ни с того ни с сего подопечного стало изначально негативным событием. Но чем больше проходило времени, тем ярче сияла улыбка господина, и обитающие в поместье слуги радовались уже этому. Прежде конюшня могла простаивать неделями, прежде чем хозяин решится на прогулку, но с появлением нового жильца все изменилось — практически ежедневные прогулки верхом, сбор наборов для пикника. Еще никогда мистер Фаррелл не выбирался в город с большим энтузиазмом чем во время поездки в театр с Николь. И никто никогда не подумал бы, что хозяин лично будет ухаживать за кем-то во время болезни. — Вы не имеете права говорить что-либо в мой адрес, — гневно сверкнув глазами рыкнул Николь. — Думайте что хотите, делайте что хотите, но я не позволю разбередить раны господина. Вы — всего лишь гадкий мальчишка, отравляющий его жизнь! — тыча пальцем в грудь обвинительно зашипел дворецкий. — Этот дом не рад вам и впредь прошу не появляться на пороге! С силой вытолкнув Николь, дворецкий громко захлопнул дверь. И в раз осеннее золото сделалось скуднее, небо и тучные облака на нем серее, а солнце спряталось, показывая недовольство. Не существовало ни единого ответа на вопрос почему Николь продолжал стоять, бессмысленно глядя на вход даже не попытавшись отыскать другого пути, не настояв на своем. — Всего лишь гадкий мальчишка… «Гадкий мальчишка!» Сколько Николь ни стучал дверь не открылась. Как бы он ни пытался попасть внутрь — ничего не вышло. Опустошенно оглянувшись, не зная как поступить Николь отступил. Обратная дорога в город заняла куда меньше времени. Проспав всю дорогу, вжавшись в угол на сиденьях, Николь уже поздней ночью прибыл домой и пожалел, что некогда добровольно извел весь запас алкоголя. У него не осталось даже самого плохенького виски. Боль тисками сжимала все внутри, крошила надежду едва-едва начавшую прорастать внутри. Бессмысленно думать, словно совершенную ошибку возможно запросто исправить без каких-либо последствий. Бессмысленно думать, что, однажды отказавшись от того, что предлагали буквально на блюдечке с голубой каемочкой, вновь удастся заслужить этого же. Николь в самом деле получил лишь то, что сотворил собственными руками. Переходя из гостиной в спальни, роясь в местах, где прежде хранил лекарства, справляющиеся с самой его сильной болью — болью в груди — Николь пытался найти хоть что-то, но ничего не было. Не осталось ни микстур в шкафчиках, ни скромной бутылочки алкоголя, ни хотя бы щепоточки курительной смеси на крайний случай. Николь вычистил каждый уголок в надежде, что никогда больше не возжелает легкого, увлекающего в небытие успокоения. И вот он итог, в очередной раз не способен справиться с кошмарами и разбитым вдребезги сердцем. Ураганов пронесшись по спальне Николь небрежно накинул пальто и направился в клуб к брату. Выловив первый попавшийся кэб бросил извозчику деньги, назвал адрес. В мыслях только и билось омерзительное «гадкий мальчишка». Но Николь медленно считал про себя, глядел в заляпанное грязью окно и глушил ненужные, тошнотворные слова. «Брат — он должен помочь. Он может. Он всегда помогал.» Серые улицы мелькнули мутной кляксой, подбирающийся вечер раззявил пасть и выбравшись из кэба, Николь торопливо, прячась от редких, но все же обжигающих взглядов вбежал в клуб, взлетел на второй этаж пробежав мимо охнувшего от неожиданности Джона. Секретарь оглянуться не успел как Николь преодолел лестницу. Замерев у двери в рабочий кабинет, Николь постарался успокоиться, взять себя в руки. Невольно услышав голоса, он прислушался. — Надеюсь, что вскоре у тебя появится свободное время. Не перетруждайся, Майкл, — из кабинета тут же выпорхнул сияющий улыбкой молодой человек. Увидев того, кто некогда представлялся ангелом, единственным спасителем от кровоточащих ран прошлого, Николь растерялся и в раз растерял половину той злости, что поднималась изнутри. Неловко глядя на Генри, подмечая его резкое напряжение, естественный страх, Николь не произнес ни слова. Опустив взгляд, он посторонился, пропустил Генри, а сам проскользнул к брату, тут же отгораживаясь от внешнего мира дверью. — Я так хочу выпить, — сходу начал Николь и пройдя грузно опустился в одно из кресел. — Пить и пить. Пить и пить. До тех пор, пока не… пока не… пока не подохну как дрянной пес в канаве. Захлебнуться в грязной воде, раствориться в ней и позабыть обо всем. — Ник?.. — Я опять поступил как дерьмо. — Ник? — повторил Майкл, взгляд его сделался жестким, а пальцы излишне крепко сдавили ручку. — Май, я так устал, — проведя ладонью по лицу изможденно выдохнул Николь. — Сил нет постоянно доказывать самому себе право на существование. Гляжу на всех и понимаю, что имею куда меньше прав на жизнь чем некоторые. Я ведь не чистенький, не правильный, не милосердный! Знаешь, я не хожу в церковь, потому что боюсь, что прихожане, едва завидев сразу поймут, что я болен изнутри. С тех пор как дядюшка помер, вот с тех пор и не хожу. — Ник, что произошло? — аккуратно спросил брат. Зная о способности Николь ввязываться в неприятности он постарался успокоиться и принять любое положение дел. В последний разы пришлось спасать Генри от наркотического передоза, который устроил ему Николь, а после браться еще и за него, вытаскивая из черт пойми какого по счету богадельни. — Я попытался извиниться, — сломлено, вымученно проговорил Николь. Очень тихо. Он сказал это настолько тихо, насколько мог. — Ездил к виконту Фарреллу. Мне горько признавать, но последняя наша беседа она… она обоим принесла боль, — отрывисто, взмахнув ладонью, словно стараясь поверить, что для него это ничего не значащий пустяк. — Я не хотел обижать виконта, но все же… И я сегодня лишь хотел извиниться и поблагодарить, но не смог. Но меня выставили! — Странно, — нахмурившись ответил Майкл очень серьезно глянув на брата. — Мистер Фаррелл высказывался о тебе в позитивном ключе и… я и подумать не мог, что он может… — Все письма, которые я отсылал, возвращались, — отвернувшись, невидящим взглядом глядя в стену продолжил Николь. — Появившись на пороге дома получил от ворот поворот от дворецкого. Можно сказать меня выкинули за шиворот как бродяжку. Мне не удалось добиться встречи с Роджерианом, — безмерная грусть проскользнула в голосе Николь и слезы до того хранимые в его сердце потекли из глаз. — Мне так жаль. Я так хотел его увидеть! Хватило бы всего пары слов, пары фраз! Я же!.. Я действительно хотел извиниться! Не способный пошевелиться, сжав челюсть, давя в горле противный комок, Николь лил слезы не зная, как заставить глупое сердце перестать чувствовать. И дрожащими руками хватаясь за пиджак подскочившего брата, утыкаясь в него, Николь надеялся, что жгучая, глухая боль в груди, в разы страшнее прежней преследующей годами пустоты. Нужно радоваться! Нужно радоваться тому, что человек, которого Николь хотел бы видеть счастливым, так спокойно отвернулся, смог позабыть и не возвращаться к прошлому. Но дыхание сбивало из-за ужасающей боли внутри, из-за боли, разрывающей на части. Чувствуя крепкие объятия, успокаивающие поглаживания по спине, плечам, Николь сделался маленьким мальчик, как прежде, и не стесняясь плакал. Дрожащими, скрючившимися пальцами хватаясь за чужое плечо Николь выл подобно раненому зверю, глотая слезы: — Почему опять, Май? Почему всякий раз? — Чш-ш, все хорошо, ну же, — отвечал старший брат и баюкал в своих крепких руках. — Забудь, забудь все. Не стоит оно того. Совсем как прежде, много лет назад, когда братья остались друг у друга и против всего мира. Сбежав из дома, из-под опеки дяди, они выживали на чистом упрямстве. Майкл всегда останется надежным старшим братом не способным спокойно смотреть на переживающего слабость младшего. Уберечь, не позволить новой беде оставить шрамы на его и без того искалеченной душе. Хватит того, что уже случилось. Хватит. — Хочу его увидеть, — жалобно стонал Николь. — Почему выгнал? Почему не прочел ни одного письма? Майкл не мог подобрать слов, не знал, что ответить. Путаясь в словах Ника, во всхлипах и стонах обрушившихся на его сердце подобно сотне острейших ножей. — Это все недоразумение, Ник. Все исправится. Обещаю, обещаю, — стискивая с каждым судорожным вздохом все крепче и крепче, — до тех пор, пока всхлипы не стихли Майкл не отпускал брата, а затем взял его покрасневшее, обезображенное горем лицо, всмотрелся в опухшие, еще день назад горевшие искрами счастья глаза. — Ник, не делай глупости, успокойся. Все будет хорошо. — Май… я… — Чтобы ни произошло твоей вины в этом нет. И оно не стоит твоих слез, — резче, чем хотелось бы перебил мужчина. — Поезжай домой и отдохни. Ты поспишь и все будет хорошо. Я попрошу Джона присмотреть за тобой. — Хорошо. Да, наверное, мне нужно немного времени. Приду в себя и вернусь, — сипло выдохнул Николь и часто-часто заморгал, не желая и дальше впустую лить слезы. — Май… Успокаивающие объятия брата, его тихие, полные доброты и сопереживания слова крошили те осколки, которые глубоко вошли под кожу и царапали изнутри.