Одна сплошная неловкость

      С одной стороны, у Йеннифэр было ощущение, что к этому все и шло; с другой стороны же ей казалось, что ничего из этого не должно было произойти — что это Лютик, как площадной мошенник, так запутал все быстрыми движениями кружевных рукавов, что и не догадаешься никогда, как именно ты проиграл.       Но — вот. Они лежат втроем, потные растрепанные и грязные, и переводят дыхание, глядя в потолок.       Поначалу Лютик, как и полагается шлюхе артисту его уровня, бегал из покоев Геральта в покои Йеннифэр, как преподаватель на пары в разные корпуса. Очень серьезно, с подушкой и другими скромными пожитками, он шагал по темным коридорам с этажа на этаж, чтобы всю ночь упорно доказывать, что никого у меня нет, кроме тебя, Геральт. Ты мой единственный, самый лучший и любимый.       А следующим вечером он сгребал свои вещи, говорил что-то вроде "у меня голова болит, я сегодня у себя переночую, не скучай" и твердым шагом двигался к Йеннифэр.       Так было, пока он не подхватил простуду. Во время простуды он наконец пожил в своей собственной комнате хоть немного — потому что теперь у него наконец болела голова, ломило все мышцы и пропал голос. Бумеранг судьбы, не иначе.       Йеннифэр и Геральт даже не сразу поняли, что он действительно занемог — оба как-то многозначительно переглянулись и безмолвно решили, что бард отсыпается в чужой комнате после ночи, полной клятв и громких заявлений.       И простуда, поразившая обычного человека в зимних горах, среди холодных стен и плохо работающих каминов, оказалась сильнее, чем должна была. Йеннифэр сварила ему жуткое и на вкус, и на запах зелье, но и после него он не сразу пришел в себя.       Геральт откопал на складе свечу из воска, смешанного с лечебными травами, которую последний раз использовали, наверное, сотню лет назад; но он помнил, что та хорошо облегчает дыхание во время воспаления легких, поэтому принес ее и зажег.       — Это так мило, — растрогался Лютик. Шмыгнул бы для приличия, но лечение Йеннифэр первым делом избавило его от насморка. Бард не был уверен, что дело в компонентах, а не в убийственном душке. — Ты такой заботливый, Геральт.       Геральт хмыкнул и глянул на камин, проверяя, что эта старая бесполезная и кучу лет нечищенная развалина не потухла опять.       — Может, поспишь со мной? Я слышал о лечебных свойствах ведьмачьего…       "Он сейчас скажет "хера"? Какой стыд…"       —...присутствия.       Геральт как раз на это и рассчитывал. Он быстро разделся, но не залез под одеяло из шкур и простыней, а сел рядом. Положил руку на его плечо, кивнул в сторону и глухо приказал.       — Переворачивайся.       — Что, так сразу? — хохотнул бард, но со скрипом и вздохом приподнялся на локтях, чтобы начать лениво переворачиваться.       — Ты гад и хам, — выдохнул ведьмак с рыком и прикрыл глаза. — На животе легче дышится. И я сделаю тебе массаж. Мышцы перестанут болеть.       Лютик этого не ожидал. Он наивно и умиленно распахнул красные от болезни глаза, кажущиеся из-за этого еще более синими, и, черт бы его побрал, шокированно замер.       — А потом, раз уж ты даже еле дыша не можешь думать чем-то, кроме своего жуткого узла… — продолжил ведьмак грубо, чтобы сбить как-то этот излишне интимный и щемящий момент, но не успел закончить, как Лютик наклонил его к себе, ухватив за руки, и крепко поцеловал в губы.       От него все еще пахло болезнью и отвратительным лечебным зельем, но жест Геральт оценил. Чтобы не напрягать слишком сильно больного, он навис над ним, опираясь руками, и без напора аккуратно поцеловал в ответ.       Он все еще собирался сделать то, что обещал, чтобы Лютику легче дышалось.       У Геральта были исключительно эгоистичные намерения и ничего более.       Дверь распахнулась. Из коридора резко потянуло холодом и сыростью, которые бард так старательно (и безуспешно) из своего временного пристанища выгонял.       — Лютик, вторая порция…       Пауза.       — Я не помешаю?       Геральт взбесился с полоборота. Почему это происходит уже во второй раз, почему Йеннифэр, блять, не стыдно, и почему она никогда не утруждает себя тем, чтобы вежливо не мешать двум увлеченным друг другом альфе и омеге, он не знал; но и это не бесило его в первую очередь. В первую очередь его бесило, что это он должен останавливаться, а не она — уходить, поэтому он просто отказался отстраняться от Лютика, когда тот легко потянул его от себя. Вместо этого он поцеловал его с напором и страстью.       Если ей так уж хочется смотреть, подумал Геральт, то пусть смотрит, пока ей не станет некомфортно.       Их отношения с чародейкой были слишком натянутыми уже давно. Если не считать тот вечер, когда они заснули втроем в одной постели, потому что были слишком уставшими и жаждущими успокаивающей нежности, все катилось по наклонной с того момента, как он сказал ей "я тебя не простил". Йеннифэр, вместо того, чтобы вести себя приемлемо или хотя бы вежливо, или в самом деле пытаться заработать свое прощение после того как она похитила невинного ребенка, чтобы принести его в жертву безумной древней хтони, она стала вести себя отчужденно и высокомерно.       И стала регулярно поёбывать Лютика, который вдруг проникся к ней симпатией. Предатель.       Так что Геральт просто продолжил.       Йеннифэр осталась наблюдать.       Но не было такой оргии, которую чародейка не могла бы организовать для своего в ней участия, поэтому…       Поэтому — вот, они лежат втроем. Потные, растрепанные и грязные. Лютик свистит с хрипом на вдохах, пытаясь привести сердцебиение в порядок, но и свеча, и вторая порция лекарства ему помогают, так что он не жалуется. Наоборот — лежит с туповатой улыбкой на краю кровати, как сытый ленивый кот, и даже не тараторит никакой ереси.       (Потом он скажет, что его поставил на ноги хороший тройничок, а не какая-то там медицина.)       Постепенно это вошло в привычку. Напряжение между ведьмаком и чародейкой волшебным образом пропадало, когда Лютик был рядом, а потом вовсе сошло на нет.       — То есть, ты не шутила.       — А я шутница? — саркастично кинула Йеннифэр и убрала с лица мокрую прядь.       — Поверить не могу, что моя грязная порнуха — ни в коем случае не хочу принижать свой талант рассказчика, но будем честны — пользуется спросом в таком высоком образованном обществе, как общество чародеев.       — Ты удивишься, насколько оно успешно, — фыркнула она.       Геральт удивленно хмыкнул.       — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил бард, — что эти великолепные… магические женщины, которые могут получить буквально любую персону континента, выбирают провести вечер с эротическим рассказом?       — Представь себе, — Йеннифэр закатила глаза и перелегла на бок к нему лицом. — Да, иногда провести вечер с хорошим поревом и бокалом красного вина — намного приятнее, чем искать себе вариант на стороне. Я бы сказала, это даже полезно. Просто, спокойно и без обязательного вежливого разговора после секса.       — Я обязан почтить вниманием эту часть своей благодарной аудитории, — целеустремленно нахмурившись, Лютик встал и взял со стола чистый пергамент.       Геральт устало-устало вздохнул. Снова-здорово, блять.       Сначала это было забавно, Йеннифэр даже заколдовала Лютику перо, чтобы тот мог писать без чернильницы. Потом это было крайне уморительно — прямо после секса Лютик, едва приходя в себя, переворачивался на живот, подтягивал на подушку самопальный блокнот и перо и продолжал писать. Выяснилось, что в этот раз он пишет серию рассказов про омегу-магичку, у которой губы, сладкие, как фруктовый мед, глаза яркие, как летний закат, и вся она, разумеется, пахнет розами, лилиями, хризантемами и, куда без этого, сиренью.       — Она у тебя… плачет в каждой главе? — пробормотала Йеннифэр, заглянув в записи через его плечо, и, чтобы было удобнее читать, полулегла на него со спины, обхватив руками широкую грудь. — Почему она в каждой главе плачет?       — Ну… — Лютик пожевал кончик заколдованного пера, — понимаешь, она такая натура. Она тонко чувствует.       Йеннифэр громко фыркнула на это и покачала головой.       — Таких в магическом сообществе просто нет. Они все — ядовитые змеи.       Лютик повернул голову и мазнул губами по ее щеке, а потом очень искренне ответил:       — Ты не такая.       Геральт каркающе усмехнулся. Не потому, что Лютик сказал неправду — ведьмак знал, что Йеннифэр далеко не та ядовитая змея, которой пытается казаться.       (Она намного опаснее, разумеется.)       Геральт не сдержал иронию, потому что раньше Лютик бы не упустил возможности покрыть чародейку тремя слоями витиеватых оскорблений, а теперь… глядит открыто и ласково.       Какая красота.       — О, Лютик, — чародейка опасно оскалилась и поскребла острыми ноготками по его груди, а потом понизила голос до шепота и ответила. — Я намного хуже.       — Я понял, — Лютик вернулся к записям. — Ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя злой древней ведьмой, которая питается абортированными младенцами, лесным мхом и битым стеклом. Но лирическая героиня, она — понимаешь — не такая. Она искренняя, чистая и нежная.       — Она поэтому в каждой главе ебется с кем-то новым?       — Она искренне любит каждого, с кем делит постель, — высоко ответил Лютик, скосил на нее надменный взгляд и продолжил писать.       — И плачет в каждой главе.       — Слушай…       — В каждой главе, Лютик. Иногда — дважды.       — Йеннифэр, это небольшое художественное преувеличение. Еще я пишу, что ее запястья тонкие, как замерзшие ветки берез — и что теперь?       — Лютик, — серьезно продолжила чародейка. — Учитывая, что она здесь плачет дважды, а еще у нее течка — и ты не стесняешься описывать не очень реалистичное количество смазки, хотя, мне это даже нравится — омега бы умерла от обезвоживания. Сколько из нее уже вышло? Литра три?       — Вы столько знаете про водный баланс, — обиженно пробормотал Лютик и перевернул страницу.       Геральт сдерживался. Сдерживался. Сдерживался. Но не выдержал: расхохотался.       На самом деле, несмотря на все эти излишние преувеличения, чтиво Йеннифэр нравилось. И она была уверена, что когда эта серия рассказов выйдет в печать, она произведет фурор. Даже несмотря на то, что чародейка совершенно не могла ассоциировать себя с главной героиней, она иногда заглядывала в рукописи Лютика и не без удовольствия читала обновления.       Но потом Лютик слишком увлекся творчеством, и его привычка сразу после секса тянуться к письменным принадлежностям стала немного раздражать.       А потом, когда они с Геральтом сошлись в том, что это уже начинает становиться странным, эта привычка стала их бесить.       И секс очень скоро обрел оттенок соревнования "измотай барда, чтобы он, наконец, успокоился". Измотать барда оказалось чуть сложнее, чем должно было. Потому что нужно было находить ту тонкую грань, чтобы действительно не навредить организму обычного человека.       — Вы точно решили извести меня, — задыхаясь, прохрипел Лютик, положив руку на свою часто-часто вздымающуюся грудь. — Что-то мне нехорошо, — он закрыл глаза сгибом локтя и развалился на кровати.       Йеннифэр довольно и бесстыдно потянулась, легла рядом и кинула на Геральта хитрый взгляд.       Геральт был слаб на этот хитрый фиолетовый взгляд всегда. И все же, ответил он ей взглядом полным скептицизма — ему показалось, что они перестарались.       — Сработало, — проговорила чародейка без звука, одними губами.       Геральт приподнялся на локте и глянул на Лютика, который был сильно краснее обычного.       — Я тебе говорю, все в порядке, — все также беззвучно заверила она.       Геральт издал долгий задумчивый хмык.       — Перестарались, — беззвучно не согласился он. — Зря ты…       — Йеннифэр, — слабо позвал Лютик, когда немного справился с дыханием. — То, что ты сделала сегодня…       Йеннифэр сыто оскалилась и приготовилась слушать дифирамбы.       —...совершенно точно необходимо записать, — закончил свою мысль бард и перекатился на живот.       Йеннифэр злобно поджала губы и закрыла лицо рукой. Геральт лег обратно со вздохом.       Лютик открыл блокнот, взял перо. Четверть часа в комнате не было слышно ничего, кроме тяжелого дыхания и скрипа наконечника по бумаге.       Геральт плюнул на все, устроился поудобнее и начал проваливаться в приятный послеоргазменный сон.       — Я брала города, — прошептала чародейка ему на ухо, — одним взглядом. Я не собираюсь сдаваться.       Геральт нехотя открыл глаза. Он подумал, что не так уж и надо было отучать Лютика от его ужасной привычки. Ну пишет и пишет, он же поэт, рассказчик; наверное, такова судьба тех, кто делит с творческим человеком постель.       Йеннифэр же начала воспринимать это как бой, что, вообще-то, было ей свойственно. Но Геральт понятия не имел, что она собирается сделать.       Йеннифэр собрала свои волосы, чтобы они снова упали на ее плечи красивыми ровными волнами, легла как-то… немного стеснительно, что ли, пытаясь как будто показать свою уязвимость, и натянула на лицо такую мольбу, что Геральту стало не по себе.       Наконец, она открыла рот и не своим голосом позвала:       — Альфа…       Обычно уверенный голос стал высоким, просящим и тихим.       Геральт тут же растерял всю сонливость.       Это было странно.       Когда писал, Лютик обычно реагировал на зов так: он поворачивал голову в сторону зовущего, но глазами оставался на бумаге, и никогда не переставал строчить, пока слушал, что ему говорят. Сейчас же скрип пера остановился молниеносно; бард резко оторвался от своего занятия и прямо вылупился на чародейку. Повисла пауза.       Йеннифэр подтянула подушку к груди, а свободной рукой ткнула ведьмака, мол "смотри, смотри, что сейчас будет!"       — Альфа, — повторила она, и Лютик весь будто обратился во внимание, — мне нужна… туфля. Туфля лежит на кушетке. Она нужна мне… для моего гнезда.       Лютик тут же встал, прямо босыми ногами по холодному полу прошел к центру комнаты и осмотрелся.       Геральт сел.       Бард несколько раз обернулся, щуря глаза в темноту, и в конце концов просто медленно крутанулся вокруг своей оси, держа руки наготове, как собирался что-то хватать.       Дошло до него только через пару минут гробового молчания.       — Тут… У тебя в комнате нет кушетки, — растерянно начал он, а потом недоуменно продолжил: — И у тебя нет туфель. Какие туфли!? Мы в ледяном Каэр Морхене! — наконец, бард посмотрел на нее и возмущенно всплеснул руками. — И ты даже не гнездишься! — он махнул в ее сторону рукой. — Да и зачем нужна туфля для гнезда!?       — Не знаю, — легкомысленно отозвалась Йеннифэр и вытащила ногу из-под одеяла, чтобы глянуть на свою идеальную маленькую ступню. — Чтобы лежать в гнезде и выглядеть… красиво?       Геральт перевел на нее максимально скептический взгляд.       — Так нельзя делать! — громко продолжил Лютик. — Ты разве не знаешь: можно сказать альфе, что тебе для гнезда нужна кобра, а он даже не соблаговолит натянуть перчатку перед тем, как сунуть руку в совсем другое гнездо и вытащить тебе букет из ядовитых змей!?       — Знаю, — медленно и довольно согласилась Йеннифэр. — Но мне бы еще потребовался… знаешь, ковёр.       Лютик тут же посмотрел под ноги, ища ковер. Его там не оказалось.       — Снег?       Лютик посмотрел в окно, за которым снега было предостаточно, и даже подался в его сторону.       А потом нахмурился, показательно твердо вернулся к кровати и лег обратно. Также показательно он схватил перо со взмахом кисти и вернулся к записям. Правда, едва его перо коснулось бумаги, оно застыло: он забыл, что писал.       — Альфа…       — Йеннифэр, прекрати меня так называть, — просяще простонал Лютик и по-детски добавил: — Это не честно. Так нельзя делать.       — Мой альфа, мне так грустно без тебя, так холодно и одиноко, — чародейка стянула все одеяла, которые попались ей под руку, вокруг себя. — Альфа, ты так далеко…       Лютик повернул голову и моргнул на неё. Йеннифэр не была уверена, как это вообще возможно, но была уверена, что это и произошло.       — Альфа, иди ко мне.       Лютик побросал все свои письменные принадлежности. На его лице отражалась такая редкая абсолютная ярость, но он всё равно подвинулся к ней и крепко обхватил ее руками, уткнулся носом в ее волосы и даже закинул на нее бедро, придавливая к кровати.       Геральт продолжал просто шокированно наблюдать.       — Ты будешь защищать меня? — также высоко продолжила чародейка куда-то в его грудь.       — Конечно, буду, — тут же отозвался Лютик, а потом так сильно захлопнул рот, что зубы громко цокнули друг о друга.       — И как же ты будешь это делать, — Йеннифэр провела острыми ноготками по его спине, — если ты такой нежный? Мне нужна защита.       Геральт вмешался, потому что это все больше становилось издевательством и все меньше шуткой.       — Йен, действительно. Прекрати.       — Я знаю, — начал отвечать Лютик, — что я довольно бесполезный в этом вопросе, — он так сильно прижал ее к себе и вдавил в кровать, что это наверняка вызвало дискомфорт, но Йеннифэр не жаловалась. — Но…       Йеннифэр фыркнула и теперь уже впилась ноготками в его спину всерьез.       — Йен, — позвал Геральт. — Это не смешно.       — А по-моему уморительно, — отозвалась она, и ее голос был приглушен, потому что говорила она в прямом смысле откуда-то из-под Лютика.       — То, что я не могу тебя защитить, не значит, что я не хочу, — Лютик всхлипнул.       — Ну все, хватит, — рыкнул ведьмак. Лютик смотрел на него так потерянно и обреченно, что ведьмаку его действительно стало жалко.       — А по-моему, можно еще, — отозвалась Йеннифэр.       — Йеннифэр, — твердо начал Лютик, хотя его голос дрогнул, — ты отвратительная демоническая манипуляторша. Ты издеваешься над моими инстинктами, в то время как я ваши инстинкты против вас не использую.       — Так разве это против? Тебе не нравится меня обнимать? Тебе не нравится защищать меня своим телом? Своим широким, сильным, таким… — чародейка не была уверена, что может образовать прилагательное от слова "альфа", поэтому чуть зависла, но быстро выкрутилась, — таким идеальным для альфы телом? Чтобы защищать омегу?       — Ты даже не омега, — простонал Лютик.       — Это. Не. Смешно, — отчеканил Геральт, заметив, что глаза Лютика наполнились слезами. Вот чего он точно не хотел этим вечером, так это плачущего от своей никчемности альфу рядом с собой.       — Ладно, — уже нормальным голосом фыркнула Йеннифэр и легко оттолкнула Лютика. — Успокойся, я не всерьез.       — Ты, — Лютик злобно ткнул в нее пальцем, — переходишь всякие гра…       Йеннифэр умиленно покачала головой.       — Альфа…       Лютик заткнулся, отодвинулся от нее на самый край кровати, и носом залез в свой самопальный блокнот, старательно читая каждую строчку, чтобы вспомнить, о чем писал.       — Лютик, не воспринимай близко к сердцу, — наконец произнесла она. Геральт не был уверен, это была настоящая просьба или очередное издевательство, но на всякий случай накрыл ее плечо ладонью, прося прекратить этот фарс.       Лютик проигнорировал ее. Весь он стал излучать чистейшую, попросту концентрированную обиду.       — Лютик…       — Я, — грубо перебил Лютик, чего никогда себе раньше в сторону Йеннифэр не позволял, — никогда не давлю на вашу природу. Не рычу. Я вынужден просить найти в себе каплю сдержанности и в ответ проявить ко мне хотя бы половину уважения.       — Ты мог бы, — легко отозвалась чародейка. — В любом случае, это была просто мольба, которой ты можешь сопротивляться; у альф есть намного более могущественный инструмент. Тем более, ты реликт, Лютик. — бард неприязненно поморщился, но она продолжила: — У тебя наверняка есть и Голос.       — У меня его нет, — сухо ответил Лютик и перевернул страницу.       Йеннифэр обернулась и глянула на Геральта.       — У тебя его нет? — переспросила она у Лютика, хотя смотрела на ведьмака, будто вопрос был адресован ему.       — У него он есть, — ответил Геральт за него и поймал на себе удивленный взгляд Лютика.       — Нет, — медленно начал Лютик, — я им не обладаю.       — Он использует его в критических ситуациях иногда, — кивнул ведьмак.       Лютик пожевал губу.       — Ну, если вы о том, что я могу прикрикнуть на разбойников, добавив рыка в голос, чтобы они отвяли от честного артиста, то да. Это работает. Ну а как бы я иначе выживал на дороге двадцать лет!? Геральт не всегда был рядом, знаешь ли. У меня даже нет лошади. Но это не имеет ничего общего с тем, о чем пишут в книгах. Я просто… — бард махнул рукой, — кричу что-то вроде "нахуй пошли, придурки!" и…       — И? — заинтересованно подсказала Йеннифэр. — Бьешь их?       —...и убегаю, — промямлил Лютик. — Ну, если у меня гон, то я могу начать драться, но я так организовал свою жизнь, чтобы мне не приходилось.       — Я не об этом, — ведьмак нахмурился, не очень веря, что Лютик не знал этого о себе. — Однажды он приказал мне во время секса.       Глаза Йеннифэр загорелись интересом, она даже села.       — Я таким не занимаюсь, — пробормотал Лютик совсем неслышно.       — Это была стрессовая ситуация, — прямо обозначил Геральт.       — И что за стрессовая ситуация? — Йеннифэр задала наводящий вопрос, желая получить больше подробностей.       — Я ему чуть хер не оторвал. Я даже не сразу сообразил, что произошло, думал, это просто моя реакция во время течки, но — да. Тело застыло, мышцы начали сразу же исполнять приказ. Жуткая дичь.       — Я не знал, — прошептал Лютик. — Прости, я не знал.       Геральт отмахнулся и лег, наконец. Вроде, выяснения отношений кончились, а он просто хотел немного поспать.       Йеннифэр же не считала, что выяснения отношений кончились. Она потрепала Лютика по плечу, привлекая внимание, и, поймав его все еще немного сердитый взгляд, сказала прямо:       — Давай.       — Что?       — Сделай это. Мне интересно. Последний раз я слышала Голос сотню лет назад, наверное.       — Я не буду, — устало вздохнул Лютик и зажал переносицу пальцами.       — Ты идиот.       — Отвали, ведьма. С чего у тебя сегодня такой интерес к древности? Никто нигде и никогда не называет своих партнеров по их второму полу. И никто не использует Голос, это же… это просто устарело.       — Это не устарело, это вымерло, — поправила она. — С тех пор, как узел и Голос перестали быть гарантией зачатия, спасибо цивилизации, они перестали быть необходимыми для выживания. Даже у меня нет ни того, ни другого. Да и Геральт, хоть и омега, не делает гнезда и не мечтает родить десяток детей. Но ты, Лютик, реликт.       — Скажи честно, ты используешь это слово как оскорбление?       — Вместе с Голосом пропал и навык ему сопротивляться. Ты можешь просто… вести армии, если научишься им пользоваться, ты разве не понимаешь?       — Армию омег? — фыркнул Лютик. — Забросаем противника цветочным мылом и щипцами для кудрей? — Геральт, будучи омегой, который это слышал, саркастично дернул бровью, но промолчал. — Благодарю премного за заманчивое предложение, но вести за собой армию — не занятие для барда. Я… на подпевках в тылу, хорошо?       Йеннифэр тяжело вздохнула.       — Ладно, что ты хочешь взамен?       Лютик показательно отвернулся.       — Не вынуждай меня…       — Предательски манипулировать? — подсказал бард и зачеркнул что-то в своих записях, а потом продолжил, мелодично перекатывая каждый слог: — О, я бы ни в коем случае не стал бы вынуждать тебя делать это.       — Ты ходишь по чертовски тонкому льду, бард.       — Йеннифэр, ты не знаешь, что чувствует альфа, когда ты вертишь им так! — взорвался Лютик и сел.       — Я знаю! — чародейка повысила голос в ответ. — Ты забыл? Я всю жизнь живу, как альфа! — она прямо вытянула перед собой свои руки, на которых, вообще-то, все еще были руны, указывающие на пол носителя.       Лютик заткнулся. Тяжело дыша, он смотрел на ее руки, будто видел в первый раз. В последнее время чародейка была с ним такой нежной, страстной, но по-доброму хитрой, что он совсем забыл о ее обычном властно-едком поведении.       — Но… — несмело начал он и сглотнул.       — Мое тело, как и мое поведение, как и мои феромоны, меняются в зависимости от пола моего партнера. Я перестраиваюсь.       Лютик поднял на нее виноватый взгляд. Он знал, как работает тело гаммы — просто он встречал их настолько редко, и это были настолько короткие встречи, что он так ни разу за свою жизнь и не увидел смену их циклов своими глазами. Только вот Йеннифэр была абсолютной альфой в каждый момент, когда он ее встречал раньше. Значит, она предпочитала партнеров-омег? Лютик сложил два и два.       — Ты перестраиваешься из-за меня? — удивленно пробормотал он.       — Как будто я это контролирую, — огрызнулась Йеннифэр.       — Теперь всё ясно…       И странное поведение, и перепады настроения, и эта сегодняшняя манипуляция, скорее всего, были вызваны общим накаленным эмоциональным фоном.       Совсем не в тему и не к месту Лютик подумал, что ах как было бы хорошо, если бы пола было всего два.       Тело гаммы было предназначено для постоянных изменений, но нет такой психики, которая могла бы выдержать эти гормональные, физические и поведенческие качели легко. Не мудрено, что Йеннифэр предпочитала оставаться в рамках своего названного пола — это было проще.       А потом появился Лютик и стал почти каждый вечер вязать ее, спать в ее постели и признаваться в светлых чувствах. Еще и влияние Геральта, омеги, ослабло.       Всё логично.       Лютик обреченно провел руками по лицу и ссутулился. Ну вот как было бы хорошо, если бы пола было всего два…       — Значит, ты просто репетировала?       — Ты ходишь по охуенно тонкому льду.       — Я собираюсь провалиться в холодную воду, — отмахнулся бард. — Это запланировано. Йеннифэр, когда у тебя должна начаться течка?       Йеннифэр аж перекосило от одного слова.       — По твоему, у меня есть часы? — съязвила она.       — Ну… — Лютик неопределенно описал в воздухе несколько кругов. — Ты чувствуешь приближение, я подозреваю.       — Я в душе не ебу.       — Славно, — задушено пролепетал бард. — Значит, в любой момент. Я перетащу все одеяла и подушки в твою комнату…       — Зачем?       — Ну… — Лютик явно замялся. — Вдруг тебе в самом деле захочется гнездо?       Геральт так устал слушать их треп. Но не прокомментировать тоже не мог.       — Ты в самом деле реликт, — пробасил он. И его тон действительно подразумевал оскорбление.       — Я не заставляю, — взвился бард, — но что, если… если, понимаешь? Если ей захочется.       — Да я даже не знаю, как его делать, — честно призналась Йеннифэр, что было странно. Она редко говорила о чем-то, что не умеет, открыто.       — Я уверен, что Геральт даст тебе пару уроков.       — За всю свою жизнь я не сделал ни одного гнезда, — выдавил Геральт. — Ноль.       — Почему?       — Просто не хотел. Что это вообще за вопрос?       Лютик почесал затылок и неловко дернул плечом.       — Ну, я полагаю, это не главное. Плюс ко всему, не все омеги гнездятся в наше время, хотя, я встречал достаточно и тех, кто находит это приятным занятием. Но это действительно не так уж и важно.       Йеннифэр скрестила руки на груди, высокомерно подняла подбородок и ткнула ведьмака пяткой.       — А если мне захочется?       Геральт закрыл лицо рукой.       — Я видел достаточно гнезд, — пробормотал Лютик, — чтобы попробовать смастерить новое. Но я сомневаюсь в успехе…       — Решено, — твердо оборвала Йеннифэр и упала на кровать. — Ты построишь мне гнездо из… всей этой хуйни, а я решу, нравится мне или нет.       Лютик глупо проморгался, поняв, на что только что подписался, но смирился со своей участью. Лег рядом с ней, взял ее руку и целомудренно клюнул в ладонь.       — Я разрешаю тебе называть меня альфой, старая противная ведьма. Если это то, что тебе нужно.       — Я понятия не имею, что мне нужно! — грубо ответила она.       Лютик потерся о ее руку щекой, поцеловал татуированное запястье, лег на спину и тяжело вздохнул.       Повисла неудобная пауза.       — Как так вышло, — аккуратно начал Лютик, — что три взрослых, половозрелых, образованных человека понятия не имеют, как сделать такую простую вещь, как гнездо для омеги? Это буквально основа полового воспитания.       — Очень просто, — ответила Йеннифэр. — Ты потаскуха, Геральт из дисфункционального общества ведьмаков, а мне матку щипцами выдернули. Достаточный ответ?       Лютик так тяжело вздохнул, как вообще никогда не вздыхал. Ни Геральт так тяжело не вздыхал, когда возвращался с неудачной охоты, ни Йеннифэр, когда у нее не получалось особо сложное зелье. Лютик вздохнул чистейшим отчаянием.       Снова помолчали.       И снова Лютик подал голос.       — А Цири…       Геральт зажмурился. Он не знал еще, кем была Цири — ее второй пол еще не проявил себя — и ведьмак просто подозревал, что она, как и большая часть знати, просто поздний ребенок.       Но ответила Йеннифэр.       — Она бета. Обычная девушка-бета.       Геральт и Лютик синхронно облегченно застонали.       — Хоть одна хорошая новость сегодня, — прошептал Лютик. Получил тычок локтем под ребра от Йеннифэр, удивленно кашлянул, но сгреб ее поближе к груди и поцеловал в висок. — Но это не значит, что плохие кончились.       — Хм? — отозвался ведьмак.       Он всегда навострял уши, когда речь шла о плохих новостях, потому что так или иначе вся его жизнь была чередой плохих новостей.       — В начале весны у меня должен начаться гон. Это совсем скоро. Будем надеяться, что он не выпадет на течку Йеннифэр? Мы не знаем, когда она будет.       Геральт сжал зубы до скрипа.       Угораздило, блять.       Планы поменялись.       — Вы, оба, — отчеканил ведьмак. — Сожрете гору подавителей и будете вести себя как адекватные, блять, люди, — и продолжил еще злее: — Если вы не забыли, мы здесь не для ебли находимся.       — Геральт, — промурлыкала Йеннифэр и погладила его по груди. — Мы же не заставляем тебя составить нам компанию в этих нелегких делах, знаешь, мы справимся и сами…       — Цири, — перебил он еще более агрессивно, — нуждается в защите, обучении и внимании. Пока вы тут будете неделями кувыркаться, она будет одна. А я не смогу разорваться. Если вы забыли, — тут ведьмак уже рыкнул, — вы оба пометили меня. Я смогу дистанцироваться, но это будет отвлекать меня.       Йеннифэр настолько не нравился тон ведьмака, что она вся напряглась, как перед дракой или прыжком. Но Лютик успокаивающе гладил ее по животу, как будто прося… выслушать.       — Я думаю, — Лютик тяжело сглотнул, — что Геральт прав.       — Разумеется, я прав, — ведьмак хлопнул себя обеими ладонями по лицу. — Боги, блять, дайте мне сил.       Одну течку он еще мог бы выдержать, разумеется. Тем более, что она в основном ложилась на плечи Лютика. Но комбинация течки и гона была попросту опасной для участников — особенно для таких, как Йен и Лютик, у которых в голове только скорость, страсть и кураж. Геральту бы пришлось караулить, чтобы они пили достаточно воды и ели хоть что-нибудь. И чтобы не убили друг друга в процессе. Он не мог себе позволить этого. Как только Геральт начинал прикидывать по времени, ему становилось просто жутко — неделя до гона, когда альфа становится все агрессивнее, неделя во время гона, когда он превращается в безмозглый придаток к собственному члену, и неделя после, когда он постепенно приходит в норму. И то же самое с течками, только наоборот.       Естественный гон был совсем не тем же самым, что гон, вызванный чьей-то течкой. Это пик цикла, к которому организм готовился далеко не один месяц. Геральт корил себя на чем свет стоит за то, что когда-то пропустил такую важную информацию о цикле Лютика мимо ушей — сейчас-то он вспомнил, что тот ему говорил.       Но Геральт был полностью занят Цириллой, и позволял себе отвлечься только вечером на часок или полтора. И он совсем не думал ни о гоне Лютика, ни о перестройке Йеннифэр, ни о чем подобном. У него было много вещей, которые нужно было думать вместо этого. Даже вечерами, когда он отдыхал и слушал их едкие флиртующие перепалки, мыслями он улетал к тому как научить Цириллу лучше уворачиваться от меча, как помочь ей контролировать силу, как уберечь ее от войны и апокалипсиса, как…       — Я согласен, мы должны думать не только о себе, — обреченно, но примирительно выдохнул бард. — Геральт, я выпью все, что скажешь. И буду… эм… ответственным взрослым. Только не кипятись.       — Я не кипячусь! — взбесился ведьмак. — Я мыслю здраво, в отличие от вас!       Йеннифэр прикинула масштаб разногласий и пришла к выводу, что и ей стоит согласиться. Очень редко в ее жизни случались ситуации, где она приходила к такому выводу, но — обстоятельства действительно были гнетущими. Отвлечься от них ночью за закрытыми дверьми было приятно, но, все же…       Все же любой человек, который не был бетой, был вынужден планировать свою жизнь относительно своих циклов. Это было сковывающим обстоятельством, и чародейка подумала, что не против была бы родиться бетой. И жить спокойно. Увы…       Пока Лютик успокаивал ведьмака, перебравшись на его сторону постели, она уже мысленно составляла список ингредиентов для подавителей.       В конце концов, ей даже стало неловко от того, что совсем недавно она вела себя так легкомысленно. А она всю жизнь позиционировала себя, старалась быть и, в целом, являлась человеком исключительной выдержки. Её спасал только ее ум, трезвость и привычка мыслить стратегически.       Эссенция из цветков адамовой головы, полынь, порошок известняка, три зубчика чеснока…       Неловко. Йеннифэр не помнила, когда вообще в своей жизни испытывала неловкость — но вот, она здесь. И если с тем, как неловко быть альфой, она уже справилась; с тем, как неловко быть гаммой, она еще не умела жить.       Жизнь гаммы, оказывается, тоже была одной сплошной неловкостью.