Одна сплошная неловкость

      Каждый день в Каэр Морхене был похож на предыдущий для Лютика. Он просыпался позже всех, по возможности приводил себя в порядок (возможностей было мало, но он старался), находил какой-нибудь перекус (запасы ведьмаков были внушительные, но они были однообразные — что имело смысл, потому что практичность была приоритетом, и все же, Лютик этому был не рад), а потом докапывался до кого-нибудь. Либо до занятых бытовыми делами ведьмаков, либо до мрачно наблюдающего за горизонтом Весемира, либо до Йеннифэр, либо до Геральта. В зависимости от того, чему сегодня был посвящен день Цири, он докапывался и до нее со своими песнями-плясками, желая разбавить будни принцессы чем-то веселым. В большей части случаев он получал от ворот поворот. И если даже поглазеть было не на что, Лютик втихую бродил по замку.       Геральт запрещал ему лазать по развалинам, но Геральт вообще много чего ему запрещал, и если бы Лютик его слушал…       И вечером он получал порцию своего внимания, после чего засыпал. И день повторялся.       Лютик вылез на крышу, чуть не был сбит порывом ледяного ветра, но успешно ухватился за трубу камина. Присел, наслаждаясь видом, отряхнул руки друг о друга и достал из кармана чистый пергамент, перехватил пальцами перо, которое теперь постоянно носил за ухом, и глубоко вдохнул морозный воздух. Одной из вещей, которые помогали ему не сходить с ума, был факт приближения весны. И о ее приближении его собственный организм его оповестил этим утром. Потом Лютик оповестил об этом Йеннифэр. Йеннифэр оповестила Геральта о том, что Цири сегодня на его попечении, и ушла в лабораторию, чтобы смешать подавитель гона.       Откуда-то из внутреннего двора донеслись стальные удары и громкие возгласы. Лютик удивленно прислушался: Цири тренировали с деревянными мечами, значит, это была тренировка ведьмаков?       Он быстро собрался и двинулся к противоположному краю крыши, хватаясь за все, что попадалось под руку. Он глянул вниз — чуть не оступился, потому что было высоковато и у него тут же закружилась голова — и сощурил глаза вдаль.       Три маленькие фигуры, быстро передвигающиеся по снегу. Самая маленькая точно Цири — две побольше, скорее всего, ведьмаки.       Лютику уже надоело глазеть на тренировки. Но тут, кажется, было что-то новенькое, так что он вернулся и начал спускаться на этаж по той же упавшей стене, что и залез наверх.       Когда он, наконец, добрался до внутреннего двора, бой был в самом разгаре.       Сегодня Цири действительно тренировалась с настоящим оружием, а вот оба ведьмака — Геральт и Ламберт — кружили вокруг нее с деревянными. Снег скрипел под подошвами, но бард максимально тихо прошел к поваленному дереву, на котором тут же и расположился.       — Я запретил тебе лазать по заброшенным частям замка, — даже не повернув в сторону Лютика голову, пробасил Геральт.       — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — мелодично ответил бард.       — Он наверное не в курсе, как хоронят в Каэр Морхене, — оскалился Ламберт и сделал выпад в сторону Цири. Цири ловко увернулась.       — И как же? — бард не глядя вытащил из кармана пергамент и приготовил перо.       — Трупы мы отдаем на съедение волкам. Они привыкли к человечине.       Лютик тяжело громко сглотнул… но записал.       — Я приму… к сведению, — пролепетал Лютик.       Перерыв объявил Геральт. Цири, будучи самым сложным ребенком континента, упиралась, но и ей пришлось сдаться под напором названного отца.       Лютик отметил, что из Геральта получается хороший родитель. Подумал про инстинкты омеги… но сам себя мысленно шлепнул. Геральт и Йеннифэр теперь постоянно дразнили его тем, что он реликт. И если Лютик выдавал какое-то стереотипное высказывание, стебались на ним что есть сил.       Но с другой стороны… а что это, если не омежий инстинкт? Свойства личности Геральта не оставляли пространства для воображения. Он был грубым, расчетливым, нелюдимым и нетерпеливым. А потом где-то рядом появлялась Цири, и вот он и улыбается, и нежничает, и уговаривает ее отдохнуть? Вот что это, если не влияние омеги внутри него?       Если бы Геральт изначально был более приятным человеком, Лютик бы еще подумал. Но тут факты говорили сами за себя.       — Что пишешь? — звонко поинтересовалась самая пугающая подростка в истории.       Лютик повернул пергамент в ее сторону.       — Это твоя порнушка?       Лютик завис, челюсть позорно отвисла. Он растерянно глянул на охуевшего Геральта, а потом перевел взгляд на свой самопальный блокнот. Где сегодня были стихи про последние заморозки перед солнечной весной.       — Цирилла… — начал Лютик и подавился слюной. Закашлялся и начал яростно стучать себя по груди. Ласточка же невинно и спокойно глядела на него. Наконец, бард справился с собой: — Сегодня у меня день поэзии.       — Порнуху нельзя писать в стихах?       Лютик был мастером слова. Но тут он вдруг ни одного не нашел. Очень сильно захотел сбежать. Но бежать было не к месту.       — О-откуда ты вообще взяла это?       Цири не стала раскрывать свои источники, разумеется. Но то, как она быстро стрельнула глазами в сторону Ламберта, выдало ее с потрохами. Ламберт невозмутимо набивал мешок сеном. Реквизит готовит, не доебаться.       Цири пожала плечами.       Лютик очень попытался объяснить ей, что… но что он попытался объяснить ей, он и сам не осознал.       — Видишь ли, искусство бывает разным. Искусство слова тоже. Но сегодня мои музы спели мне о красоте природы вокруг, ты только посмотри на эти снежные вершины…? — бард невнятно махнул пером вокруг, — эм-м. То есть, на лес, горы-то с другой стороны…       "Сам-то понял, что пизданул?" — мысленно рявкнул на себя Лютик.       Уровень стресса подскочил. Он тут же почувствовал, что против воли начинает звереть от неловкости.       — Слышишь голоса, которых нет? — подлил масла в огонь Ламберт и пнул свой мешок с сеном, проверяя его готовность.       — Ламберт, отвянь, — отмахнулся Лютик, держа себя в руках.       Обычно он бы начал лекцию о средствах выразительности, и о том, что такое музы в понимании творческого человека. Но сейчас он был слишком раздражен.       — С другой стороны, что остается трубадуру без балалайки, кроме как шизануться, — выдал рыжий ведьмак и усмехнулся.       Шутка была неплоха, вообще-то. Обычно Лютик бы грустно посмеялся в ответ, потому что в целом с высказыванием он был согласен. И вообще, Ламберт был единственным из ведьмаков, у которого были хотя бы зачатки чувства юмора — за это Лютик его, как минимум, уважал. Выбор лексики, подходящей ситуации, оценил даже внутренний преподаватель Оксенфурта.       — Ламберт, иди нахуй, — рявкнуло… что-то другое изнутри Лютика. Он шокированно медленно закрыл рот ладонью.       Братьев Геральта он старался не бесить. Доставал от скуки — да. Но не бесил. Как не стал бы бесить любой здравомыслящий человек кого-то, в десять раз по силе его превосходящего, будучи на много миль окруженный необитаемым зимним лесом. В котором водились волки, привыкшие к человечине.       Но Лютик был Альфой. И это было огромной проблемой.       Свою жизнь Лютик устроил так, чтобы его гон не был опасен ни для него, ни для окружающих. Традиционно он проводил его в Оксенфурте: запасался едой на пару недель, находил себе партнера — или двух, потому что темперамент у него был хоть куда — и запирал все двери.       Однажды он во время гона был вынужден выйти на рынок за продуктами, а вернулся в свои покои только на следующий день.       С вывихнутой челюстью и сбитыми в кровь костяшками.       Но это было во время гона. Лютик с ужасом понял, что в этом году его цикл, кажется, сбился. Не удивительно — такое количество стресса для обычного человека не могло пройти бесследно. То, что пик его цикла настиг его слишком рано и неожиданно, было в целом предсказуемо, но Лютик все равно его не предсказал. Да и как это сделать!?       — Что ты сказал? — тихо рыкнул рыжий ведьмак.       Лютик вскочил.       — Я сказал, чтобы ты шел нахуй, неотесанный ты кусок дерьма.       Повисла неловкая пауза. Ламберт не реагировал на рык — слава всем богам. Зато на рык среагировал сам Лютик.       Он развернулся и побежал.       В лабораторию. К Йеннифэр. Ему срочно нужен был чертов подавитель, пока его кто-нибудь не убил.       — Что это было вообще? — пробормотал Ламберт, слишком шокированный этим поворотом событий, чтобы продолжать злиться. Геральт просто покачал головой со вздохом и предложил вернуться к тренировке. ***       Лютик вбежал в лабораторию, но не рассчитал скорости и проехался по полу подошвами, чуть не врезался в стол.       — Йеннифэр!       — Я слышу тебя, — чародейка еле заметно дернула бровью.       — Срочно херачь мне эту бадягу, пока не произошло бардоубийство.       — Еще раз назовёшь искусство зельеварения "бадягой", и бардоубийство произойдет здесь, — невозмутимо ответила чародейка. А потом до ее носа долетел запах.       Лютик тяжело дышал, раздувая ноздри, и сжимал кулаки. Явно сдерживал себя от того, чтобы ответить ей грубо.       — Я думала, у нас в запасе еще несколько дней, — уже не так едко и с сомнением произнесла она.       — Я тоже так думал, — пророкотал Лютик с угрозой. Потом вписал сам себе оплеуху. — Извини, я стараюсь разговаривать нормально. Получается плохо.       Йеннифэр скептически его оглядела. Задержалась глазами на красной от шлепка щеке. Чего она еще не видела — так это альфу, бьющего самого себя во время гона.       — Успокойся. Что случилось?       — Я назвал Ламберта куском дерьма и послал его нахуй. Йеннифэр, бадяжь быстрее, умоляю. Мне нужно извиниться перед ним, но если я его увижу, блять, я обещаю, я вытру его рыжей шевелюрой пол главного зала, как шваброй. Слышишь? Я не в адеквате. У меня сбился цикл.       Йеннифэр кивнула на стол, и Лютик наконец обратил внимание на то, чем она занята. Характерный запах чеснока остудил его: именно так пах подавитель для альф, это было знакомо и обнадеживающе.       Лютик облегченно выдохнул и сдулся.       — Я могу уйти, чтобы не мешать? — пробормотал он стыдливо.       Йеннифэр обошла стол и приблизилась к Лютику.       — Ты уже меня отвлекаешь, — мелодично ответила чародейка, но как-то легко и флиртующе, поэтому как наезд Лютик это не воспринял. — В любом случае, теперь осталось только ждать, пока закипит. Процесс никак не ускорить.       Йеннифэр положила руку на его плечо, надеясь, что это немного успокоит его. Но в следующую секунду она была прижата к горячей груди и грубовато зацелована.       И подумала, что если им в любом случае придется ждать…       Лютик поднял ее, не отрываясь от ее губ, и посадил на стол. Прикусил нижнюю губу, громко судорожно выдохнул, когда руки чародейки залезли под его рубашку на животе, и почувствовал клыки.       Он резко отстранился от нее и закрыл рот рукой: почувствовал вкус крови на языке.       — Подрал? — совсем не привлекательно икнул Лютик. Звучало больше как "пофлал", но Йеннифэр уловила.       — Не успел, — успокоила она. — Иди сюда, я умею кое-что.       Лютик сначала сомневался, а потом наклонился обратно и доверчиво открыл рот с внушительными кровавыми клыками. Они точно шли его красивому лицу, но не шли глуповатому его выражению.       Чародейка надавила на его щеки, чтобы он раскрыл рот сильнее, и оттянула его верхнюю губу. Мазнула подушечкой большого пальца по верхнему ряду зубов. Лютик понял, что клыки изо рта… пропали.       — Ты удалила их? — пропищал он.       — Нет, боги, — Йеннифэр скептически нахмурилась. — Заставила вернуться в естественное положение. И всё.       Лютик поклацал зубами, облегченно застонал и уронил голову лбом на ее плечо.       — Скажи мне, почему я не начал трахаться с тобой лет десять-пятнадцать назад. Это же чудо чудесное!       — Эм, тогда ты сказал, что… — чародейка хохотнула, — точно бы не намазал маслицем этот бисквит, если память меня не подводит.       Лютик ударился лбом о ее плечо. Какой стыд. Это было пиздец как плохо, и еще хуже, что это было правдой; и Лютик вспомнил, каким ужасом было его пробуждение в тот день.       — А потом сказал, что должен уйти, потому что забыл свою кошку в печи, — продолжила стебаться Йеннифэр.       — Умоляю, забудь это.       — Ни за что!       — Я… кхм, — бард попытался как-то вывернуться из ситуации с наименьшими потерями: — Я бы намазал этот бисквит сейчас… —... но как всегда сделал еще хуже, — забудь, что я только что сказал. Убей меня, смерть будет милосерднее.       — Ни за что, — повторила она и объяснилась: — Твой рот без клыков умеет много хороших вещей.       Лютик уверенно кивнул, последний раз поцеловал ее в шею и резко опустился на колени.       Поднял одну юбку.       — Черт… не та.       Поднял вторую, поднял третью, с досадой рыча, и наконец добрался до цели.       — Зачем их так много?       — Чтобы ты помучался, — промурлыкала она.       Глухо охнула, когда Лютик притянул ее за бедра резко и сильно, укладывая их на свои плечи, и откинула голову назад, когда почувствовала горячий рот.       Стол качнулся.       Послышался металлический звук опрокинутого котла и ленивый жижистый плеск.       — Блять.       — Бл-ять.       Йеннифэр и Лютик стояли у серо-прозрачной лужи подавителя, которая стекала на пол со стола большими густыми каплями. Лютик глупо-растерянно пялился, Йеннифэр же хмурилась и терла ладонью лоб.       — Это был последний известняк… — прошептала она.       — Последний? — взвился Лютик. — Что значит последний? Что ты имеешь в виду!? Йеннифэр, что это значит?       — Ничего, — осадила она, чувствуя себя взрослым, который следит за истеричным ребенком. Что было недалеко от правды — Лютик был ее младше больше, чем в два раза. — Иди за Геральтом… Стой. Сиди тут. Ничего не трогай. Я сама схожу. Не… не паникуй!       — Я не паникую! — голос скакнул на фальцет. Лютик закрыл лицо руками и громко сокрушенно зарычал. ***       — Как это вообще произошло? — недовольно проворчал Геральт, идя по узкой лесной тропе. Он отодвигал низкие снежные ветви руками, придерживая их, чтобы те не шлепнули Лютика по лицу.       — Я качнул стол, — виновато отозвался Лютик из-за его спины, пригнулся вместо того, чтобы придержать ветку.       — Как ты качнул двадцатипудовый дубовый стол?       — Не с таким уж трудом, — пробормотал Лютик.       Геральт раздраженно прикрыл глаза. Иногда Лютик был настоящей проблемой.       Но чаще он был ёбаным стихийным бедствием.       — Тебе больше нельзя в лабораторию.       — Без проблем! — громко согласился Лютик. — Мне туда не особенно и хочется. Что там делать вообще? Склянки да связки сухоцветов. Сырость, темнота, куски монстров. Ничего интересного для порядочного артиста.       Геральт резко развернулся к нему. Весь его вид излучал концентрированную ярость.       — На этот раз я не шучу, — сквозь зубы пробасил ведьмак.       — Да когда я вообще пренебрегал твоими запретами? — с видом невинной оскорбленности удивился Лютик.       Геральт еще больше озверел. Но развернулся и продолжил шагать.       Запах Лютика ужасно отвлекал.       — Так куда мы идем? — как бы между делом пропел Лютик.       — Помолчи хоть минуту…       — Сам помолчи, мудак!       Геральт остановился и обернулся так резко, что засвистел воздух. Он ткнул пальцем в грудь Лютика — куда-то, где была его грудь под слоем меховой одежды — и открыл рот, чтобы обозначить свое негодование вслух.       Лютик закрыл свой рот обеими руками и посмотрел на него своими большими, полными влаги, виноватыми глазами. Геральт сдулся.       Отвернулся. И пошел в два раза быстрее.       — В реке камни известняка. Мы идем за ними.       Геральт взял Лютика с собой только для того, чтобы тот не нарвался на драку с его братьями. Такую драку он в прямом смысле мог не пережить, и ведьмак рассудил, что пока бард не наглотается подавителя, его надо держать к себе поближе. Но вот только Геральт тоже хотел его прибить теперь.       Очень сильно отвлекал такой манящий, давящий запах гона и нереализованное сексуальное влечение, им вызванное. Если бы Геральт просто утащил его к кровати, он сомневался, что вылез бы из нее раньше, чем через неделю: феромоны альфы делали Геральта тупым и беззаботным. А нужно было быть умным и начеку.       — О, так это же прекрасно! А я думал, что ты меня в лес утащил, чтобы скормить волкам, — хохотнул бард.       — Это опция.       — Грубо! Кроме шуток: а река разве не должна была замерзнуть?       — Должна была и замерзла.       — И как мы достанем известняк?       — Проломлю лед твоим лбом, — рыкнул Геральт.       — Своей задницей проломи, хам! О Мелитэле, прости меня, оно само. Я просто так сильно хочу тебя, что мне уже плохо. У меня крыша едет от возбуждения, я как подумаю о твоей заднице…       — Лютик.       — М?       — Пожалуйста.       Лютик заткнулся.       Полпути прошло в благословенной тишине.       Пока Лютик не ухватил Геральта за локоть и не заставил остановиться.       — Геральт, что это? — прошептал Лютик.       — Ты слышишь? — неверяще нахмурился Геральт.       — Все обостряется к гону, — пояснил он и опасливо заозирался. — Что это?       — Эта часть леса — территория зверей. Мы здесь чужаки. Не мешкай.       Они не успели пройти и десяти шагов, как Лютик встал, как вкопанный. Геральту тоже пришлось остановиться.       — Мы так никогда не дойдем. Хватит.       — Геральт, — дрожащим голосом заныл Лютик. — Что-то… бежит в нашу сторону. И воняет. Ты не слышишь?       — Лесной зверь бежит по своему лесу.       — Оно большое!       — Большой лесной зверь бежит по своему лесу. Ты придурок?       Геральт слышал кабана, разумеется, но уж кого он точно не боялся, так это чертового кабана.       — Если не будем задерживаться, мы просто уйдем быстрее, чем он добежит до нас, — призвав все свое терпение, пояснил ведьмак. — Хватит. Идем.       Лютик с силой сжал челюсти и кивнул. Но не сдвинулся с места, как будто его ноги приросли к земле. Геральт уже подумывал просто поволочь его дальше, но кабан был уже слишком близко и… что ж. Обед?       Обычно Лютик реагировал на появление диких животных и других тварей более мягко: либо пугался, прятался за спиной ведьмака и становился тих, либо бежал. Но сейчас он стоял и смотрел на дикого кабана с темной древней яростью, а не с испугом.       — Ты ебаное недоразумение, — вздохнул Геральт и утянул его за свою спину. Медленно вытащил меч из ножен и пригнулся, считая вдохи до идеального момента атаки.       Кабан очень разумно воспринял это как конфронтацию. В мыслях Геральт пошутил, что у кабана сейчас интеллект выше, чем у омеги и альфы вместе взятых. Зверь пригнулся к земле и тяжело угрожающе зафыркал.       — С дороги! Блять, я.. Я обещаю, пока я тебя не захуярил! Я твою шкуру повешу над своим рабочим столом в университете, если ты сейчас же не съебешься в ужасе! Только попробуй еще раз невежливо фыркнуть и я…       "Надо же, — отстраненно подумал Геральт, — Голос прорезался. И он работает на диких зверей. Ляпота, курва."       Грустно ведьмак наблюдал за улепетывающим кабаном. Коричневые копытца вспенили хрустящий снег и подняли целое облако.       — Хорошее было бы жаркое.       Лютик тяжело дышал, обеими руками держась за локоть ведьмака.       — Я могу его догнать… — слабо пролепетал Лютик, сам в шоке от своей реакции.       — Я не сомневаюсь, — мрачно хмыкнул ведьмак. — Стой! Блять, стой. Вот и стой на месте и не двигайся. Идиот. Боги, дайте мне сил… ***       Прозрачный хрустальный лед блестел на белом зимнем солнце, за спиной — бескрайний лес, перед глазами — высокие серые горы со снежными вершинами. Лютик завис, пытаясь выдавить из себя хоть одно слово для описания, но изо рта вырывались только облачка пара.       Геральт буднично огляделся, спустился к берегу реки и на мелководье постучал сапогом по льду. Довольно хмыкнул, расчистил от снега небольшой участок. Потом сапогом же начал вскапывать снег на берегу.       — Так не бывает, — прошептал Лютик, съедая глазами вид. — Так разве бывает наяву?       — Нет, я убил тебя по дороге, — проворчал ведьмак, поднял отшлифованный водой овальный серый камень, деловито взвесил в руке, дернул краешком губы и взял другой. Взвесил.       Лютик спустился к нему несколькими неловкими полупрыжками и тоже зачем-то поковырялся сапогом в снегу, хотя не очень понимал, что делает. Тоже поднял камень, постарался выглядеть очень деловито, пока взвешивал его в руке.       — Хороший. Дай сюда.       Лютик без задней мысли протянул ему камень. Геральт довольно изогнул губы, резко вдохнул, замахнулся и со всего своего немаленького роста ударил им по льду, присев в конце движения на одно колено.       Лютик запоздало ахнул и отшатнулся. Скрип трещин на льду прокатился по воздуху, звук удара отразился от гор. Удар был… неслабым.       — На одно мгновение я решил, что ты сейчас огреешь им меня, — задохнувшись на первом же слоге, пробормотал Лютик.       — Это опция, — почти весело оскалился Геральт и ударил еще раз.       На третий удар лед поддался.       Лютик тихо откашлялся.       Геральт отступил, чтобы не намочить сапоги, кинул камень на землю, поправил перчатку на запястье и запустил руку в воду. Зачерпнул на дне и вытащил целую горсть белых камней.       — Выглядит, как чудо, — прошептал Лютик.       — Выглядит, как твой шанс дожить до весны, — хмыкнул ведьмак, достал из-за пазухи небольшой мешок и начал набивать его мокрыми ледяными камнями. Когда задача была выполнена, Геральт взвесил мешок, завязал его и закинул на плечо. Потом поднял взгляд на Лютика, чтобы сказать ему, что они уходят.       — Знаешь, — хрипло начал Лютик, когда поймал его взгляд. — То, как ты разломил лед голыми руками…       — Камнем. Я разломил его камнем, — осадил ведьмак и начал подниматься по склону берега обратно. Он знал этот тон, но он не был намерен трахаться на снегу. Ну нет. Температура воздуха была такая, что кипяток превращался в иней, и даже будучи не привередливым в выборе места для отдыха, он был уверен, что имел хоть какие-то границы.       Лютик шустро двинулся за ним, продолжая расписывать, как красиво разметались его волосы, какая у него была красивая улыбка и как, должно быть, играли мышцы под одеждой. И как он хотел бы ее с него снять.       — Лютик. У тебя гон. Включи мозги. Мороз.       Подействовало: бард замолк и легко постучал себя холодными ладонями по щекам.       — Я себя плохо контролирую, извини, — пробормотал Лютик, но Геральт легко учуял горячий запах злости альфы. — Знал бы ты, как это тяжело на самом деле. Я зол буквально на всё, мне жарко, и мне показалось, или я использовал Голос? На безобидное дикое животное, которое, вообще-то, было у себя дома? Какой стыд… Эти места явно не для меня. Все это отчуждение от цивилизации, отсутствие удобств, опасности — они делают из меня зверя.       Безобидной Геральт бы назвал эту хрюкающую махину с натяжкой, но мысль он понял.       — Есть причины, по которой в ведьмаки не брали альф, — скупо озвучил Геральт после паузы.       — То есть среди ведьмаков только беты и омеги?       — Как наиболее стабильные и адекватные представители. Да.       — Ты хочешь сказать, что я нестабилен и неадекватен?       — Твой гон справляется с этим и без меня, — совсем по-доброму хмыкнул Геральт, а потом стянул с плеча мешок с камнями и кинул Лютику. — Неси, глава стаи. Физическая нагрузка поможет остыть.       — Фу, как старомодно, — поморщился бард, поймал мешок и забросил на спину. — Глава стаи… Звучит-то как. Откуда ты это взял вообще? …О, хоть одно слово про реликт, Геральт, и я… ***       К темным ледяным коридорам замка Лютик уже привык, по крайней мере настолько, насколько к этому вообще можно было привыкнуть. Но он был уверен, что раньше не замечал, как мало отличалась их температура от температуры снаружи. Обитаемые помещения замка были худо-бедно натоплены, некоторые были натоплены даже неплохо — как, например, главный зал и кухня. Но вот в коридорах разве что снег не лежал, хотя, иногда в углах и под потолком мог скопиться иней.       Несмотря на все это, барду не было холодно. Ему было даже жарко, — всё еще — а перед глазами плыло, как будто он ходил не за известняком, а за горячительными напитками. В реальность из этого красно-розового марева его выбил звук быстрого бега по коридору, отражающийся эхом от всех стен.       Он инстинктивно потянул руку к Геральту.       — На этот раз это не кабан, — устало проворчал ведьмак.       — Спасибо, я догадался, — Лютик скривился. — А кто?       — А кто, по-твоему, может бегать по Каэр Морхену? Весемир?       Лютик вытянул губы трубочкой и прислушался. Если судить по частоте и легкости звука…       Цири чуть не занесло на повороте, но она ловко перенесла вес и вылетела прямо на них.       Лютик благоразумно уступил дорогу.       Геральт молниеносно выставил руки и поймал бегущую Цириллу на лету. Он не успел открыть рот, чтобы спросить, что происходит, как девочка вывернулась из его рук, крутанувшись на его предплечье как на потолочной балке, толкнулась ногами и понеслась дальше.       — А… — начал Лютик, глядя ей вслед.       — Цири! — громыхнул Геральт и унесся за ней.       Глупо моргая им вслед, бард подумал, что ведьмак вполне мог остановить ее сильнее, или, по крайней мере, хватануть за ногу, чтобы она перестала бежать.       — Посмотрите, какой нежный стал, — пробормотал он и скептически приподнял бровь. — Расшибиться мне насмерть, если это не инстинкт ом…       Его бесцельный диалог с самим собой прервал звук следующего коридорного бегуна. Из-за поворота выскочил Ламберт, раздраженный и запыхавшийся, и тут же (очень неуважительно по скромному мнению барда) ткнул в его сторону пальцем.       — Мелкая здесь была?       Лютик поджал губы. Где-то внутри здравый смысл боролся с желанием отгрызть рыжую голову. И сейчас, отупленный гоном, Лютик никак не мог вспомнить, за что.       — А если не было? — максимально противной интонацией отозвался Лютик.       — Она у меня! — Геральт, забросив ласточку на плечо, уже шел обратно, но Лютик его не услышал.       Ламберт, которому в хуй не уперлось, чтобы с ним кто-то так грубо разговаривал, тоже предпочел не услышать.       — Ты нарываешься, певун?       — Слушай сюда… ***       К сожалению, при пробуждении Лютик все прекрасно помнил. И, главное, он помнил, что было перед тем, как глаза заволокла красная пелена, после которой упал черный занавес.       В сложившейся ситуации бард пришел к выводу, что если не хватает хотя бы одной конечности — это уже везение. Если не хватает двух — в принципе, пронесло. И если он весь сейчас — это доживающая свои последние секунды ободранная черепушка — то это справедливо.       — Я слышу его мысли, он проснулся.       Лютик представил себе шелк глубочайшего фиолетового цвета, россыпь изумрудов и копну черных волос, завитых в упругие кольца. Вспомнил нежную кожу, острые ногти и тихий самодовольный смех. Коснется ли он ее хоть еще раз?       — И что он?       — Драматизирует. Что же еще?       Лютик распахнул глаза, хоть и не увидел ничего, кроме размытых темных пятен; быстро переключился на то, чтобы как-нибудь выкинуть ведьму из своей головы. Были у него кое-какие наработки…       — Неблагодарная ты дрянь, Лютик.       — Здравствуй, Йеннифэр. Не почтишь мужчину в годах каплей личного пространства? — прокаркал Лютик, еле выдавливая слова.       По носу что-то щелкнуло, но Лютик не нашел сил даже отвернуться.       — Молю, скажите мне, что я дрался как альфа, и стыд за всё это будет по крайней мере притуплён отвагой. В чем я сомневаюсь. И все же мне не хотелось бы положить такой груз позора на своих будущих и никогда не рожденных отпрысков — полез на ведьмака будучи в гоне и с голыми руками. Это анекдот…       — Ты хоть слово поняла? — тихий стальной бас.       — Нет, — легкое мелодичное меццо-сопрано с оттенком серебряных звёзд.       — Мне кажется, там что-то про отпрысков, — звонкий девичий сарказм.       Лютик простонал и попытался почувствовать свой язык, но безуспешно. Сознание снова ускользало, картинка перед глазами так и не прояснилась. Он собрал последние крохи сил и выдавил по буквам:       — Что. Произошло?       — Г-хм-м-м.       — Если кратко…       — Можно я расскажу? Я расскажу.       На грудь приземлилось что-то тяжелое, как железное ядро. Методом легкой индукции Лютик сделал вывод, что это был кулак Цириллы.       — Нет. Цири, не могла бы ты…       — Не могла бы!       — Если кратко, — громче повторила Йеннифэр и все тут же замолчали. — Ты сказал Ламберту, чтобы он разбился об стену. И использовал Голос, наличие которого у себя так честно отрицал.       — А он? — простонал Лютик, получилось что-то больше похожее на “а-о”.       — Разбился. А потом разбил тебя.       — М-м-м, — бард закрыл глаза.       — Это еще не всё. Ты полез… в рукопашную? Так вы говорите?       — А руки остались?       — Ни слова не поняла. Руки? Остались ли руки? Руки остались. Это еще не всё. В процессе принятия возмездия…       — Она научилась говорить поэтично, — озвучил Лютик, но его никто не понял.       — Ты послал его на хуй. Снова Голосом. Тут уже пришлось вмешаться мне, потому что… Не уверена, что должна объяснять, почему этого никак нельзя было допустить.       — А раньше ты не могла вмешаться? Я же невменяемый! — от возмущения слова даже прозвучали членораздельно.       — Всё случилось быстро, — скупо озвучил ведьмак, подводя таким образом черту в рассказе.       — Да, — подтвердила чародейка.       — Ты разбил ему нос! — вмешалась Цири так радостно, будто говорит о чем-то действительно веселом, а не о самом большом позоре в жизни простого барда. — Кто тебя вообще научил разбивать носы?       — Г-р-л-т.       — Цири, — осадила чародейка. Снова стало тихо. — Не отвлекайся.       — О-т ч-го?       — Мы тебя подлатаем. Благодари всех богов, которых знаешь. И ты останешься мне должен.       Легкое прикосновение холодных пальцев ко лбу принесло ясность взгляду и устранило гудящую пульсирующую боль в ушах. Лютик наконец смог оглядеться: он понял, что находится в лаборатории. И лежит на том же самом столе, на который ведьмаки обычно приносили останки особенно интересных мутировавших тварей, чтобы разделать их и провести научный анализ. Всхлипнул. И понял, что пока он был в отключке, в него влили подавитель — потому что ни одного симптома гона он больше не чувствовал. Он предпочел не думать о том, что может это потому, что ему оторвали что-нибудь лишнее, но никто еще не заметил. Это вполне вписывалось бы в картину сумасшедшего дня. ***       — Нет.       — Нет? — удивление в голосе Йеннифэр было одновременно и искренним, и таким, что “нет” срочно хотелось поменять на безоговорочное “да”. Лютик подозревал, где чародейка научилась таким кратким и эффективным манипуляциям, но понятия не имел, как они работают.       — Я что, мешок с сеном, чтобы ставить на мне эксперименты?       — Цири невероятно способна. И ей необходимо практиковаться.       — На мне!? Пусть практикуется… на Ламберте!       — У Ламберта нет настолько обширно и удивительно переломанных… многих частей тела.       — Вот сука…       — Он не тронул твои руки. Имей каплю уважения, — осадил Геральт.       — И ты ничего не скажешь? Геральт!       Праведное возмущение и здоровое самолюбие, а также нежелание подвергаться сомнительным магическим манипуляциям отошли на второй план, когда Лютик увидел немного грустное и неловкое выражение лица принцессы.       Одна из бед, которые несло с собой бытие альфой — альфа совершенно не мог противиться, когда кто-то выглядящий мило, уязвимо и слабо был расстроен. И даже несмотря на то, что уязвимой и слабой Цириллу назвать было действительно невозможно — Лютик не смог больше отнекиваться. Он тяжело вздохнул, закрыл глаза, не имея точной уверенности, что очнется в следующий раз вообще в принципе, и согласился.       В воздухе заскрипела и заблестела магия.