Неизбежность

Когда Уэнсдэй приходит в себя, первое, что она видит — белизна. Сияющая, ослепительная, бьющая по глазам и заставляющая непроизвольно зажмуриться. В первую секунду она думает, что умерла и попала куда-то вроде чистилища, но потом до неё доходит, что это всего лишь белый потолок больницы. С трудом сфокусировав взгляд, она опускает глаза ниже. В руку воткнута капельница, вокруг пищат мониторы. Всё тело ноет от неприятной боли, явно приглушённой действием фентанила. Сознание спутано, в голове стоит туман. Она сосредоточенно пытается вспомнить, что произошло и почему она оказалась здесь, но мысли неизбежно ускользают. Кажется, она была в мастерской Ксавье… Или в лесу. Перед глазами вспыхивают смутные, едва различимые образы. Глаза Хайда, налитые кровью. Визжащая Эмили. Чёрный внедорожник. Визг тормозов. Оглушительный скрежет лопающегося металла. Выбитые стекла, летящие в салон. Авария. Вот оно. Они попали в аварию. Аддамс пытается приподняться, но безуспешно — конечности стали совершенно ватными и отказываются подчиняться. Стиснув зубы, она с титаническим усилием отрывает голову от подушки. И упирается взглядом в Ксавье. Он полулежит на небольшом диванчике слева от больничной койки, склонив голову на изгиб локтя — глаза закрыты, волосы собраны в небрежный пучок, на плечи наброшен помятый белый халат. Похоже, он спит тут довольно давно. Oh merda, как долго она пробыла в отключке? Не без труда Уэнсдэй переводит взор на окно — сквозь опущенные жалюзи пробиваются розоватые лучи рассвета. Или заката. Она не вполне уверена, какое сейчас время суток. Затуманенное сознание вспарывает внезапное воспоминание — они попали в аварию не просто так. На дорогу прямо перед внедорожником вылетел разъяренный Хайд. Чёрт побери. Ослабевшей рукой Уэнсдэй тянется к капельнице и решительно выдергивает иголку из вены. Срывает с указательного пальца датчик измерения сатурации, отчего прибор начинает жалобно пищать. Ксавье резко вскидывает голову. У него уходит доля секунды, чтобы осознать происходящее, а потом зелёные глаза распахиваются, и он стремительно бросается к ней. Хватает за руку, до боли стискивая бледные пальцы и смотрит таким взглядом, словно она только что воскресла из мертвых. — Господи, ты очнулась… Слава Богу, — благоговейно шепчет Ксавье, поглаживая её ладонь большим пальцем. Она почти этого не ощущает, настолько сильно притуплена реакция. — Ты тоже это заметил? — машинально язвит Аддамс, с удивлением обнаруживая, насколько тихо и вяло звучит её голос. Дверь больничной палаты приоткрывается, и через порог переступают её родители. Oh merda. Похоже, она находилась без сознания как минимум несколько часов, раз они успели добраться сюда из Нью-Джерси. Пристальный взгляд Мортиши тут же падает на их переплетенные пальцы, и Уэнсдэй поспешно отдёргивает руку. — Мой маленький скорпиончик! — восклицает отец, пересекая палату и останавливаясь возле изголовья кровати. Его широкая ладонь ложится на лоб Уэнсдэй, и она машинально нахмуривается. Какого чёрта они все так уставились? Похоже, тут что-то нечисто. — Давно… — приходится прокашляться, чтобы прочистить горло. Ксавье тут же суёт ей стакан воды, но Уэнсдэй отстраняет его протянутую руку. — Давно я тут? — Родная, ты почти двое суток не приходила в сознание, — мягко сообщает мать, глядя на неё с неприкрытым сочувствием. — У тебя замечательные друзья… Они все очень переживали. Как и мы, — зачем-то сообщает Гомес, заботливо поправляя её растрепанную челку. Аддамс пытается увернуться, но едва может пошевелиться. — И твой молодой человек не отходил от тебя ни на секунду. Похоже, он славный парень. Он подмигивает отчаянно краснеющему Ксавье. Oh merda. Уэнсдэй прикрывает глаза, пытаясь разложить информацию по полочкам. Голова гудит, и ей никак не удается сконцентрироваться. Мозг, опьяненный наркотическими анальгетиками, работает невыносимо медленно — настолько, что она благополучно пропускает мимо ушей реплику о «её молодом человеке». Плевать. Она разберется с этим позже. Благо, родители расценивают её замешательство по-своему. — Тебе нужно отдохнуть, дорогая. Постарайся заснуть, — мягко произносит мать, и Уэнсдэй чувствует, как отец аккуратно поправляет белоснежное одеяло. Она коротко кивает, не поднимая век и старательно изображая смирение. Но когда до её слуха доносится негромкий хлопок закрывшейся двери, Аддамс распахивает глаза и, оперевшись на локоть, предпринимает ещё одну решительную попытку приподняться. Однако Ксавье тут же кладет руки на её плечи и мягко, но настойчиво принуждает снова опуститься на постель. Она бы непременно оттолкнула его. Если бы могла. — Какого чёрта? — раздражённо шипит Уэнсдэй, уставившись на него суровым немигающим взглядом. Но слегка смягчается, заметив огромные круги под глазами и тень усталости на его осунувшемся лице. Похоже, всё это время Торп и вправду не отходил от больничной койки. Вопреки ожиданиям, подобная самоотверженная забота весьма… льстит. Но собственное бессилие убивает. У неё вырывается тяжелый вздох. — Тебе нельзя вставать, — решительно заявляет Ксавье. — Врачи сказали, что у тебя закрытая черепно-мозговая травма. — Я не могу просто так лежать в постели, пока… — она осекается на полуслове, не будучи полностью уверенной, что ему стоит знать подробности битвы с Хайдом. — Пока по лесу бродит монстр? — неожиданно заканчивает Ксавье и, заметив отразившееся на её лицо недоумение, продолжает. — Эмили мне все рассказала. И про Хайда, и про то, что ты спасла ей жизнь… Она почти в порядке, если, конечно, ты хочешь это знать. — Не хочу, — отрезает Уэнсдэй. На некоторое время воцаряется тишина, прерываемая лишь негромким тиканьем настенных часов и писком медицинских приборов. Ксавье неуверенно переминается с ноги на ногу, явно ощущая чудовищную неловкость, а потом осторожно усаживается на самый краешек кровати и очень бережно накрывает её ладонь своей. Вопреки ожиданиям, Уэнсдэй почти приятно ощущать тепло его пальцев. Она не спешит отдёргивать руку. А в следующую секунду он судорожно выдыхает и склоняется к ней, уткнувшись носом в плечо, прикрытое тонкой тканью больничной рубашки. — Господи, я так испугался, что могу потерять тебя… Ты даже не можешь себе представить, насколько, — прерывисто шепчет Торп, оставляя невесомый поцелуй на ключице. Его плечи едва заметно подрагивают. — Я так злился, что ты ударила меня, так чудовищно сильно злился… А когда ты не появилась на завтраке, и Энид сказала, что не видела тебя с вечера, я чуть с ума не сошел. А потом я узнал, что случилось и… Господи. — Я в порядке, — она слегка отодвигается к противоположному краю постели. По всей видимости, действие препаратов постепенно заканчивается — даже от такого незначительного движения всё тело пронзает болью, и Аддамс морщится. Ей приходится стиснуть зубы, чтобы позорно не застонать. — Нет, не в порядке! — Ксавье выпрямляется, глядя на неё сверху вниз с таким выражением лица, будто ему больнее, чем ей. — Ты могла умереть, понимаешь! — Смерть — самый естественный процесс. Жизнь становится короче каждую минуту, — резонно возражает Уэнсдэй. — А ты никогда не пыталась подумать о других людях? — его впалые щёки вспыхивают гневным румянцем, голос наливается сталью, едва не срываясь на крик. — О своей семье, об Энид, Юджине, в конце концов, обо мне? Каково было бы нам всем? Она не удостаивает его ответом. Головная боль набатом стучит в висках, а очертания больничной палаты расплываются. Приходится снова закрыть глаза, чтобы подавить нарастающее головокружение. Голос Ксавье доносится словно сквозь плотный слой ваты. Краем ускользающего сознания Уэнсдэй улавливает, что он касается её скулы невыносимо нежными пальцами. — Я больше никогда не позволю тебе разбираться с этим в одиночку… — слышит она перед тем, как окончательно погрузиться в полусон-полузабытье. Когда Уэнсдэй приходит в себя в следующий раз, за окном уже день — лучи омерзительно яркого солнца, стоящего в зените, заливают больничную палату слепящим светом. Голова по-прежнему чугунная, но она чувствует себя немного лучше. Тошнотворное ощущение головокружения отступает. Стиснув зубы, она опирается на локти и не без труда принимает сидячее положение. К счастью, на этот раз в палате никого нет. Однако долго наслаждаться одиночеством не приходится — уже через несколько минут полупрозрачная белая дверь распахивается, и в комнату входит врач. — Добрый день. Рад, что вы пришли в себя, мисс Аддамс, — мужчина слегка улыбается, заглядывая в медицинскую карту. — Когда меня выпишут? — требовательно спрашивает Уэнсдэй вместо ответного приветствия, скрестив руки на груди и смерив его прохладным взглядом. — О, не всё так быстро… — врач смотрит на нее с раздражающе-снисходительным выражением. — Пришли результаты анализов. Похоже, всё в порядке. У вас отменное здоровье, но черепно-мозговая травма — достаточно серьёзный диагноз, чтобы я мог выписать вас в ближайшее время. Нужно будет остаться под наблюдением минимум на несколько дней. — Я чувствую себя совершенно нормально. Это почти не ложь. За исключением тумана в голове, вызванного убойной дозой лекарств, и лёгкой боли в ушибленной грудной клетке, её ничего больше не беспокоит. Если только не считать убивающего бездействия. Она заперта в унылой больничной палате, всё равно что в тюрьме, пока смертоносный монстр бродит на свободе в поисках следующей жертвы. — Мисс Аддамс, я вынужден настоять. Травмы головы бывают опасны и непредсказуемы. Я должен убедиться, что не останется последствий. Она едва не шипит от бессильной ярости. Но рациональное мышление подсказывает, что в словах врача есть доля истины. Она должна набраться сил, прежде чем вновь встать на пути у Хайда. Уэнсдэй со вздохом откидывается на подушку, скрипнув зубами в нескрываемом раздражении. — Я рад, что мы сумели прийти к консенсусу, — улыбается мужчина и поворачивается к выходу из палаты. — Поправляйтесь. Следующие дни тянутся невыносимо долго, словно время по какому-то невероятному парадоксу замедляет свой ход. Убедившись, что её жизни больше ничего не угрожает, родители отбывают в Нью-Джерси с пожеланиями «скорейшего выздоровления для новых смертельно опасных расследований». Энид, благополучно забывшая все обиды, навещает её почти каждый день — устроившись в изножье кровати, подробно и обстоятельно пересказывает все новые сплетни. От её непрекращающейся болтовни неизбежно начинает болеть голова, но всё-таки присутствие Синклер вносит разнообразие в тоскливые будни. Поэтому Аддамс не перебивает её и даже почти не закатывает глаза, когда блондинка увлеченно рассказывает пикантные подробности своей личной жизни. — Представляешь, вчера мы с Аяксом сделали это прямо в кабинете химии после уроков… — хихикает она, понизив голос до заговорщического шепота и смущенно краснея. — Я сидела на парте, а он… Ну понимаешь… Касался языком… прямо там. Ты даже не представляешь, насколько это было обалденно! Уэнсдэй брезгливо кривит губы. К сожалению или к счастью, она представляет. Вот только самопровозглашенной королеве сплетен знать об этом совершенно необязательно. Несколько раз приходит Юджин. Приносит мёд разных сортов, конспекты по всем предметам и однажды — мягкую игрушку в виде чёрно-белой пчелы. Аддамс с отвращением взирает на плюшевое чудовище, но чуть смягчается, понимая, насколько сложно ему было отыскать пчелу подобной расцветки. Она вообще в последнее время слишком часто смягчается, поступая совершенно нехарактерным для себя образом. Кошмар. Наверняка, это последствия черепно-мозговой травмы — в другое время она бы непременно выкинула игрушку в мусорное ведро сразу после ухода Оттингера, но сейчас… Повертев пчелу в руках, Уэнсдэй недовольно вздыхает и устраивает мягкий пылесборник на прикроватной тумбочке. — Не знал, что пчёлы бывают чёрно-белыми… — как-то раз усмехается Ксавье. Он приезжает в Джерико каждый день после уроков и неизменно остается дотемна. Привозит блокнот в твёрдой обложке и письменный набор — печатную машинку не разрешила администрация больницы — но Аддамс достаточно и этого. Пока она от руки выводит аккуратные строчки в блокноте, погрузившись в водоворот приключений Вайпер, Ксавье всегда сидит на диване, делая наброски и иногда бросая в её сторону взгляды, полные ужасающей нежности. Когда она устает писать, он откладывает в сторону скетчбук, и они подолгу разговаривают. Ксавье упорно обходит стороной тему Хайда и события роковой ночи, словно эти воспоминания причиняют боль. Зато он увлечённо рассказывает о своих путешествиях по другим странам — из-за постоянных гастролей отца он объездил большую часть Европы и Южной Америки. Уэнсдэй преимущественно слушает, иногда вставляя ремарки, почерпнутые преимущественно из литературы, нежели из личного опыта. Ещё реже — задает вопросы о тех или иных достопримечательностях. В их общении больше нет натянутой неловкости, но Торп держит себя в руках с удивительной стойкостью, не вторгаясь в личные границы. Только пару раз позволяет себе на прощание коснуться её руки. И один раз — запечатлеть короткий поцелуй на внутренней стороне запястья. От прикосновения его губ в её животе возникают отголоски тянущего возбуждения, но Ксавье явно опасается двинуться дальше и проявить больше инициативы… Уэнсдэй почти хочет, чтобы он это сделал. Но не желает в этом признаваться даже мысленно. Наконец наступает пятница — день выписки. Стоя перед крохотным зеркалом в больничной палате, Уэнсдэй со скрупулезной тщательностью замазывает тональным кремом не до конца зажившие мелкие царапины. Неделю назад, впервые увидев своё отражение, она невольно ужаснулась — осколки лобового стекла оставили несколько довольно глубоких порезов на лбу и скулах. Аддамс всегда нравились шрамы, но подобное было слишком даже для неё. К большому облегчению, они вскоре сошли почти полностью, за исключением длинного тонкого рубца, пересекающего внутреннюю сторону предплечья — очевидно, туда вонзился особенно крупный осколок. — Долго ещё? — Ксавье нетерпеливо меряет шагами палату, сунув руки в карманы. — Ты куда-то опаздываешь? — едко отзывается Уэнсдэй, которой дико действует на нервы его мелькание. — Энид меня убьет, но я знаю, как ты относишься к сюрпризам… — Торп выдерживает интригующую паузу, прежде чем сдать блондинку с потрохами. — В общем, они готовят вечеринку в честь твоего возвращения. Я должен успеть заказать еду. — Я не пойду ни на какую вечеринку, — закончив с косметикой, она принимается неторопливо расправлять несуществующие складки на платье, чем вызывает вымученный вздох Ксавье. — Боюсь, у тебя не будет выбора. Вечеринка в вашей комнате. — Я не намерена возвращаться в Невермор раньше воскресенья. У меня есть более важные дела. — Что? — Ксавье замирает на месте, и его лицо удивленно вытягивается. — И когда ты собиралась сказать об этом мне? — Я не обязана перед тобой отчитываться, — твёрдо отрезает Уэнсдэй, набрасывая на плечи пальто. — Ты ведь сам вызвался приехать на выписку. Я об этом не просила. Она вынашивала этот план на протяжении последних дней, практически забросив роман. Чудом уцелевший телефон оказался необычайно полезен — воспользовавшись интернетом, она легко смогла отыскать единственную в стране психиатрическую лечебницу для социально опасных изгоев. И хотя Уэнсдэй практически стопроцентно была уверена, что напавший на них Хайд не был Тайлером, она не имела права отметать эту версию, не получив абсолютного подтверждения. Нужно только добраться до Детройта и выяснить, действительно ли Галпин заперт в закрытой лечебнице. Это дело категорически не терпело отлагательств. Тем более, обстоятельства складывались весьма удачно. Не считая одного. — Что ты опять задумала? — Ксавье решительно преграждает ей путь, скрестив руки на груди. — Ты не сможешь меня остановить, — Уэнсдэй сверлит его немигающим взглядом исподлобья. — А если попытаюсь? — Торп саркастически усмехается, сунув руки в карманы джинс. — Снова вырубишь меня и сбежишь? — Если потребуется, — невозмутимо парирует она, с вызовом вздёрнув подбородок. Он качает головой, потирая переносицу. Закатив глаза, Аддамс пытается обойти его и покинуть палату, но Ксавье ловко ловит её за локоть. — Подожди… Я не стану тебя останавливать. Очевидно, что это бесполезно. Но я пойду с тобой, и это не обсуждается.