В холодной ненависти и пламенной любви

– Тэхён, сынок... – Не подходи, говорю, отец! – рыкнул омега, отходя назад на шаг. Он на своего собственного отца смотрел, словно на врага. Скалился и рычал, учащенно дыша и не позволяя и на шаг приблизиться. – Все хорошо, Тэхён-а, – Чанёль руки вперед выставил, делая маленький шажок вперед и смотря за спину омеге. Стражникам кивком подал знак, а те, переглянувшись, собирались к Тэхёну подойти. – Всё обязательно наладится.       Омега в ответ хмурится, отходя на пару шагов назад и натыкаясь спиной на чью-то грудь.       Тэхён предпринять ничего не успел, как его тут же схватили, пытаясь усмирить. Тот сопротивлялся как мог, пыхтел и ногами отпихивал от себя второго стражника, который намеревался подойти. Тот на ногах не удержался, падая и опрокидывая пустую чашу. – Отпусти! – альфа поперек талии держал, прижимая руки. – Сейчас же убери свои руки, гад! – Отведите его в комнату! – приказал король, смотря на гостей, что переполох устроили и повскакивали со своих мест, отбегая назад.       Чанёль смотрел на сына своего, а сердце отцовское ныло от такого вида болезненного. Тот же, не смотря на свой вид, сопротивлялся и Ким представить не мог, как же ему сейчас больно и противно. Но Тэхён справится. Он сможет.       Со стороны зала вдруг чей-то злой рык послышался, а Чанёль перефирийным зрением вдруг вспышку синюю уловило. – Чонгук! – истерично прикрикнул старший омега, со страхом смотря на собственного сына. У того руки в огне синем полыхали, взгляд злостью сверкает, а демоны, взбесившиеся, внутри пляшут. Стоило лишь руки чужие на талии хрупкой увидеть. – Чонгук, ты что творишь?       У Тэхёна уже сил сопротивляться нет. Волна течки тут же в голову ударила, дрожью по всему телу отдаваясь. Низ живота боль неистовая стягивала, заставляя совершать глубокие вдохи. Волосы мокрые на глаза васильковые спали, прикрывая их. Он голову на чужое плечо уронил, скуля от боли, что внутри растекается. – Отпусти, сейчас же...       Голос дрожит, а на глаза слезы просятся. Внизу все в тугой узел скручивается, когда альфа сильнее руки сжимает, а запах чужой противным комом в горле оседает. Тэхёна тошнит от него. – Не слышал, что тебе сказали? – криво усмехнувшись, Чонгук ближе к стражнику подошел, а тот во взгляде чужом огонек увидел, не предвещающий ничего хорошего. – Отпусти его немедленно. Иначе, своих же рук лишишься.       Хватка ослабевает, а Тэхён уже готов был к полу припасть, чтоб почувствовать прохладу спасительную. В глазах все плывет, а голос Чонгука слышится отчетливо. Ким на дрожащих ногах стоял, альфу в грудь толкая и от себя отпихивая, исподлобья на него глядел. А отец со стороны смотрит, мало понимая сейчас поведение младшего альфы.       Тот продолжает в стражнике дыру прожигать, который, стушевавшись, отошел от омеги дальше, лишь бы его не трогали. – Тэхён-а, – тон тут же на ласковый сменился, а Чонгук попытался к Киму прикоснуться, но тот тронуть себя не позволил, шикнув. – Больно, Чонгук. Руки горячие, – всхлипнул Тэхён, за плечо чужое удерживаясь. У альфы руки горят до сих пор и, если он к Тэхёну прикоснется, точно причинит боль. Ожог сильный останется. – Прости, прости, – Чонгук руки приподнял наверх, позволяя омеге самому подойти к себе.       Тэхён в глаза взглянул чужие,а потом прижался к груди, обнимая, притираясь и вдыхая аромат винограда, в себя его впитывая. Чувствовал, как Чон его в макушку мокрую протяжно целует, успокаивает и дает понять, что его больше никто не тронет.       Никто и не посмеет. – Больно, – хнычет младший, на носочки поднимаясь и утыкаясь носом в шею крепкую. Обнимал Чонгука, к себе тянул, требовал, а тот пока не прикасался, боясь боль причинить. – Все хорошо, малыш. Сейчас всё пройдет, – мягко шепчет на ушко, оставляя поцелуй легкий где-то за ним. Пробно руку одну опускает на талию, невесомо касаясь, смотря на реакцию Тэхёна, который, вроде бы, перестал шипеть на него. – Чонгук, пожалуйста... – Сейчас, василёк, – он Тэхёна на руки поднял и, кинув последний раз взгляд на дядю, направился к выходу из зала.       Чонгуку точно так же сейчас невыносимо. Он каждой клеткой ощущает чужую боль, которая ноги подгибает, но терпит, как может. Смотрит за младшим, который обтирается об него, что-то невнятное бормочет, чем пускает мурашки по телу. Выдыхает облегченно и уже не терпя, тянется к чужим губам, вовлекая Чонгука в поцелуй нетерпеливый. – Чонгук, – снова отозвался Тэхён, ёрзая на альфе. – Я уже не могу...       Комната Тэхёна была совсем близко, а Чонгук уже и сам не мог. Еле сдерживает себя, чтобы прямо тут не взять младшего. Внутри ярость ещё плещется, стоит вспомнить о том, что Тэхёна чужие руки трогали.       У Чона от мыслей пальцы непроизвольно на талии сжимаются, отчего Тэхён стонет во весь коридор. – Тихо ты, – усмехнулся альфа, открывая с ноги дверь в покои омеги, – а то услышат.       Чонгук, вновь целуя, быстро подошел к кровати, укладывая Тэхёна на белоснежные и прохладные простыни. У омеги мурашки прошлись по коже от такого контраста температур. Луна снова своим светом озаряет комнату, тихо подглядывая за юношами.       Альфа чувствовал чужую дрожь в теле, так же от желания сгорал и, не сдерживаясь, целовал Тэхёна настолько сладко, что внутри все скручивалось, распаляя сильнее.       Чон с ума сошел от вкуса желанных губ. С ума сошел от осознания того, что этот омега теперь только ему принадлежит. От макушки до кончиков пальцев.       С ума сошел от того, что этот омега, переполненный желанием лишь к нему одному, тянется и больше никому не позволяет к себе прикоснуться. Это чувство удовлетворения приносило и легкую улыбку вызывало.       Младший жаден до ласк, от этого ногтями царапал смуглую кожу, подгоняя. У Чонгука от омеги все пылает. Мысли о том, что это тело теперь его следами помечено будет, манили. На коже девственной будут его метки цвести и радовать глаз. Это тело от и до так же Чонгуку принадлежит. И душа отныне тоже.       А у Тэхёна точно так же внутри всё горит не то от желания, не то от чувств, что он испытывает. В голове снова всплывают воспоминания хриплого голоса, что шепчет о принадлежности омеги. Каждое прикосновение к коже ожоги оставляет, которые не боль приносят, а чистое наслаждение.       Хотелось ещё и ещё. Хотелось больше и все сразу. Он сам к пуговицам на чужой рубашке тянется, пытаясь их расстегнуть и паралельно на поцелуй отвечает, что все более глубоким становится.       Тэхёна ощущения эти пугают, но он точно не остановится. Когда омега внутри него скулит от наслаждения и так же глаза закатывает. Он этого альфу теперь себе присвоит. Своим и только своим сделает.       Душа и тело Чонгука отныне лишь ему принадлежат.       Чонгук берет умело. Так, чтобы органы скручивались, а голос внутри кричал и молил о том, чтобы к нему снова притронулись. И притронулись именно эти руки, по которым гуляют тэхеновы и в нетерпении сжимают бицепс, скользя вверх к плечам.       Тонкая ткань рубашки давно распахнута, а сам Чон умирает, стоит холодным рукам к оголенной коже прикоснуться и по груди пальчиками провести. Так же обжигает холодом, оставляя невидимые следы.       Тэхён стонет, когда его ноги коленом раздвигают, упираясь в возбуждение. Так же вещи стягивают с плеч, оставляя на них поцелуи долгие. – Такой сладкий, – Чон губами невесомо касался ключиц изящных, чуть усмехаясь от реакции на такие невинные прикосновения. – И только мой.       У Тэхёна разум отключается от этих слов и столь желанных прикосновений, которых все больше становится. От них душно и жарко, а кислорода в легких все меньше.       Тэхёну так хорошо, когда Чонгук оставляет следы, подтверждая слова свои. Они бордовыми пионами расцветают на молочной коже и удовольствие Чонгуку приносят.       Он с силой сжимает пальцами талию, вызывая тихий скулёж. Точно следы останутся. Болезненно целует и губы кусает, заставляя стонать и глаза закатывать. Чонгук сгорает от столь неумелых и робких прикосновений, которые инстинктами диктуются.       Ким такой сладкий... полностью готов Чонгуку отдаться. Всего себя преподносит и буквально молит о том, чтобы ему удовольствие принесли. Хочет в чужом пламени сгореть, готовый сам с разбегу броситься в самое пекло. Чонгука распалял, выдавливая томные вздохи от мягких прикосновений красивых пальчиков. Улыбку вызывал, стоило заметить как розовеют щеки. Лунный свет лицо красивое освещает, давая разглядеть все изгибы.       Альфа пальцы подхватывает, к губам подносит и на каждом долгий поцелуй оставляет. – Чонгук... – целованные пальцы в волосы зарываются, к себе притягивают, а омега поцелуй еще один просит. Наслаждается от долгих пыток.       Чон не отказывает. Мягко целует нежные губы. Скользит вниз по бархотной коже, опаляя дыханием, а руки гуляют по телу, с упоением смотря на изгибы изящные. – Чонгук, прошу, – Тэхён тянется руками к брюкам, а альфа не позволяет. Руки перехватывает и заводит за голову, вызывая раздраженный вздох. – Я больше не могу... – Такой нетерпеливый Василек, – издевался альфа, спускаясь поцелуями ниже к груди. Игрался с чужим желанием, зная, что тот будет все делать, лишь бы уже получить свою порцию.       Омега пыхтит и ёрзает под ним, чувствуя горячие губы и язык на затвердевших сосках. Дугой выгибается, выстанывая имя Чонгука. Уже прямо сейчас готов кончить от простых поцелуев. – Чонгук-и...– разжалобить пытался хоть как-то.       У Тэхёна не получается ничего кроме имени произнести. Не знал, что делать, ориентируясь лишь на голых инстинктах. Собственное возбуждение покоя не дает, отчего омега все время трется об колено альфы, блаженно вдыхая и прикрывая глаза.       Чон ногу убрал, неторопливо снимая чужие штаны, которые легко соскальзывают, оставляя Кима в одном белье и рубашке шелковой. Тот все просит хоть как-то помочь ему, руки непослушные из хватки освобождаются, гуляют по плечам, крепкой груди и к ремню соскальзывают, торопливо их расстегивая и отбрасывая. – Он меня бесит, – зашипел злостно Тэхён, толкая за плечи, переворачиваясь и седлая чужие бедра. Припал к губам, глубоко и мокро целуя, как в тот раз. Рот приоткрывал, позволяя чужому языку в свой проскользнуть, по ряду зубов пройтись и языку провести.       Омега нетерпеливо целовал, повернув голову, ладони укладывая на щеки, углублял поцелуй сильнее и больше в аромате утопая.       Ким на чужом паху ёрзает и трется усиленно, хныча и изнывая от желания, которое так и хочет разорвать омегу на части.       Пальцы, расстегнув брюки, прошмыгнули ладошкой в белье, сжимая возбуждение и вызывая утробный рык, от которого внутри все сворачивается. Рубашка шелковая на локтях висела, выбешивая Тэхёна сильнее, но альфа снимать ее не позволяет. – Тэхен-а, – улыбка словно оскал, в голосе столько власти слышится. Хочется подчиниться и отдаться, что Тэхён и делает. Без колебаний ложится обратно на спину, когда его укладывают, не отрываясь от губ сладостных.       Чонгук то сминал их мягко, то терзал и кусал сильно, пуская кровь, которую сам же слизывал, будто извинялся. – Теперь-то можно, да? – с ехидной улыбкой во все тридцать два зуба спрашивает парень у омеги, оттягивая время. – Не беси меня, Чон, – выплёскивает с раздражением Тэхён, стискивая в кулаках постельное бельё. Возбуждение было уж слишком сильным, терпеть не было сил. Чонгук улыбнулся хитро, скользя руками вниз к ягодицам.       Быстро избавляясь от чужого белья, старший невесомый поцелуй оставил на лбу, оглаживая бока, соскальзывая пальцами до колечка мышц и пачкаясь в чужой смазке.       Тэхён выдохнул напряженно, когда пальцы легко протолкнулись внутрь на две фаланги, а Тэхен навстречу нетерпеливо бедрами толкнулся, ногтями впиваясь в кожу на плечах, оставив след полумесяцев. Пальцы внутри продолжали растягивать аккуратно и медленно, заставляя Кима извиваться на простынях и жалостливо мычать, прося не останавливаться.       С губ вдруг несдержанный и громкий стон сорвался, что разнесся по всей комнате, когда Чонгук кончиками пальцев задел простату, а Тэхён словно в бреду вторит еще раз так сделать. – Гук-и, прошу... – выгнулся до хруста в спине, когда Чонгук снова повторил действия, чувствуя на груди поцелуй горячий. Вынуждал еще больше теряться в ощущениях, срывать голос в стонах и поджимать пальчики на ногах. – Еще, я хочу еще... – Какой ненасытный омега, – с издевокой усмехнулся Чонгук, а руки Тэхёна вокруг шеи сплелись, ближе прижимая к себе.       Длинные пальцы внутри умело растягивали, а омега уже чувствовал как волна наслаждения вот-вот накроет его с головой от одних стимуляций, но вдруг почувствовал неприятную пустоту, разочарованно выдыхая. Чонгук пальцы вынул, вызывая жалостливое мычание и недовольный рык. – Не ругайся, – Чон чмокнул Тэхёна в губы, избавившись, наконец, от своего белья и облегченно выдыхая. – И не смотри так, – утробно усмехнулся альфа, переворачивая омегу на живот и принимаясь расцеловывать спину, лопатки, спускаясь к пояснице. Тэхён нетерпеливо обтирается об шелк под собой, пытаясь трением хоть как-то облегчить свои страдания, но крепкая рука под него скользнула, поднимая тельце и заставив приподняться. – Какой непослушный... – Чон Чонгук! – перебил Ким, зашипев в ответ. – ...Но такой красивый, – восхищенно выдыхает, свободной рукой по талии проводя и приподнимаясь на колени.       Тэхён сгорает в руках Чонгука. Сгорает, когда его заполняют наполовину. Сгорает, когда альфа плавные и размеренные толчки совершает. Горячее дыхание над ухом опаляет кожу, пуская мурашки. Руки ожоги оставляли, прикасаясь, а омега, как спичка вспыхнув, сгорал и просил, молил, не останавливаться.       Чонгук к себе тело прижимал, утопал в ощущениях, мычал от узости, что сжимала его. Молился о том, чтобы в чувствах и ощущениях под конец не утонуть, словно в океане, когда в васильковые глаза смотрел, окутанные пеленой желания и наслаждения.       Омега губы пухлые размыкал, а Чонгук умирал от блаженного голоса, который стонал для него.       У Тэхёна в голове мысли в единые не собирались, но одна мелькала ясно:       Этот альфа мой.       Чонгук никому принадлежать не должен. Он должен быть лишь Тэхёна. Это тело теперь ему принадлежит, как и он ему. Эти глаза всегда на него смотреть будут, а руки только его касаться.       Омега губу закусывает от очередного толчка, а клыки внутри чешутся пометить своё. – Нет, Тэхён, не смей меня метить, – Чонгук смотрел на глаза сверкающие злостью и омегу, что недоволен был таким ответом, а сам губы в улыбке растягивал. Тэхен пальцами в кожу впивался, оставляя следы от ногтей.  С вызовом смотрел, на что Чон хмыкал. – Почему нет? Что, у тебя еще кто-то есть на стороне, да? – альфа вновь усмехнулся, склоняясь к чужой шее, оставляя на ней следы и поцелуи. Оставил вопросы без ответа, заставляя Тэхёна злиться сильнее.       У Чонгука самого клыки чешутся в мягкую плоть вонзиться и себе его присвоить, но краем сознания всё же понимает, что этого делать нельзя.       Пока разум Тэхёна затуманен течкой, все его поступки необдуманы. От этого он может и пожалеть о своем решении на следующий же день. Чонгуку этого не хотелось.       Хочется чтобы было без сожалений. Чтобы Тэхён не по накатившему желанию просил, а сам от тех же чувств, что и альфа испытывает, сгорал. Это всё же ранит, потому что Чон хочет по настоящему. Чтобы этот юноша лишь ему одному принадлежал и чтобы все это видели. Больше не смели даже взглядом провожать и мысли не допускали о нем.       А сам Ким не сдавался, порываясь укусить, на что получал злобное рычание и грубые поцелуи.       Чонгук вбивался в любимое тело, заставляя принца кричать и доводя до исступление. Тэхён вскрикнул, изливаясь на свой живот и обессилено выдыхая. – Ты и без метки отныне мне принадлежишь, – прошептал Тэхён на ухо, когда альфа с утробным рыком следом кончил. А в ушах набатом звучат слова принца, заставляя сердце быстрее биться. – Кому же я теперь тебя смогу отдать, Василек? – улыбнулся Чонгук, последний раз чмокнув младшего в распухшие губы. Носом по скуле водил, редко губами кожи касаясь.  – Ты еще с самой первой встречи мне принадлежать стал.       Их ненависть и неприязнь медленно затухали внутри, заменяясь чем-то иным и теплым, что негой растекалась и заставляло тянуться друг к другу.       Их правда тянет. Та самая правда, которую они за створками разума скрывали, как могли, и за ненавистью прятали.       А эта самая правда через страсть и желание выходить начала, превращая ненависть в любовь. В ту самую, от которой оба бежали. Не признавали этих чувств, а когда поняли, что они все же сильнее, сдались, ныряя в них с головой.