Clint 'Best Hugger' Barton

***

Клинт мог назвать себя человеком, который учится на ошибках. Потому что работа (и Коулсон) предписывала быть осторожным и внимательным — на ошибки право у него если и было, то крайне мало. (Это было крайне находчиво донесено до его внимания не только Наташей, но многими другими) Потому что он, в самом деле, понимает с первого раза и больше не пытается забрать наташины странные зубодробительные ириски — что зубы, что тело потом болело еще долго. Потому что он правда запоминает, что если у него переломаны ребра после последней заварушки, то к Тору подходить не нужно — даже не обращая внимания на грустное щенячье выражение лица бога, даже несмотря на то, как хочется получить патентованные объятия Ходячего Обнимательного Мишки, даже– в общем, нет. Он запоминает это. Потому что он учится распознавать строгое выражение лица, глаз, мимических (старческих, хотя Роджерс клянется, что их нет), если хотите, морщин Стива, которые предвещают нудную лекцию, которую слушать особенно не хочется. (Ему приходится запомнить это, когда его отчитывают за то, что он крадет чужие вещи и возвращает их фиолетовыми, а затем — когда он случайно исторически неверно шутит о сороковых) Потому что он (с пятого раза и три пустых огнетушителя спустя) все же запоминает, что вламываться в лабораторию Тони через вентиляции без предупреждения — не очень хорошая идея. Он учится! Он, — как человек, который учится на своих ошибках, — наверняка должен был знать о том, что не выйдет ничего хорошего, если съесть несколько баночек мороженого за раз, а потом оставаться в импровизированном гнезде снаружи башни Мстителей, на несколько часов, на продуваемом всеми ветрами месте. Он должен был — он даже помнит какой-то смутный голос разума, слабо шепчущий в его голове о том, что стоит закончить на первой креманке, и остаться в постели смотреть фильмы. Но у Клинта выходной впервые за бог знает сколько времени, — ну, не столько выходной, сколько больничный, на который его отправили насильно и приказали восстанавливаться всеми возможными способами, а в них, наверное, не входила перегрузка иммунной системы, но кого это волнует? , — остальные два вкуса мороженого были его любимыми, и он чувствовал, что нуждается в своем любимом типе медитации на воздухе. Вентиляции, какими бы комфортными они не были, сейчас казалось, вызывали у него клаустрофобию. (Возможно, он также помнит и другой голос, с еле слышными нотками укора, очень похожий на голос Нат, который говорил ему, что основным фактором его заболевания на самом деле является переутомление и кошмарное отношение к заботе о себе — ведь между заданиями, на которые он кидался, было едва ли достаточно времени для восстановления) В общем-то, да. Все оправдание исчерпало себя. На те же грабли, да, но грабли-то с блесточками, на такие грех не наступить. Клинт, предсказуемо, заболевает. Это… не совсем общеизвестный факт. Потому что еще одним не слишком общеизвестным фактом было то, что Клинт ненавидел болеть. Он ненавидел больницы, где в него тыкали и сканировали его побитое тело, пичкали таблетками разной тяжести — все это, помимо травм, делало его нечетким. Не достаточно сконцентрированным, не достаточно собранным, не вполне способным защититься. Ему не нравилось, до чертиков, до судорог в руках, ощущать, как тело его подводит. Так что Клинт возможно… не оповещает никого из своих сожителей об этом? Они знают, что он в отпуске. Ну, на принудительном больничном, пока его рука не восстановится после предпоследней битвы, — на этот раз до конца, как напоминает ему расстроенное лицо Роджерса, который проморгал и позволил ему сбегать на еще одно, довольно простецкое, задание от Щ.И.Т.а, — но это не мешает ему скрывать свое состояние несколько дней. От Наташи он успешно уклоняется, когда симптомы становятся хуже — списать головную боль на первых этапах еще можно было на мигрень от переутомления. Приемы пищи он не пропускает, но на общем этаже появляется редко, потому что заботливые Стив и Брюс попеременно приносят ему оставшиеся порции — или оставляют с наклейкой в холодильнике. На редкие напоминания о ночи кино он сонно кивает и признается с самыми честными глазами, что лучше бы поспал и побыл в тишине. ДЖАРВИС многозначительно молчит, очень хорошо передавая, какое у Тони на самом деле выражение лица. Тактика работала, понимаете? Не было причины никого беспокоить, — и чтобы с ним носились, как с беспомощным тоже, — потому что Клинт выполнял какую-то долю предписаний и все же позволял себе спать и есть, что как бы автоматически должно было вести к тому, что тело поправится само, пока он будет отпускать все мысли на полигоне с луком в руках. Оно не поправлялось. Примерно через неделю тело оставляет свою бесполезную борьбу и сваливает Клинта на диван общего этажа. Сил встать у него было немного: голова раскалывалась и посылала волны боли при каждом движении, мышцы болели, словно и не было отпуска, плечо ныло после тренировки еще сильнее, чем должно бы, горло напоминало поле битвы стеклянных осколков и тряпки. Мокрые после душа волосы пускали неприятные капли по коже, заставляя дрожь пробегать по телу. Но, опять же. Клинт, если и учится на своих ошибках, то очень избирательным способом. Поэтому все, о чем он думает, уныло лежа на неприлично удобном диване, это: «Хорошо, что Нат еще не вернулась»

***

Довольно скоро, — ему кажется, что прошло всего мгновение, но на самом деле оказывается, что прошло около трех часов, — становится ясно, что Клинт отключился, прямо на том диване, прямо на общем этаже в очень открытой зоне, прямо пропустив перевязку плеча и прямо еле-еле открывая слипавшиеся глаза. Моргать было неприятно. Еще довольно быстро становится понятно, что с игрой в прятки он закончил. — Мистер Бартон! — щебечет легко узнаваемый голос ребенка Тони. Клинт слегка стонет гнусавым голосом с дивана и зарывается дальше в подушки, лишь слегка сворачиваясь в клубок, потому что даже это больно. Это был отнюдь не приветственный стон. Это был звук, полный страданий и боли, потому что, хотя он очень любил Питера, говорить на такой громкости — преступление. Звонкий голос разносит волны боли к вискам и по всему черепу, и Клинт смутно задумывается, опознают ли его тело по фиолетовым носкам? Глаза горят, а рука пульсирует в такт, но Клинт не может заставить себя сдвинуться и сделать с этим хоть что-нибудь. Шуршание за спиной, тем временем, продолжается. Даже затуманенный, разум Клинта автоматически подсчитывает количество людей по приглушенным звукам шагов, — даже если ему не нужно быть в полной боевой готовности в Башне, потому что Башня — это дом, он болен, а значит уязвим больше обычного. Он узнает уверенные шаги Тони, слышит тихий голос Брюса, открывающийся холодильник и скрип пакетов; для того, чтобы обнаружить Тора напрягаться даже не приходится, его шаги всегда тверды, а голос громок и торжественен. Наташу он не слышит, но видит в отражении стекла ее улыбающееся лицо. Черт. Может, если глаза закрыть, то станет лучше? Клинт лежит еще немного, мысленно уговаривая себя уже по второму кругу, что вот еще секунда, и он поднимется и, — мимо наташиного цепкого взгляда все же проскользнуть не удастся, — придумает что-нибудь, что позволит ему быстро улизнуть из комнаты. Внезапно сверху раздается внимательное: — У вас все хорошо? — питеровским голосом. Клинт открывает глаза, наверняка покрасневшие, если то, какими набухшими они ощущаются хоть какой-то показатель, и смотрит на ребенка, что перевесился через спинку дивана, чтобы проверить его. Хочется едко возразить, потому что, а что, по мне незаметно? Но он не успевает, потому что секундой позже раздается веселый голос Старка, который находится в том редком состоянии покоя и радости, когда его беспокоит не так много вещей: — Даже если нет, сейчас станет, — слышится какой-то стук, который снова посылает волну боли в голове. И вины, наверное. Потому что он тут со своей мокротой вот совсем не к месту. — Мы принесли пиццу. Клинт снова стонет. Стон этот все еще болезненный, хриплый и несчастный — он не чувствует ни великолепного запаха, ни желания наброситься на них и отобрать себе коробку. Что за кошмар. Лифт тихонько звенит, оповещая, что прибыл кто-то еще. Питер все еще сверлит его этим взглядом, который почти до боли похож на взгляд самого Тони — такой смутно взволнованный, цепкий и анализирующий, и все равно похож на глаза олененка. Клинт заставляет себя подняться на дрожащих руках и крякнуть: «В порядке». На большее не хватает, потому что горло все еще болит. Не морщиться при сглатывании у него не получается. Питер явно не верит, а выражение его лица становится скептическим, и, конечно, обеспокоенным еще больше. — Вы заболели? — невинно спрашивает он, склоняя голову в сторону, словно чертова сова. Краем глаза Клинт улавливает остановившуюся Наташу и ее застывшую улыбку, утратившую всю веселость. — Нет, — все равно уперто отвечает он, потирая пяткой ладони виски. — Не заболел, просто неудачно вздремнул. — Кто болеет? — переспрашивает Стив, проходя мимо. Клинт открывает рот, чтобы снова сказать: «никто», но не успевает, потому что Питер, засранец, наверняка знал, что делал. — Клинт, — жестко отзывается Нат, появившись перед ним. Она в повседневной одежде, удобной и шикарной в то же время. Клинт не завидует. — Я не болею, сказал же, — ворчливо отзывается он, напряженно глядя ей в глаза и не отвлекаясь на рассеянное покачивание Питера на спинке дивана. — Я могу чем-то помочь? — звучит Брюс откуда-то с кухни, чуть громче, чем ему обычно свойственно, чтобы его можно было услышать через вибрирующий голос Тора, шуршание пакетов, стук посуды, и набирающую обороты игривую перепалку Тони со Стивом. — Ты сам говорил, что «не такой» доктор, — каркает, никак иначе это легкое повышение тона назвать нельзя, Клинт, слегка оборачиваясь, а затем заходится кашлем. Громким таким, кричащим о болезни просто неоновыми буквами, раздирающим горло. Глаза у него остаются смутно влажными, когда кашель все же милосердно заканчивается. — Не болен, да? — мило уточняет Наташа, все еще стоя перед ним. — ДЖАРВИС, просканируй, — отвлеченно просит Тони, отпихивая от себя Роджерса. Клинт недовольно зыркает на его затылок, чувствуя глубокое раздражение, но ничего не говорит, просто потому что дыхания не хватает. — У агента Бартона наблюдается повышенная температура тела, воспаление горла, заложенность носовых путей. Судя по моим записям, у него присутствует ломота в теле и ослабленность. Также агент Бартон пропустил дневную перевязку, и это стало беспокоить его около получаса назад. — Спасибо, — напряженно говорит Наташа, складывая руки на груди. Стив кидает взгляд сначала на него, взволнованный, потом на Наташу, затем бормочет, что принесет лекарства и просто сбегает. — Два пути, — дипломатично предлагает Наташа. Когда она говорит таким тоном, люди слушаются, и Клинт не исключение. К тому же, Наташа знает его, знает до костей и таких глубоких заморочек, о которых он сам не всегда в курсе. Ей не нужно спрашивать, как это произошло и почему, потому что она уже знает. — Ты позволяешь нам перевязать тебе плечо, дать тебе таблетки, чтобы сбить жар и еду, ты покладисто слушаешься и смотришь с нами фильмы, укутавшись в одеяла, — конечно, это будет первым вариантом, что-то фыркает в нем. — Потому что принимать заботу — не слабость, потому что не только я, но и все остальные, мы не дадим причинить тебе вред, — с нажимом продолжает она, пока Клинт сглатывает и тут же кривится. Триумф заранее зверски сверкает в ее глазах. — Или ты идешь в мед.блок, тебя все равно пичкают таблетками, но уже врачи, и еда там будет не твоя любимая, а я останусь сидеть рядом, пока ты не поправишься. Выбирай. — Как-то очевидно, — бормочет рядом Питер, выглядя сочувствующим. Клинт вздыхает и сдается. Плечи опускаются сами собой, и он позволяет себе ослабить бдительность. — Скажи Стиву захватить мазь для мышц, — он болезненно ухмыляется под ее углубившимся укоряющим взглядом. — Я сегодня тренировался дольше, чем стоило. Брюс еле слышно ворчит, что ему, вообще-то, не стоило в целом, но Клинт его игнорирует.

***

Это на удивление… тихо. Они предлагают ему безопасность, понимает Клинт через пару минут, впитываясь в диван. Никто не обращает бурного внимания на его болезнь, не тыкает в него, не суетится около, но они и не игнорируют ее. Стив приносит целую аптечку сразу, передает ее Наташе, а дальше в основном занимается переносом еды с кухни в зону перед телевизором. Наташа приступает к обработке раны, безмолвно и эффективно, пока Клинт наблюдает сквозь дымку и боль в голове за своей командой. Они расходятся по гостиной — Тор и Тони несколько раз выходят и заходят в комнату, каждый раз возвращаясь с ужасающего размера стопками одеял разной толщины (цыплячий плед Стив накидывает ему на плечи почти сразу, и если это не пробивает Клинта на слезы, то он лжец, который лжет), Брюс с кухни успокаивающе бормочет Питеру о том, как делать куриный бульон и заваривает большой чайник черного чая. Все это… успокаивающе. Фоновый шум, Наташа со своей сосредоточенностью убийцы рядом, и он просто… подсознательно знает, что это в порядке. Безопасно. Одеяла и подушки раскладываются по всей зоне перед телевизором, на диванах, креслах и полу тоже, и постепенно все стягиваются ближе. Свет чуть приглушается, ДЖАРВИС запускает фильм. — Групповые обнимашки! — провозглашает Питер после того, как самолично ставит бульон на медленное кипение, и падает рядом с ним на диван. На самом деле от слова «объятия» во всем этом мало. Потому что вокруг Клинта, как кошка, по итогу оборачивается только Наташа, нахмурившись. Он знает, что она всего лишь беспокоится, и ей не нравится его тактика уклонения от любой помощи, но это же не ситуация типа: «не смей умирать на мне»! И, ну, что ж… Никто не идеален. — Питер, а ты не заболеешь? — голос Тони звучит откуда-то слева. Кажется, секунду назад они с Тором пихались, чтобы удобнее устроиться. В голове уже немного мутно и хочется спать от тепла. И таблеток, конечно. — Не думаю, мистер Старк, — легкомысленно, но с каким-то нажимом, неясным посылом во взгляде, отвечает Питер и усаживается еще ближе. Клинт слабо ухмыляется и ерошит его каштановые волосы усталой рукой. — Держи, — мягко говорит Брюс, в его глазах — искры жалости и сочувствия, а в руке — любимая фиолетовая кружка из мерчевой коллекции Соколиного глаза. К потолку от нее поднимается пар. Чай оказывается с малиной и в данной ситуации это все же лучше кофе. Клинт засыпает в тепле и любви позорно быстро. Никто не упрекает его за дурацкое сопение заложенного носа.