Старое пророчество, или сжечь все к чертям

***

Изабель пару секунд просто тупо пялится на мужчину. На мужчину из прошлой жизни, того с кем она когда-то была счастлива… А после разбилась на части. Его черты намертво въелись в подкорку. Такие родные и знакомые… Острые скулы, широкие, чуть изогнутые брови. Темные глаза, что сейчас смотрят на нее в ответ. Она ничего, блять, не понимает. Его не должно здесь быть. Он погиб десять лет назад, в ту злосчастную ночь. Погиб вместе с ее душой. — Я объясню все, но не сейчас, — воздух разрезает его до боли спокойный тон. Он все так же превосходно прячет эмоции. Снял одну маску, но на лице прочно засела другая. И ее не снять так просто. — Я не выйду отсюда, пока ты не соизволишь объяснить, что сейчас происходит. Это какой-то абсурд. Сон, видение, галлюцинации, что угодно, но не реальность. Это не может быть реальностью. — Отлично, значит ты останешься здесь, — звучит грубо, он исправляет свою оплошность, подаваясь вперед, к ней. — Или я вынесу тебя на руках. Ухмылкой прямо ей в висок. Чертовы флэшбеки настигают ее в самый неудачный момент. И это отрезвляет. Хорошенько прочищает забитую голову. Водка испаряется из организма, не оставляя и намека на свое существование, словно Закревская и не глотала ее часом ранее. — Я жду гребаных… — она замолкает, как только за дверями доносится тихий скрежет. Кто-то будто царапает деревянную дверь коготками. — Сла-адкий, — приторный девичий голосок, раздающийся в коридоре. Звуки, от которых хочется просто спрятаться, зажать уши руками и закричать. Миккель плотно прижимает к губам указательный палец в просьбе молчать. — Я знаю, что ты зде-есь, — пытка продолжается. Изабель не удивится, если из ушей скоро польется кровь. Мужчина же перед ней абсолютно спокоен. И это дурацкое равновесие раздражает больше всего. Окажись на его месте любой другой, он бы проявил хоть каплю эмоций. Удивление, страх, панику. Ни-че-го. Лишь едкая ухмылка незаметно тянет уголок рта вверх. Его это веселит. — Скажи-ка мне, как мы будем выбираться, а? — шепчет она, нехотя сокращая расстояние между ними. Если девица услышит их голоса, случится катастрофа. Она делает это не обдумав, на автомате глубоко вбирает его запах. Очередная пощечина воспоминаний. Нет. От него больше не пахнет озером и спокойствием. Теперь это стойкая смесь хвои и бергамота, а еще кожи. Его кожи. И это похлеще любого афродизиака. — Заночуем здесь. Располагайся, — насмешливо тянет он, встречаясь взглядом со стальной серостью ее глаз. Они становятся серыми, когда ее одолевает злость или печаль. Здесь же двойной коктейль. Тяжелый выдох. В нем все. Нетерпение, боль, злость и отчаяние. Тугое, давящее отчаяние. Это как рывок вперед. Прыжок в воду. К акулам. Метталическая ручка приятно холодит пальцы. Она смотрит ему в глаза. Последний раз пытаясь разглядеть в них каплю сожаления, раскаяния. Но это лишь насмешка. Обжигающе ледяная, пульсирующая в висках. Дергает дверь на себя и, пока он не среагировал, проскальзывает наружу, захлопнув ее перед носом Миккеля. — А где зая? — изумленно растягивает слова на вид довольно милая девушка. Кукольные карие глаза и россыпь мелких кудряшек. Закревская понимает, что это та самая «полоумная». — Кто, прости? — повторяя ее интонацию, передразнивает Изабель. Куколка хмурится и надувает губки. — Мой зая, — поясняет она. Иза со смехом замечает, что ее издевка не удостоена вниманием. — Понятия не имею, — разводит руки в стороны. Выдох. Перед новой ложью. Но эта ей даже нравится. Она спасет их всех. — Здесь только мышь. Вернее сказать, крыса, — доверительно сообщает Иза, закатывая глаза. — Большая такая, любопытная, — последнее слово вылетает не прошено, ведь дверь за ней подозрительно двигается, образуя небольшую щель. Но Закревская тут же наваливается на нее всем весом, прекращая его попытки выбраться наружу. — Вот я и пыталась ее поймать. За хвост, чтобы мало не показалось — Ненавижу крыс, — морщится куколка. И с этими словами удаляется, звонко стуча каблучками. Закревская выдыхает и, как только «полоумная» исчезает за углом, распахивает дверь. Он стоит прямо на пороге. С неизменной ухмылкой заглядывая ей в глаза. Насмешливо, с чертиками в темных омутах. Так, как делал это тогда.

***

— Я слушаю тебя, — по-хозяйски открывает его холодильник, выгружая на стол тарелку с ягодами. Выпить больше не хочется. Пока не хочется. — У тебя ведь уйма вопросов, задавай. Я в твоем распоряжении, — Миккель откидывается на спинку стула. Он сидит рядом, за столом. Засучив рукава рубашки, так, что видны ниточки вен на предплечьях. И она не может не заметить, что это красиво. Он весь красивый. Почти не изменился. Только повзрослел. — Почему твоя подпись на договоре красная? — вопросов много, но этот самый безобидный. Надо же с чего-то начать. Выдвигает стул и садится, прямо напротив. Чтобы видеть реакцию на все свои слова. Ее будет мало, Изабель знает. Но всю, что появится, она соберет по крупицам. — Цвет ярости и зарождающихся чувств, таких же ярких, как этот цвет. Девушка тянет за веточку, сжимая вишню в зубах. Кислый сок брызгает на язык, но она даже не морщится. Ей нравится этот вкус. Он бодрит. — У меня просто не было других чернил, — смеется он. Ну конечно, кто бы сомневался. — Ты мертв… Не знаю, как правильно задать вопрос. Поэтому спрошу, — она подхватывает новую ягодку, рассматривает гладкую поверхность. — Какого черта? Вишенка исчезает во рту. — Я жив, Закревская. Меня спасли. Выстрел был не смертельным. Блядски хорошо от этих слов. Но его больше нет. Она не знает человека, сидящего сейчас перед ней. Она не знает о нем ни капли. Взгляд пробегается по его лицу. Вокруг глаз пролегли крошечные морщинки, оставленные смехом. Ее не было рядом, когда они появлялись. На шее виднеется тонкая полоска шрама, ее она тоже не видела, не знает, что стало причиной. Она не знает его привычки, не знает любимый цвет и книгу. Ни-че-го. Лишь имя и возраст. Его не должно быть в ее жизни. Он сгинул в той подворотне, умирая на ее руках. Забирая с собой частичку ее сердца. Вырывая его прямо из груди. С тех пор там лишь дыра. Глубокая, темная и пугающая. — Почему ты не пришел ко мне? Почему не потрудился сообщить о спасении? — Не захотел. И это как удар по солнечному сплетению. Точный, болезненный. В образовавшейся тишине слышно, как стучит кровь в висках. Пульсирует, заставляет сердце делать удар за ударом. Но так ли это нужно, быть живым? Он достает из брюк новенькую пачку сигарет. Те, что делятся по цветам. Синие, зеленые, фиолетовые и ярко-красные. Она знает категории наизусть. Такие сигареты курил Леша. В те вечера, когда по квартире разносились их крики. Не отрывая взгляда от Закревской, Миккель сжимает зубами фильтр. Его пачка красная. Она ловит эту деталь так жадно, будто это что-то даст. Будто от этого узнает его получше. Она попросту надеется наверстать упущенное. — Не смей. Это громче и сильнее, чем в мыслях. — Не кури при мне. Просто не хочется вновь ощущать этот запах. Смрад, пропитанный бессилием, дикой усталостью и разочарованием. Еще одна баночка с воспоминаниями, которую хочется выкинуть из окна. Пусть разлетится на миллион осколков, позволяя угольно-черной жидкости растечься по асфальту. Он тушит сигарету о край пепельницы. Молча, не съязвив. — У тебя есть дети? — зачем? Она не знает. Просто, как попытка узнать. Понять его, найти что-то, что она пропустила в его жизни. А она пропустила гребаную вселенную. Ему тридцать и он знаменит. Его знает весь Санкт-Эренбург. А она не знает. Любая из этих фанаток, не задумываясь, назовет все факты о нем. От названия одеколона, до цвета постельного белья. А она не знает. Миккель молчит. Лишь сжимает потушенную сигарету в кулаке. Брови сводятся на переносице, от чего следы былого веселья исчезают с его лица. — Дочь. Тихим выдохом в потолок. Выдохом, в котором пролетают все те десять лет, что она была где-то там, в стороне. Он так и не сделал желанную затяжку. Однако кажется, что в воздухе все же витает горьковатое облачко дыма. Его пальцы разжимаются, и на черную скатерть сыпется жалкая табачная труха.

***