Глава 4.
21 мая 2023 г., 19:52
Внезапно всё становится на свои места.
Память услужливо подкидывает ей пару воспоминаний: как в Англии её муж и Грег тихарятся за завтраком в столовой, сгорбившись за столиком, словно два нашкодивших подростка. То, как манеры и предпочтения Грега меняются, кажется, в одночасье. То, как на яхте Грег пытается вести себя так, будто он там на своём месте. То, как иногда меняется взгляд Тома в моменты молчания; становится пустым, отрешённым.
Ничего не стоит залезть к нему в ноутбук, пока он спит. Там она находит выписки по кредитным картам и электронные чеки за обеды стоимостью в тысячи долларов и счета за гостиничные номера, обеды в номер, шампанское и презервативы. Мессенджер притаился чуть ниже, в нём шестьдесят с лишним непрочитанных сообщений. Несколько последних, уже прочитанных, – от Грега. Она не хочет их читать. Она их читает.
Они уединились в своем маленьком мирке, в то время как её мир рушится. Чего и следовало ожидать. Однако больше всего её поражает то, насколько безрадостно он это делает. Когда они были вместе, казалось, что им всё сойдет с рук. Она будто бы посвящала его в новый, тайный мир, и вместе они ломали его традиции. Это была возвышенная романтика. Он был необычайно изворотлив, умел быть жестоким, но грубым никогда не был. Он хорошо убирался, отлично смотрелся в смокинге. Он водил её в театр и оперу, хотя она не питала особого интереса ни к тому, ни к другому. В целом он даже был способен поддержать разговор с её отцом. Он с готовностью терпел выкидоны её братьев. Он так сильно хотел жениться на ней, так часто говорил об этом, что это было даже немного жутковато.
Одним из последних фигурирует совершенно абсурдный счет от Армани, и тут она по-настоящему срывается. Он может сколько угодно втирать Грегу о привычках богачей, а потом всё равно примеряет костюмы в надушенной примерочной на Пятой авеню, пока мерзкая продавщица – или продавец, если уж на то пошло, – носится туда-сюда, подбирая ему разные размеры, вставляет его карточку в чип ридер.
У них есть свой личный портной. Именно он подшивает ему брюки и подгоняет рубашки. И все же раз в несколько недель или около того Том заявляется с чем-то вроде запонок или свитера, завернутого в хрустящую упаковочную бумагу. Это привычка, от которой он никогда не откажется, такая же неотъемлемая часть его натуры, как любовь к перепелиному мясу, пино-нуар или цитирование "Четырех свадеб и одних похорон".
Наверное, ей следовало бы догадаться раньше, принимая во внимание его увлечение модой и полное отсутствие хорошего вкуса в ней. Одежда должна неизменно оставаться броней, считает она, а не слабостью и не тем, что может тебя выдать. Шив, у которой с детства был свой стилист, никак не могла взять этого в толк; в конце концов, Том без проблем привык к услугам других нанятых ассистентов. Но он не рос в окружении людей, которые убирали, готовили и клали ему на кровать новую одежду, и, вполне вероятно, до сих пор воспринимал всё это как диковинную роскошь.
Она бы с радостью провела остаток дней вместе с ним, в атмосфере комфортной тирании, когда один делает то, что ему вздумается, а другой молча обижается на него за это. Несчастливый брак далеко не редкость. Дело было не в этом. То, что они больше не любили друг друга, тоже не было проблемой. Проблема заключалась в том, что он растратил все то, что она ему дала. Он больше не был ей благодарен.
Она прекрасно понимала, что тоже, бывало, творила всякую хрень. Но ни один из её косяков не был настолько вопиющим, настолько потенциально опасным для семьи. Ни один её поступок не был настолько низким, личным или жестоким.
С полчаса она строит планы мести. А может, проще было бы убить их обоих? Она не может решить. Может, ей стоит подождать, пока все отвлекутся, а потом воткнуть им обоим нож в грудь. Это определит всю её жизнь до конца времён. Какое облегчение. Хоть раз Jesebel или Твиттер проявят к ней хоть какое-то сочувствие. Но опять же, её семья недостаточно умна, чтобы убийство сошло ей с рук. Она знает пределы своих возможностей.
Она уже немного корит себя за то, что не смогла сдержаться при встрече с Грегом. Она знает, что он не дурак. Просто у неё есть плохая привычка раскрывать свои карты. Будучи ребёнком, она иногда могла сама на себя настучать. Она чистит историю, возвращает страницы на прежнее место и в прежнем порядке и кладет ноутбук обратно на диван.
***
Если Шив всё знает, то им конец. Вскоре это уже перестанет быть секретом: Том представляет себе таблоиды, блоги, твитты. Если он сам не сознается, она ни за что не сохранит это в тайне. Если он признается ей, технически она может держать это в тайне до конца своих дней, чтобы в случае чего использовать против него. У неё был на него компромат всё то время, что они знакомы. Это несправедливо. Между ними всегда было понимание, что она защищает его от его настырных родителей и от собственной сволочной семейки. Взамен он должен был всегда быть рядом, держать её под руку и казаться привлекательным… или недалёким, смотря по ситуации. Он был в долгу перед ней за это, и ей явно было льстило. Это вносило в их отношения ясность. Какие у него варианты? Он никогда не сможет просто уйти от неё; он тут же попадёт в опалу. Ему придется нанять адвоката по бракоразводным процессам (а что, если они с Шив обратятся к одному и тому же?) и беспомощно наблюдать, как его планомерно лишают всех должностей, всех корпоративных привилегий, их совместной недвижимости и, в довершение всего его собственной гипоаллергенной собаки. Исчезнет всё: свадебные подарки – костяной фарфор, французское постельное белье. Вещи, которые он покупал на её деньги. Долги, по которым нужно платить. После этого у него не останется ничего. Будут лишь они с Грегом, и какая же это гнусная шутка – они двое, последние, кто ещё остался друг у друга в этом мире. Он представляет себе этот кошмарный разговор: "Давай свалим отсюда, уедем куда-нибудь". "Куда?" "Не знаю. Куда угодно". "Мы не можем уехать, нам нигде не будет места, нас нигде не должны увидеть". И так далее. (Он не знает, кому из них принадлежит какая реплика. Все они так нетипичны для них.) Или: "Не вини себя, Грег, виноват только я. Мы больше не можем этим заниматься. Этого не должно было случиться. Мы должны просто сделать вид, что ничего не было, и унести это с собой в могилу". Опять-таки, это не похоже на него. Он не знает, как действовать в таких ситуациях. Всё это слишком глобально, а он просто Том. Какое-то время он бесцельно слоняется по пустой квартире, не зная, что ему делать дальше. Потом он замечает Мондейла, садится на пол рядом с его загоном, зарывается лицом в мохнатую шею и позволяет себе порыдать с минуту, тихо и скупо; Мондейл просто сидит рядом, пыхтит и глупо улыбается. В конце концов Том встает и отряхивает с костюма собачью шерсть. Он хватает дорожную сумку, садится в машину и заезжает за Грегом в его лофт около восьми, предварительно отправив ему безобидное сообщение с предложением встретиться. На улице не совсем снег, но и не дождь; слякоть оседает сверху и устилает улицы, замедляя дорожное движение. Задние фары автомобилей окрашивают всё вокруг в красный. Они сидят на заднем сиденье внедорожника – обогрев работает на полную – и почему-то смотрят прямо перед собой на опущенную перегородку. Наконец, Грег поворачивает голову и смотрит на него. – Шив знает? (В этом весь Грег: действует он, может быть, и медленно, но соображает быстро – пугающе быстро). – В последнее время мы не очень-то осторожничали, – отвечает Том. – А Шив и я... просто... сейчас никому из нас это не нужно, ясно, Грег? – Я знаю, что у вас двоих, хм, открытые отношения, – говорит Грег, тщательно подбирая слова, – но, возможно, есть какие-то взаимные рычаги воздействия? Я насчёт того, с кем она возможно... Лицо Тома недоверчиво вытягивается. – Это так не работает. Вообще-то, именно так это и работает, но сейчас ему не до стратегий Грега; он прямо чувствует, как тот перебирает в голове различные варианты, прикидывая, как выйти сухим из воды. Тому хочется его придушить. – И что же нам теперь делать? – спрашивает Грег с неприкрытой тревогой. – И... куда, черт возьми, мы едем? Посмотрев в окно, он понимает, что они в центре города, в том же квартале отелей, куда Том возил его раньше. – Зачем мы здесь? Том пожимает плечами. – Я собираюсь пожить тут какое-то время. – О. – Только временно. Чтобы избежать разрыва с Шив. – Окей. Отель для разводящихся, думает Грег. Они оба выходят из машины. На улице промозгло. Грег спешит за ним, ныряя во вращающиеся двери, и на какое-то мгновение его охватывает волнение от того, что он снова здесь, и ему удается избежать наказания за то, чего они не должны были делать. Том объясняет, что уже забронировал номер, и они без лишних слов идут прямо к лифту. Грег заходит следом за ним, задерживаясь у двери. Наконец-то он может рассмотреть комнату как следует: люстра, мраморные столешницы, толстый белый ковер, бледно-зеленые обои в стиле фальш-дамаск. Без полбутылки вина в организме всё это выглядит не так впечатляюще, но скоро он это исправит. В гостиной между кожаными креслами и телевизором с плоским экраном стоит оттоманка кремового цвета, словно сошедшая с картины викторианской эпохи; кровать находится в другой комнате. На стене по какой-то непонятной причине висит нечто, напоминающее картины Ротко. Комната настолько, настолько не в духе Роев, которые тяготеют к строгости, холодным и темным тонам, почти скромные в своем брутализме. Эта комната яркая, декадентская и кричит о старых деньгах Нью-Йорка. Во всем здесь чувствуется Том. Или то, кем Том хотел бы быть. Грег не знает. Грег замечает бутылку красного вина с крышкой "твист-офф" и корзину с фруктами от администрации отеля. Он наливает себе бокал. Том относит сумку в спальню, и останавливается посреди номера, глядя на него многозначительно. – Я позвал тебя сюда, чтобы поговорить. – Так это просто деловая встреча, – говорит Грег, в его голосе слышится раздражение. – Это всё равно бы так закончилось, Грег. – Да, я понял, мы больные несчастные люди и заслуживаем того, что с нами происходит. Но можно мы, типа, пока что не будем об этом и действительно поговорим о нашей ситуации? – Это что ещё, блядь, значит? – спрашивает Том. – "Я о тебе забочусь". Ты сам это сказал. – Ну и что с того, что я... – Именно так ты и сказал. – Не надо меня обвинять, Грег, – выплёвывает Том, даже не успев подумать, – это абсолютно точно не моя вина. Если бы я не встретил тебя, не пожалел, черт возьми, и не попытался тебе помочь... – Если бы ты не... Слушай, просто не надо, ладно? Это нечестно. Я прошёл с тобой через... слишком многое, чтобы ты просто списал всё на то, что это... это... – "Это нечестно"? "Это нечестно", Грег? Ничего и не может быть честно. Такие как мы не играют честно. – Что значит "такие как мы"? Что это вообще значит? Ведь на самом деле мы не... мы не... (Грег замолкает. Дело не в том, что они не Рои, потому что он – Рой, и он должен быть готов в любой момент оставить Тома в беде, следуя их уговору. И никак иначе.) – …Может быть, я пытаюсь объяснить, что да, есть такие как мы, но есть и просто мы, просто мы двое, мы не можем притворяться, что мы не... – Да ладно, Грег, это звучит просто жалко. Он вздыхает. – Я же вижу, что ты... – Дай отпор. – Не хочу я. Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, – он втягивает воздух сквозь зубы, а затем говорит, – Может, в этом и проблема: у тебя не получается разговаривать со мной, только если это не какая-то игра, вот что всё это такое – игра разума, но играть в неё ты не умеешь, Том. Ты облажался. Что я здесь делаю? Что я вообще здесь делаю? – Я не знаю. – Почему? Здравомыслящий человек сказал бы: "Оставь меня, черт возьми, в покое". Здравомыслящий человек начал бы угрожать. – Это мы с тобой уже проходили, Грег. – Если бы кое-что произошло один раз, и мы никогда больше не поднимали эту тему – это было бы нормально. Подобные вещи происходят постоянно. Но мы не нормальные. Ты не нормальный. – Внезапно Грег оказывается прямо перед ним и почти кричит. – Когда ты впервые посмотрел на меня. Я знал. И я знал, как глупо… как охрененно глупо это было... Том стоит напротив в одной рубашке, прислонившись к столу. У Грега мурашки по телу, когда он смотрит на него, выражение лица открытое, смиренное, как будто ему нечего терять. Затем всё размывается, и, закрыв глаза, он может только ощущать, что происходит дальше: Том влетает в него, и край стола врезается ему в ногу, Том хватает его за волосы. Он слышит звяканье пряжки, чье-то прерывистое дыхание, и от одного этого звука кровь у Грега закипает. Он ненавидит Тома за то, что тот с ним делает, ненавидит себя за то, что позволил себя в это втянуть. Он сжимает запястья Тома у него за спиной. Глоток вина, который он успел сделать, ещё обжигает его нёбо, когда он целует его, ощущая на языке привкус ржавчины. Бедром он чувствует недвусмысленную эрекцию Тома, и Том целует его лихорадочно, тоже получая от этого острое удовольствие. – Так... ты правда этого хочешь? – спрашивает Грег, кривясь от звука собственного голоса. – Или ты боишься? Том плюёт куда-то в его направлении, что поначалу сбивает с толку, но потом Грег понимает, что это должно означать некий акт доминирования, отчего бесится ещё больше. И поэтому даёт ему пощечину, о чём тут же жалеет, и уже собирается извиниться, но тут Том хватает его, и они начинают бороться, в процессе чуть не сшибив лампу, и валятся на кровать. – Бедный Грег, – шепчет он, сжимая его руку, не в состоянии отвести взгляд. – Бедный Грег. Я сломал тебя. Каково это – трахаться со своим величайшим проёбом? – Честно? Не очень. – Вот это настрой. Грег поражается тому, насколько беспощадно в этот раз всё ощущается, как мало удовлетворения приносит. Когда всё заканчивается, он ненадолго опускает голову Тому на плечо, переводя дыхание. – Бедный Грег, – повторяет Том. – Ты вообще-то ничего обо мне не знаешь, – говорит Грег, понимая, что оправдываться уже поздновато. Том на это только усмехается. – Я прекрасно знаю, кто ты. Тогда Грег встаёт и, спотыкаясь, идет в ванную. Опираясь ладонями о кафельную стену, он гадает, не стошнит ли его. Оклемавшись, он съедает пару фруктов и через панорамное окно смотрит на парк, на снег, оседающий на вершине плотной полосы деревьев. Если к моменту его ухода Том ещё не спит, то ничем этого не выдаёт.
