Третья голова дракона

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Камня, принц-регент Сосать леди Шарис не умела. Конечно, следовало ожидать, что младшая сестра лорда Смититона далеко не шлюха с Шёлковой улицы, но в первый раз это неприятное открытие Эйгона разочаровало. Бойкая леди, до этого всеми возможными знаками демонстрировавшая готовность послужить наследнику престола, испуганно смотрела на член перед носом, как будто ей предлагали поцеловать одноглазую ядовитую змею. Принц подумал было, что возиться с нею ради нескольких встреч не стоит труда и времени, уж проще сходить в бордель или зажать в углу служанку, но потом он вспомнил о семёрке великолепных вороных коней, подаренных лорду Джейсону, и решил, что его сестра всё же отработает каждого из жеребцов. Большее Эйгона не интересовало, да и сама леди Шарис мало что могла предложить, кроме всего лишь неплохих грудей, томного голоска, которым она отпускала двусмысленные намёки, и длинных ресниц, делавших её, в сущности, обычное лицо чуточку более милым. Да, можно было найти и шлюху поумелей, и горожанку посмазливей, но в леди Шарис его привлекало её происхождение — трахать сестру лорда было интересней, чем безымянное тело. Свои риски у этого, конечно, тоже имелись, но закаменелым от неудовольствия лицом матери с горящими от гнева глазами можно было пренебречь, совесть брата-опекуна — купить, а вопросы будущего мужа об отсутствующем девичестве его невесты — снять необременительными для себя подарками. К третьей их встрече Шарис Шермер кое-как наловчилась работать ртом, так что Эйгон испытывал осторожный оптимизм относительно следующих четырёх; не хотелось бы, чтобы целый парадный выезд достался её брату просто так — кони-то превосходные. Принц вздохнул, вытащил из волос леди пару шпилек, окончательно разрушив её причёску, и повертел их в руках. Медные заколки исполнили в виде гвоздей, и Эйгон не удержался от усмешки и вопроса: — Это настоящие гвозди? К счастью, леди Шарис оказалась достаточно способной ученицей, чтобы усвоить, что с членом во рту говорить невежливо, и промолчала, только похлопала ресницами. Значить это могло что угодно, от «да, конечно» до «а вы как думаете?»; наследник Железного Трона бы не удивился, что ради него она бы действительно носила в волосах настоящие гвозди. Принц запустил пятерню в растрепавшиеся тёмно-русые волосы и надавил на макушку, заставляя любовницу заглотить член до самого основания. Та предсказуемо начала давиться, но всё-таки сумела совладать с рвотными позывами. — Умница, — похвалил её Эйгон, и откинулся на подушки дивана, — продолжай сама. Руки с её затылка он, впрочем, не убрал: с такими неопытными подстилками, какой была Шарис, ослабление контроля было чревато в лучшем случае смазанным удовольствием, а в худшем — полным его отсутствием, а это последнее, чего хотел от этих встреч принц. Жалко, что ни дяди, ни младший Илилеон не догадались привезти ко двору дочерей дорнийских лордов в качестве заложниц. Эйгон пробовал в борделе у Мисарии дорнийских шлюх и остался весьма доволен; если молва не врёт, то благородные девицы в державе Айронвудов им не уступают. Пока что самой высокородной дорнийкой, с которой ему довелось переспать, оставалась Крапива. С нею у них выходило, может, и неумело по юности и незнанию, но страстно и задорно, так что оба в итоге оставались довольны. Увы, природа не наградила Клариссу Сэнд столь же большой грудью, как у Рейниры. Но всё же в ней имелась своя перчинка (досталась она, видимо, от отца, а может от смешения крови Валирии с кровью Ройны), которая продолжала будоражить кровь настолько, что принц время от времени снова отлавливал в коридорах свою незаконнорожденную кузину, чтобы завести её в свою спальню на ещё одну ночь, а та никогда не отказывалась и приглашение встречала хитрой улыбкой. Крапива оставалась единственным исключением из его правила никогда не возвращаться к женщине, которая успела ему наскучить. Если, разумеется, не брать в расчёт его жену. Мысль о супруге усилила ощущение скорой разрядки, и Эйгон заставил Шарис ускориться. Однако следом раздался одиночный предупредительный стук в дверь; в следующий момент она распахнулась, и на пороге общей горницы их покоев появилась Алисса. Одного взгляда на неё принцу хватило, чтобы кончить, и он насадил леди Шермер на член, вжимая её лицом в пах. Когда первая волна удовольствия схлынула, до него донеслось разом и недовольное, и виноватое причитание Мартина Рейна: — Моя принцесса, я же пре… — Вы бездарный страж, сир Мартин, — отрезала та. — Милая жена, какой сюрприз, — улыбнулся ей Эйгон. — Не меньший, чем тот, что мне сделал ты, милый муж. Леди Шарис, потрудитесь привести себя в порядок, коль скоро принц с вами закончил. — А если я не закончил? Алисса не повела и бровью. На отползшую от дивана и лихорадочно утиравшую рот Шермер она даже не глядела, только на Эйгона, и от этого взгляда полуопавший член предательски дёрнулся, уронив каплю семени на ковёр. — Принц, — повторила принцесса с нажимом, — закончил. Леди Шарис, ждите меня за дверью. Сир Мартин, проследите, чтобы она никуда не ушла, и никого не пускайте в покои. С этим-то вы в состоянии справиться? Рейн неуверенно перевёл взгляд на Эйгона, и тот небрежно кивнул, подтверждая приказ. Шарис, стремительно краснеющая от стыда, торопливо заправила вывалившуюся из лифа грудь обратно, и, зачем-то прижимая руки к глубокому вырезу на платье, серой мышкой прошмыгнула мимо едва посторонившейся в дверях Алиссы. — Соскучилась? — поинтересовался Эйгон, когда дверь за виноватым Мартином захлопнулась. — Не слишком, — ответила жена и, выразительно посмотрев на полувставший член, сказала: — Заправься. — Брось, неужели не хочешь? — Не хочу. — Стесняешься? — Чего я там не видела? — Алисса досадливо поморщилась и подошла ближе. — Заправься, кому говорю, нас ждёт твоя мать. Принц презрительно фыркнул — матушка умела портить день. И всё же совету супруги он последовал, пусть и неохотно. Будь времени чуть больше, можно было бы попытаться заболтать её, умаслить, уговорить и соблазнить, но сейчас это было бессмысленно. Если он и понял хоть что-то в своей жене за два с лишним года брака, так это то, что иногда с ней бесполезно разговаривать. Деймоновское упрямство вкупе с непробиваемой уверенностью в собственной правоте, привитой Рейнирой, делали из неё недвижимую скалу, которую не могла поколебать ни одна сила в известном мире. Подтянув штаны, Эйгон вновь развалился на диване и зашипел — в бок впились забытые любовницей шпильки. Вытащив их из-под себя, он повертел незамысловатое украшение в руках и поинтересовался: — Ты замечала, что у Шарис в волосах гвозди вместо шпилек? — Замечала, — раздражённо ответила Алисса, — и это настоящие шпильки. Ты бы тоже смог заметить, если бы вспомнил, что у Шермеров на гербе как раз гвозди. — Чтобы помнить, нужно знать, — изрёк принц самым философским тоном, на который был только способен. Гербы всех домов Простора, какими бы ничтожными они ни были, Орвиль ещё в детстве вколотил в своих воспитанников-принцев намертво — таково было желание королевы. Герб Шермеров, коль скоро одну из них не просто представили ко двору, а сделали фрейлиной его жены, Эйгон знал безо всяких подсказок, как и то, чем они живут. Вопрос он задавал только ради того, чтобы разговорить Алиссу: принц давно заметил, что на всякую чепуху и глупости она реагирует острее, чем если говорить с ней серьёзно, и в этот раз уловка тоже сработала. — Я гляжу, ты решил перейти со шлюх и служанок на моих фрейлин? — Ты удивлена? — Рано или поздно до этого бы всё равно дошло. — И кто виноват в том, что мне приходиться обходиться любовницами? — Ты сам. Кто ещё может заделать мне ребёнка, кроме дорогого супруга? Впрочем, тебя и раньше обет верности не останавливал. — Что поделать — у мужчины свои потребности, — пожал плечами Эйгон. Помолчав немного, он мрачно усмехнулся и погрозил Алиссе пальцем: — А вот ты, кстати, ничего не сделала, чтобы предотвратить падение леди Шарис. — Мои фрейлины не дают повода считать себя доступными шлюхами, а на том, чтобы я приняла к себе леди Шарис, настояла твоя мать. Это на её совести. От Эйгона не ускользнуло изменение в её тоне, которой она подчеркнула разницу между своими компаньонками. Двое из них были из Тироша — дочь бывшего магистра и сестра лорда-маршала Ланни, — третью прислала пентошийская родня, и их Алисса считала «своими», в отличие от леди Шермер и леди Кью, которых представила ей королева. Говоря откровенно, принц подумывал попробовать каждую из фрейлин своей жены, ибо нет такой крепости, которую нельзя взять сладкими речами, подарками или шантажом, но чутьё подсказывало, что с эссосскими девицами следовало быть осторожней — за ту же пентошийку Алисса его не простит. Игра с повышением ставок требовала особой осторожности и осмотрительности, и потому охоту за леди Карларис принц отложил на потом. Чтобы увести разговор от темы использованных фрейлин, Эйгон дал супруге почти серьёзный совет: — Не вздумай сказать матушке, что она виновна в том, что благородная дурочка перестала быть девицей. Кстати, чего она хотела от нас? До ужина далеко, и пиров не предвидится. — Королю стало лучше, и она сочла, что мы можем его навестить. Вместе. — «Лучше» теперь означает, что ему не нужно маковое молоко на завтрак, обед и ужин? Алисса тяжело вздохнула и села на диван напротив. Платье из красного лиссенийского атласа, расшитое сложным чёрным кружевом, в котором без особого труда угадывались парящие драконы, скрывало пока ещё маленький живот. Мейстеры уверились в том, что принцесса Драконьего Камня ходила в тягости, совсем недавно, срок был небольшим и даже опытный взгляд не смог бы заметить изменения в фигуре особенно под складками и оборками многочисленных юбок. Светло-русые, без капли валирийского белого золота, волосы она собрала в сетку, шитую серебряной нитью и искрящимися на свету рубинами, столь мелкими, что они казались почти невидимыми, но вместе напоминавшими блеск чешуи. На бледном серьёзном лице двумя омутами выделялись аметистовые глаза — немногое, что было в ней сегодня не красное и не чёрное, — и на самом их дне плескалось хорошо скрываемое неудовольствие и, может быть, презрение. Ну, хоть какая-то реакция. На изящной белой шейке в четыре раза была накручена бесконечно длинная нить любимых принцессой обсидиановых бус, кольца которых спускались к самому вырезу платья, опасно подбираясь к ложбинке между грудей. Парные серебряные браслеты с рубинами, подарок Деймона, Алисса вертела на руках совсем как Рейнира свои кольца, и эта перенятая от мачехи привычка почему-то особенно сильно бесила Эйгона. Хотелось разом и стащить пекловы браслеты, и зажать её руки в своих, чтобы она успокоилась. Мать её не любила, Алисса не любила королеву, но обе отыгрывали свои роли заправских лицедеек, а в промежутках между актами накручивали себе нервы. Кто успокаивал мать и успокаивал ли вообще, принцу было наплевать — в конце концов, у деда всегда в запасе была пара фраз, чтобы привести её в чувство — но что-то в глубине его души упрямо протестовало против того, чтобы его собственная жена так изводилась. Её хотелось утешить, да вот незадача: к себе Алисса никого не подпускала. Мартин, честная душа, назвал её как-то «мраморной недотрогой». Принц тогда посмеялся и сказал, что жена у него в постели далеко не каменная, но приятель был всё-таки прав. Алисса напоминала статую в высшей степени тонкой работы, отражающей неземную красоту какой-нибудь эссосской богини, но сделана она была не из мрамора, а из валирийской стали. Она тоже холодна, но смертельно опасна, и об этом не стоило забывать. Драконья кровь в жилах принцессы, кровь Деймона Порочного Принца и их общей бабки Алиссы, которая должна была кипеть во вспышках гнева, не находила выхода. Именно это противоречие, сочетание ожидаемой горячности с внешней холодностью, смущали Эйгона. Из-за них же он не мог сказать даже самому себе со всей уверенностью, что знает свою жену, и из-за них же желал её всё сильнее. — Я была у Орвиля, — сказала она между тем почти спокойным тоном, — его совершенно случайно, разумеется, навестила королева, чтобы справиться о здоровье Его Милости, ну и заодно справиться о моём. — Тебе было… неприятно? — Ты бы позволил осматривать себе яйца при моём отце? — Боюсь, если бы он застал меня со спущенными штанами, то быстро бы воспользовался Тёмной Сестрой. — Эйгон хохотнул, но смех вышел настолько натянутым, что даже он сам это понял. — Если тебе будет проще… Но договорить Алисса ему не дала. Передёрнув плечами, словно отбрасывая неприятное, она поспешно сказала: — Это не имеет значения. Важно другое. Её Милость была столь любезна, что обошлась без намёков, и прямо сказала, что королю нужны хорошие новости для поддержания духа. — И поэтому они дали ему протрезветь, чтобы мы вместе осчастливили его радостной новостью, а потом все вместе взялись за руки и пустились бы в пляс, — закончил за неё принц. Жена неодобрительно на него взглянула. Что ж, возможно он и впрямь сказанул лишнего. После Святой Седмицы, увенчавшей такой тяжёлый для отца 127 год, Орвиль всё-таки заключил, что болезнь не поддаётся лечению и поражённую плоть лучше отсечь. В середине первого месяца нового года, вскоре после свадьбы Джейхейриса и Бейлы, отцу отрезали правую кисть, однако это не помогло. Кожа вокруг шрама, как говорили, посерела, и через пару недель наблюдений великий мейстер снова взялся за скальпель и отхватил королевскую руку по локоть, но что-то всё равно пошло не так. Отец долго не приходил в себя, а когда очнулся — стенал от боли, и его поили маковым молоком. Нечего было и говорить о том, что король в такой ситуации мог править самостоятельно, поэтому принца Драконьего Камня провозгласили регентом и Защитником державы. В сущности, это меняло не слишком многое: два дяди новоиспечённого регента и его дед прекрасно справлялись со своими интригами и управлением государством и без постороннего участия. Теперь становилось понятно, откуда у отца взялась страсть к архитектуре, чертежам и макетам — советники освобождали много личного времени. — Стало быть матушка хочет семейной идиллии, — заключил Эйгон и с силой провёл рукой по лицу. От всего, что делала мать, веяло каким-то напускным усердием, никому не нужным усилием. — Скорее сыновьей почтительности, — хмыкнула Алисса. Уловки королевы ей претили ещё больше, чем ему, но в том состояло её воспитание. — С неё хватит сыновьей почтительности в Малом совете. Я только и делаю, что сижу и киваю на всё, что ни скажет она с дедом. — Мог бы ради приличия согласиться с отцом. — Боюсь он заподозрит, что ты всё-таки меня прирезала во сне, и заменила каким-нибудь бордельным мальчишкой, — усмехнулся принц. — Не знаю, получится ли найти на Шёлковой такого же дурака. Хотя, тебе виднее, ты же часто там бываешь. — Я на мужскую сторону не заглядываю. Оба усмехнулись обмену дурацкими шпильками, каждый оставшись при своём. Такая пикировка оставалась одной из нитей, что их связывали. На взгляд Эйгона было их не слишком много: упражнения в остроумии, совместные полёты на драконах, да брак — политическое соглашение, заключённое родителями. Принцу бы хотелось добавить в этот список ещё и ночи, которые они всё же проводили вместе, но он не питал иллюзий: не будь его, Алисса бы обошлась другим мужчиной, как он заменял её другой женщиной. Теперь в список того, что их объединяет, должен был добавиться ребёнок, но особых изменений Эйгон пока не чувствовал ни в себе, ни в жене. После некоторого молчания Алисса неожиданно сказала: — Я не хочу туда идти. — Едва слова успели прозвучать, как её рука дёрнулась ко рту, словно могла затолкать жалобу обратно — принцесса не любила показывать слабость, к этому её тоже приучили в Тироше. Эйгон сочувственно хмыкнул: — Я тоже. — Смотреть на то, во что мейстеры за пару месяцев превратили отца, не хотелось. — Ты можешь остаться здесь. — Твоя мать будет ждать нас вместе. — Скажу, что тебе стало дурно. Заболела голова, или затошнило, или какие ещё у вас, женщин, отговорки есть? — Она не поверит. — Разве у женщин не принято поддерживать друг друга в таких вопросах? — Для того, кто так много времени проводит с таким большим количеством женщин, у тебя подозрительно много вопросов о нас. — С женщинами я в основном трахаюсь, а не вопросы им задаю. — Принц пожал плечами. — Леди Шарис вот выучила, когда говорить, а когда нет. «А тебя этому учить — себе дороже», — добавил он про себя. Супруга не позволяла навязать себе правила игры ни за столом, ни в постели, ни где-либо ещё, и если она с чем-то соглашалась, то исключительно потому, что она сама так решила или так ей велел отец. И всё-таки принцесса выгодно отличалась от нынешней принцевой любовницы как минимум ещё и тем, что не боялась взять член в рот, и те разы, когда она снисходила до отсоса, Эйгон определённо записал в лучшие ночи, что у них были. — Не ходи, если не хочешь, — повторил он ей, а сам поднялся с дивана и, поправив член в штанах, подтянул завязки. — Я скажу сам. — Ты так и не понял, да? — Фиолетовые глаза принцессы взглянули на него почти сочувственно. — Смысл не в том, чтобы сказать королю, что у него будет внук… — Смысл в самом представлении, я знаю. Единство семьи, союз политический и сердечный, и прочая дребедень, — отмахнулся Эйгон, — ты всё время твердишь, что я тот ещё комедиант… — Так себе шутник. — Думаю, во мне достаточно от лицедея, чтобы разыграть нужную сценку перед больным стариком. Алисса фыркнула, но промолчала. Конечно, убедить отца в чём угодно, сейчас не слишком сложно, а вот провести мать куда сложней. Чем дальше, тем больше Эйгон видел в королеве, бдительно охраняющей покой венценосного мужа не столько от тревог, сколько от постороннего влияния, повадки лисы, какими их обычно изображали в сказках. Хитрые, себе на уме, плутоватые… Едва ли так проявлялась кровь Флорентов — те своему гербовому зверю характером не соответствовали, — а вот воспитание Отто Хайтауэра вполне. Политические усилия матери принц ценил, в конце концов, именно её упорство и её принципы, подкреплённые методичной работой деда, всё-таки сделали его наследником Железного Трона. И всё же Эйгон не мог сдержать усмешки, когда Алисента строила из себя благочестивую мать большого семейства: получалось глупо, ужасно наигранно, бестолково и никому не нужно. Его самого материнская опека душила едва ли не с того времени, как он стал оруженосцем, а его до сих пор считали недалёким идиотом, не видящим дальше кубка с вином и шлюшьей груди. Хелейна жила в каком-то своём отдельном мире, состоявшем из жуков, пауков, гербариев, Тессарион и кузена Эймона, периодически прорывавшегося через этот сон на яву — матери в нём не было места, что бы она себе не думала о дочери. Эймонд начал ершиться ещё с тех пор, как оседлал Вхагар, а после возвращения из Дорна слова старших, только если это не был приказ, для него стали подобны птичьему щебету и шелесту ветра. Из четверых детей королевской четы разве что Дейрон оставался послушным сыночком, но его давно захватила возвышенная рыцарская чепуха, в которую входило и боготворение родителей. Не имей матушка планы на его брак, с младшего из братьев Эйгона сталось бы и белый плащ надеть. Эйгон оттянул ворот рубахи, коротко втянул воздух и счёл за благо переодеться. Мать считала его неряшливым, надо полагать, из-за не застёгнутого на все крючки дублета и его частых визитов на Шёлковую, но именно последние по-настоящему приучили принца к чистоплотности. Нынче даже из служанок он старался выбирать тех, кто поопрятней. Принц подошёл к стене и дёрнул за шнур колокольчика, вызывая слуг. — Не вздумай выгнать Шарис, — предупредил он Алиссу, — так будет только хуже, об этом все будут говорить, да и мать взбесится. Лорд Шермер уже нашёл себе будущего зятя, так что через пару недель вопрос решится сам собой и без лишнего шума. — И кому же достанется эта благородная шлюшка? — Лорду Футли. Ему за сорок, а прежняя жена рожала ему только дочерей и мёртвых сыновей. Поскольку леди Шарис была близкой подругой моей дорогой жены, — при этих словах Эйгон заговорщически подмигнул ей, — то будет вполне естественно, если мы сделаем молодым хороший подарок на свадьбу. — Я не буду платить за твои кутежи и чужую кровь на собственных простынях. — И не надо, я сам справлюсь. Но ты меня поняла? Никаких скандалов. — Ещё тратить силы на эту неблагодарную дрянь, — фыркнула принцесса и отвернулась. Дверь тихо открылась, и на пороге замер молчаливый слуга. Безликому и безымянному исполнителю его прихотей Эйгон объявил: — Мне нужно умыться и переодеться. Подайте всё в мою спальню. Потом спросите, не нужно ли чего принцессе. Та только вяло отмахнулась: мол, сама разберусь. Если она и собиралась заняться леди Шарис, то явно не желала этого демонстрировать. Слуга молча кивнул и испарился. О том, что её благоверный ей изменяет, Алисса давно знала, и уже не раз заставала его с какой-нибудь девкой на члене. Любая другая жена давно бы устроила мужу знатную головомойку и перестала бы пускать его на порог спальни — от своей Эйгон ждал именно такой реакции, — но Алисса его удивила. Несмотря на драконью кровь в жилах, она осталась удивительно равнодушна к его походам в бордели, к служанкам в его спальне и теперь проявляла такое же равнодушие к Шарис Шермер, словно её не заботила ни дурочка, захотевшая благосклонности принца, ни он сам. Последнее было непривычно: ещё ни одна женщина не относилась к нему с таким безразличием, и тем сильнее уязвляло, что первой стала его жена. Всю эту интрижку с Шермер Эйгон затевал не только ради собственного удовольствия, возбуждающего ощущения победы и удовлетворяющего чувства господства, но и ради того, чтобы проверить реакцию Алиссы. Первые несколько месяцев после свадьбы он пытался быть нормальным мужем, но ничего кроме сосуществования не добился; походы по борделям, случайные связи со служанками и горожанками не смогли изменить ситуацию ни в какую из сторон. Когда подозрения о тягости принцессы подтвердились, её супруг счёл, что можно рассчитывать хоть на какую-то вспышку эмоций, отличных от холодного полупрезрительного равнодушия, но он, как видно, ошибся. Принц взглянул на жену. Та по-прежнему на него не смотрела, предпочтя любоваться гобеленом — Эйгон обернулся, чтобы проверить, — со сценой триумфа Завоевателей на Пламенном поле. Подтянув руки к животу, она продолжала молча вертеть пекловы рубиновые браслеты. Такие только скрывали то, чем её одарила природа: у неё были тонкие, изящные запястья, принц мог бы оба обхватить своей рукой, если бы она доверилась ему, но этого ему не дозволяли ни на людях, ни в постели. То, что Алисса в конце концов понесла, неожиданностью для него не стало. От супружеского долга никто из них не уклонялся, вот только когда приходило время его исполнить решала принцесса. В спальню Эйгона она всегда приходила сама по собственному желанию, и желание это у неё провлялось реже, чем хотелось бы принцу. Любые его попытки инициировать близость самому благоверная пресекала: однажды попытка притянуть жену к себе закончилась ударом по яйцам и злобным шипением о том, что она не желает быть подстилкой для пьяного тела, в другой раз ему пригрозили кинжалом, вытащенным из-под подушки. Поначалу Эйгона это веселило — красивые женщины с характером, такие как, например, Крапива, ему нравились, с ними было интересно, — и особенности своей супружеской жизни он сохранил в тайне не только из соображений собственного достоинства, но и из убеждения, что это всё ненадолго, и через неделю, месяц или полгода Алиссы отбрыкается и поддастся на его очарование, как поддавались все женщины. Не поддалась и, судя по всему, поддаваться не собиралась. Из-за боковой двери, ведущей в его спальню, раздался негромкий стук — предупредительные слуги даже не желали лишний раз их беспокоить. — Ну, мы договорились? Я беру мать на себя, а ты… — Он хотел сказать «оставляешь Шарис в покое», но она его перебила: — Иди уже. И как в ней только сочетались эта холодность с драконьим огнём? Выпроваживание самого себя Эйгон проигнорировал и вместо этого спросил: — Орвиль уже запретил тебе летать? Какими бы странными их отношения не были, они сходились хотя бы в безмерной любви к своим драконам и чарующему ощущению полёта. Они летали с Алиссой вместе чаще, чем проводили ночи, но Эйгону иногда казалось, что это почти то же самое. Единение всадника с его драконом, если его разделить ещё и на двоих, становилось даже интимнее, чем любая любовная утеха. В полёте не существовало ни двора, ни партий, ни политики, ни родительских ссор с многолетними обидами, ни Железного Трона, ни корон — только они, их драконы и бескрайняя высь. В небе они проводили едва ли не большую часть совместного времени, и только оно с драконами по-настоящему их объединяло. Алисса нахмурилась и всё же перевела на него взгляд. Что, не думала о том, какие могут быть ограничения? Или это подумавший наперёд Орвиль побоялся совсем лишить будущего короля общества его жены? — Он об этом не говорил, — наконец ответила она. — Значит, не запрещал, — ухмыльнулся принц. — Тогда полетаем сегодня вечером? — Что, один уже не можешь? — Я-то могу, но Солнечному Огню нравится компания Красной Плясуньи. Мне кажется, он в неё влюблён и хочет от неё выводок драконят. — Тогда золотой красотун уже отстаёт от своего всадника. — Наверстает, — отмахнулся Эйгон, — сегодня же и наверстает. Что может быть романтичнее брачного танца на закате?

***

Принц Джейхейрис Таргариен В святилище валирийских богов в Бейлонисе к удивлению Джейса оказалось многолюдно. Удивляло при этом не само обилие паствы, готовой внимать проповеди на высоком языке, сколько её разнородность. По приглашению и зову принца Драконьего Сердца в городе на берегу Божьего Ока вот уже полтора десятилетия оседали ремесленники и купцы со своими семьями, подмастерьями, слугами, их родными и другими клиентами, но сейчас перед алтарём стояли не только потомки и пасынки валирийской крови. То тут, то там в толпе мелькали лица андалов, среди прочих аколитов в первом ряду в бело-жёлто-зелёном дублете возвышался молодой и рослый лорд Баттервелл, и лицо его было не менее одухотворённым и внимательным, чем у старого кастеляна Драконьего Сердца Мейларра Телтариса, сгорбленного от тяжести прожитых лет и трудов на службе сюзерену. Не было ничего необычного в том, что переселенцы из Эссоса и выходцы с островов Узкого моря пришли почтить богов Старой Валирии, но факт того, что коренные жители Речных земель не уступали им в числе, оказался для наследника Тироша сюрпризом. Храм Веры Четырнадцати Огней дядя строил из чёрного гранита как трёхчастную базилику, но к началу шестого месяца 128 года от Завоевания Эйгона его каменщики успели возвести только центральный неф. Проёмы боковых коллонад, ведущие в боковые нефы, строители временно заложили кирпичом и дополнительно закрыли тёмными ширмами. В апсиде, доминируя над основным пространством, возвышался обсидиановый алтарь, не менее пяти ярдов высотой, поднимающийся к самому куполу. Ещё никогда термин «zīrtys perzys» не отражал скрытого в себе смысла так точно и буквально: сооружение казалось застывшим всполохом чёрного пламени с отдельными возносящимися языками. Взгляд не мог найти ни единого сочленения между ними, и весь этот массив казался вытесанным целиком из единого куска Драконьей горы, чудесным образом перенёсшимся к Божьему Оку. Под потолком над верхней галереей прорубили узкие окна-бойницы, сейчас занавешенные чёрными бархатными шторами, не пропускавшими ни луча света, но несмотря на это в базилике не было темно. В нижней части алтаря «застывшее пламя» стекало вниз, образуя подобие стола, на котором принц Эйгон установил несколько блюд и чаш, перемежая их одиннадцатью стеклянными свечами. Тремя ярдами выше языки пламени расступались, образуя нишу, в которой, как в табернакле, была установлена одноглазая статуэтка Мераксес, Госпожи Милосердия, а перед нею — ещё три свечи. Стеклянные свечи, творения могущественных магов (или всё-таки жрецов?) Старой Валирии горели неестественным светом, не колеблющимся от дыхания двух тысяч человек, и заставляли гореть изнутри сам алтарь. Белые одежды принца Эйгона становились белее первого снега, тень, отбрасываемая самим Джейсом, гуще и темнее самой беспроглядной мглы, рубиновое ожерелье на шее Бейлы горело, как пламя её Заката, и все другие краски были так ярки, как никогда и нигде во всём мире. От одной этой немыслимой игры света, тени и цвета принца охватывало ощущение нереальности происходящего, и лишь ладонь жены в его руке, её плечо, иногда касавшееся его плеча, её пурпурные глаза, периодически посматривавшие на него с насмешливым скепсисом и затаённой тревогой служили Джейсу якорями. На том, чтобы навестить Драконье Сердце, ему пришлось настоять, хотя Бейле идея не понравилась. Его жена в целом старалась дистанцироваться от Белых не только потому что боялась обвинений в шпионаже в их пользу, сколько из-за возникших между ней и отцом разногласий, начиная от политики и заканчивая их собственной свадьбой. Она всё ещё была страшно обижена на принца Эйгона из-за того, что тот пытался отложить их с Джейсом свадьбу под предлогом мнимой опасности, поджидающей её в Тироше. Брак, в конечном итоге, был заключён в свой срок, но отношения отца и дочери стали ещё более натянутыми. Со своей стороны Джейхейрис старался снизить накал страстей: столь демонстративное отречение от родителей помимо того, что свидетельствовало о неэтичности и неблагодарности юного поколения, лишало Чёрных определённой свободы политического манёвра, и потому рвать все связи и сжигать за собой мосты он Бейле не позволил. Конечно, в искренности его любви к ней тут же усомнились, и принцу пришлось пылко доказывать их неизменность. Его собственный отец после краткого раздумья признал, что в сохранении общения имелся смысл, и матушка, поддерживавшая все эти годы необременительную дружбу с леди Лейной, горячо его поддержала. И вот, спустя полгода после торжеств в Красном замке, они были здесь. — Не кажется ли тебе это всё… — прошептала ему на ухо Бейла, — немного лицедейством? Джейс повёл плечом и тихо ответил: — Нет. Эйгона Белого можно было упрекнуть очень во многом — своего дядю принц не идеализировал: тот лицемерил, интриговал, подкупал, продавал и продавался сам, и, строго говоря, оставался противником его семьи. Однако если он и был хоть где-нибудь и в чём-нибудь искренним, то именно здесь, перед переливающимся внутренним светом алтарём из застывшего пламени. Наследнику многоликого Тироша, жители которого чтили Семерых, Триоса, Рглора, Пантеру, Селоша и Селоссо, Аквана, духов моря, ветра, звёзд или не чтили никого вовсе, довелось видеть много религиозных церемоний, и все они так или иначе отдавали лицедейством. Красные жрецы с помощью разных порошков управляли цветом и силой пламени, подчас подбрасывая их в огонь почти не таясь. Жрицы Пантеры были не более, чем конкурентками борделей леди Визерры Илилеон. Септонам, приехавшим вместе с переселенцами из Вестероса, приходилось изрядно потрудиться для того, чтобы удержать свою паству, и удавалось им это не слишком хорошо. На фоне всех этих пустых ритуалов, церемоний, притворств и мистификаций, являемые в храмах Четырнадцати Огней чудеса выглядели куда правдоподобней и убедительней. Стоявшая рядом с ними Лейна Веларион скосила на зятя глаза, слегка улыбнулась одними губами и вновь обратилась к происходящему у алтаря. Они занимали особые места у подножия четырнадцати ступеней, ведущих к возвышению в апсиде — даже не первый ряд, а нулевой. С другой стороны от тёщи Джейса юный принц Вейгон обнимал за янтарно-оранжевую шею своего Келдиона, смирно стоявшего вместе со всеми, а дальше — два кузена леди Лейны, сиры Дейрон и Деймион Веларионы, сыновья сира Веймонда. У подножия каменной громады в невозможно ослепительно-белой хламиде и замысловато обёрнутой вокруг него пурпурной накидке стоял, воздев руки вверх, принц Драконьего Сердца. Запрокинутую голову украшал венец из валирийской стали, уподобляющийся драконьим рогам; лицо его было таким же бесцветным, как и его туники, и лишь широко распахнутые зелёные глаза, отражавшие свет валирийских свечей, да губы, которыми тесть Джейхейриса возносил молитву, выделялись на его фоне. — Irūdi tepillo aōhor, o, Ābrāzmus Lyko, rāelās jemo syt. — Jorepā aōs, — ответила хором паства. Голос стоящего позади Джейса лорда Баттервелла прозвучал вместе со всеми весьма убедительно, и принц подумал, учил ли тот высокий язык специально или просто запомнил нужные слова. Вряд ли первое, но от запоминания слов при должном старании до знания основ другого языка не так уж далеко. — Tepillosa aōhon, o, Urnerys Lyko, amīsās jemo. — Jorepā aōs. — Tepillosa aōhon, o, Ābrāzmus Imandūljio, ryptēs jorepnoti jevon. — Jorepā aōs. Каждая просьба, возносимая принцем Эйгоном, звучала, как вдох, и каждый ответ молящихся был выдохом. Казалось, что весь мир сомкнулся до размеров центрального нефа базилики, до апсиды с высоким алтарём, и сполохи внутреннего света в нём вторили дыханию единого человеческого тела, в которое сливались все прихожане валирийского храма. В отличие от остальных, Джейс сохранял предусмотрительное молчание, хотя и его подмывало присоединиться к общему хору. За Чёрным Рубежом о богах вспоминали редко: отец поминал их только всуе, мать не считала, что они в состоянии повлиять на их жизнь, а все культы, им поклоняющиеся, являются не более, чем кукловодами. Нерелигиозность родителей, так похожая на снисходительное отношение к богам в Старой Валирии, передалась и их детям. Алиссе с навязываемым двором благочестием приходилось непросто, особенно сейчас, когда она носила под сердцем дитя. Эймма и Бейлон, а младшие и подавно, о таких вещах либо не думали вообще в силу возраста, либо игнорировали по примеру старших. Сам Джейхейрис до недавних пор оставался столь же равнодушным к божественному, но теперь … теперь он ни в чём не был уверен. Как можно отрицать существование богов, наблюдая переливающийся огнями обсидиан, горящие стеклянные свечи, которые никто не мог зажечь со времён Рока, почти живой лик у статуи Мераксес? — O, Meraksys, Ābrāzmus Tepillo, rijās valuno ruarilaksommy aōha, syt ānogar pōja siñas perzomy se sikan geron botȳti. O, Balerios, Āeksios Vīlībāzmo, rijās valuno ruarilaksommy aōha, syt ānogar pōja siñas perzomy se amīsan botȳti. O, Vagus, Ābrāzmus Ozdārlino drējȳr, rijās valuno ruarilaksommy aōha, syt ānogar pōja siñas perzomy se ijiōran botȳti. Ещё не утихли под сводами базилики последние отзвуки воззвания принца-первосвященника, как вперёд выступили кузены его жены и стали подниматься на возвышение в апсиде. Одеты они были очень просто для сыновей дома Веларионов: ни бирюзового бархата, ни серебряной парчи — только белые рубахи с едва намеченными вышивкой морскими коньками у ворота да моряцкие штаны. Дядя Эйгон торжественно поднял с алтаря одно из обсидиановых блюд, фута полтора в диаметре, и величавой походкой подошёл с ним к первой ступени. Служка, юнец возраста Бейлона, установил перед своим наставником и жрецом триногу, на которую тот и водрузил диск. — Два этих мужа, — дядя перешёл на общий язык, — объявили, что желают служить богам, как то было принято с древности, нести свечу, разгоняющую мрак, и истинное слово о мире. Пред взором людей я объявляю, что не вижу к этому препятствий… «Ещё бы ты увидел препятствия родственникам своей жены», — подумалось Джейсу. Судя по тому, как хмыкнула Бейла, ей пришла такая же мысль. — …но лишь богам ведомо, кто достоин быть их слугой. Если богам будет не угодна ваша служба, — принц обратился к Веларионам, — то Балерион обратит вас в прах. Верны ли вы своему решению и будете ли следовать ему до конца? Pāsābari jemys ñuhas iderennot se kesāt ospikilāt va mōriot? — Issa, — по очереди ответили они. — Kessyt issa. Ещё два аколита вынесли по серебряному подносу, на каждом из которых лежала свеча и кинжал. Когда принц поднял с подноса один из них, в неестественном свете, заполнявшем базилику, тускло сверкнула валирийская сталь. Спутать её с чем-то ещё было невозможно, особенно для того, кто ежедневно видел Тёмную Сестру. Но откуда эти кинжалы у дяди? От отца Джейхейрис знал, что в трости у дяди имелся потайной клинок, тоже из валирийской стали — расставаться бы с ним ради того, чтобы переплавить его на несколько кинжалов он бы ни за что не стал. Трофеи времён его знаменитого путешествия по Эссосу? Тогда бы они, несомненно, всплыли бы раньше. Хотя… Стал бы Джейс на его месте показывать все сокровища своего арсенала? Нет, лучше иметь несколько сюрпризов для врагов на чёрный день. Между тем, принц Эйгон коснулся кончика своего пальца остриём ножа; выступившая капля крови беззвучно упала на обсидиановый диск. Пунцовые губы принца-жреца прошептали что-то, что слышали только стоящие перед ним братья, после чего первосвященник вручил кинжал Дейрону Велариону, и сказал: — Stepās ānogri aōha siñas perzomy. Джейс, из своего нулевого ряда, наблюдал за таинством чуть со стороны, снизу, у подножия лестницы из четырнадцати ступеней, но даже отсюда было заметно, как неуловимо изменилось лицо его тестя. Скулы как будто бы чуть выступили вперёд, полоска красного рта стала ещё уже и ещё более вытянутой; казалось, стоит принцу Эйгону улыбнуться, и губы откроют мелкие острые зубы. На какую-то пару мгновений изумрудно-зелёные глаза вспыхнули особенно ярко, и Джейхейрису показалось, что посередине радужки мелькнула чёрная вертикальная полоска драконьего зрачка. Виновато ли в этом было одно освещение, слишком непривычное, слишком непохожее ни на что, виденное принцем прежде, или же таинственные обряды с кровью, которые проводил дядя, сказать было трудно. Проще было сделать вид, что юноше показалось, но он так долго отворачивался от всего божественного, что теперь это казалось слабостью и малодушием. Между тем, сир Дейрон схватился за кинжал и задорно крикнул: — Gīmin mērī jaehoro uglaesas ānogriot, se paghyr ñuha sytilības pōntot. Kessyt issa! — И полоснул себя по ладони. Валирийская сталь должна была разрезать плоть до самой кости, а то и кости перерубить, но вместо этого на блюдо на треножнике пролилась щедрая струя крови. Какую-то долю мгновения ничего не происходило, а после над диском взвилось пламя, алое, словно кровь, золотое, словно расплавленный королевский венец, белое, словно одежды Колченогого Принца. Толпа потрясённо выдохнула, и Джейс понял, что невольно задержал дыхание вместе со всеми. Кто-то в задних рядах попробовал зааплодировать, но не слишком активно, и хлопки быстро смолкли. — Gimēdenon dohaeririon ijiōrza jaehorto, — заключил Эйгон. — Dārlīs egri, se ziry dohaerileks aōt ijiōrilza Āeksio Vīlībāzmo. По его знаку прошедший испытание Дейрон отступил в сторону, уступая место у треножника своему брату. Деймион волновался заметно сильнее, было видно, что руки у него дрожали от страха. Насколько знал Джейс, каждый из братьев и племянников Морского Змея стал не менее отважным моряком, чем глава старшей ветви Веларионов, а Дейрон и Деймион в свои тридцать с небольшим уже пару лет, как были капитанами боевых кораблей. Что, неужели вблизи эти чудеса способны вселять трепет даже в самых бравых морских волков? Выждав несколько мгновений, Деймион кивнул, и Эйгон Белый, протянув ему другой клинок, повторил ритуальные слова. Свою реплику Веларион произнёс твёрдо и чётко, хотя и вышло у него не столь залихватски, как у брата. Кровь пролилась в ещё горящее пламя, и то с готовностью его приняло, вспыхнув теми же цветами с новой силой. Дядя засвидетельствовал клятву младшего из Веларионов и тоже оставил ему клинок. Другая пара служек поднесла аккуратно сложенные свёртки с одеждой; это оказались длинные, до самого пола, туники, такие же ярко-белоснежные, почти искрящиеся, как у самого первосвященника. Принц лично помог каждому из своих новых жрецов облачиться в них, а после завернул в длинный отрез пурпурного шёлка, накинув один из краёв на голову на манер капюшона. Покончив с одеждами, Эйгон ещё не зажившим порезом на пальце начертал на лбу каждого из них какой-то иероглиф, а после взял с очередного подноса новую свечу и протянул её сиру (или теперь его следовало звать жрецом?) Дейрону: — Dārlīs qēlītsos, se sȳndror ozdakēlza hen aō se gierȳndo aōhon. — Maghinna ōños sȳndrorro, — ответил тот и коснулся щёпотью стеклянного фитиля. Джейс со стороны увидел, как по острой грани сбежала чёрно-красная капля крови, что он едва ли смог заметить в иное время с такого расстояния. Свеча ожидаемо зажглась. С Деймионом ритуал повторился в точности, после чего первосвященник сделал обоим посвящённым знак обернуться и, возвышаясь над ними, простёр над их головами руки. — Rijilaksyn! Достойны! — провозгласил он. В этот момент принц Эйгон более, чем когда-либо напоминал дракона. Джейхейриса охватило жуткое, абсолютно иррациональное ощущение того, что он видит двух существ одновременно или трансформацию одного в другое. Стоило моргнуть и наваждение пропало, зато осталось торжество на лице дяди-жреца, его аколиты с горящими стеклянными свечами в руках и переливающийся всеми огнями обсидиановый алтарь, в котором, словно живая, довольно и благостно улыбалась каменная статуя Мераксес. Грянули аплодисменты, раздались приветственные возгласы сразу на высоком валирийском и на общем: — Rijilaksyn! — Достойны! — Rijes aōt! — Да здравствует принц Эйгон! Игнорировать ликование было сложнее, чем религиозное рвение, поэтому Джейс, поддавшись порыву, несколько раз хлопнул в ладоши. Бейла тронула его локоть. — Ну, как тебе? — Поинтересовалась она. — Весьма… занимательно. — Иначе и не скажешь, — фыркнула его принцесса-жена. — Ты, похоже, не слишком воодушевлена. — Мой отец — чернокнижник, он занимается этим столько, сколько я себя помню. Я уже видела все эти чудеса, и мне не раз читали лекции. Хотя, это правильнее называть проповедями. — Если бы я тебя плохо знал, то решил бы, что ты боишься Веры, — улыбнулся Джейс, притягивая её к себе. — Ещё чего! — Бейла положила голову ему на плечо. — Просто… Я не вижу в этом смысла. Как это похоже на его собственную мать! Та тоже лишь сосуществовала со всеми культами, не принимая ни их веру, ни даже их точку зрения. Иронично, но в этом, вероятно, была отчасти заслуга самого дяди Эйгона: он же в своё время немало сделал для образования матушки, и та до сих пор охотно признаёт, что многое от него узнала, и вложенные им знания оказались более чем полезны в вопросах управления Тирошем и Ступенями. Вот только вместе с историей и эссосской философией он привил ей валирийское отношение к божественному; сам дядя измениться смог, а вот матушка — нет. Про отца и говорить нечего. Леди Лейна, отходившая поздравить кузенов, вернулась и с вежливой улыбкой объявила: — Отец просил вас задержаться. Вас обоих. — Зачем? — Сразу насторожилась Бейла. — Очевидно, поговорить, — пожала плечами хозяйка Драконьего Сердца. Реакция дочери её не тронула; видимо, к ней уже давно привыкли. — Он постарается побыстрее разделаться с просителями. — Тогда мы подождём здесь, — примирительно сказал принц, сжимая руку Бейлы. Та фыркнула, не желая сдаваться, и отвернулась, сделав вид, что её беспокоит складка на подоле чёрного платья. Отношения с матерью у неё были лишь немногим лучше, чем с отцом. Что же касается самой Лейны Веларион, то, как успел заметить Джейс, её ссора с мужем, хотя и утихла, не прошла для обоих бесследно. На людях они соблюдали видимое согласие, но во взглядах их не было прежней искренности, а тщательно скрываемое напряжение и недовольство друг другом читались в пренебрежительных жестах, шпильках, едкостях и закатываемых глазах. Вопреки ожиданиям Джейса, его тёща не стала их сторожить, а, положив руку на плечо Вейгону, увела его вместе с Келдионом. Дракон издал звонкую трель, отразившуюся от высоких сводов базилики, и послушно пошёл следом за своим маленьким всадником, цокая когтями по тёмным гранитным плитам. — Зачем его сюда вообще приводили? — тихо поинтересовался Джейхейрис. — Ты про Вейгона? — Про Келдиона. Но и про Вейгона тоже. — Отец говорит, что присутствие дракона придаёт ритуалу завершённости. Правда, мне кажется, что он заставляет его сюда приводить для защиты. Вдруг воскреснут какие-нибудь Честные Бедняки и будут ему угрожать? — Честные Бедняки? — усомнился принц. — В Бейлонисе? Бейла равнодушно пожала плечами и добавила: — А Вейгона он хочет сделать своим учеником и преемником, поэтому и таскает на все эти церемонии, таинства и прочую чепуху. — А сам Вейгон этого не хочет? — Вейгона никто и не спрашивает. Между тем к принцу Эйгону всё подходили и подходили люди. Лорд Баттервелл долго и горячо благодарил за красивую церемонию, плёл что-то про открывшуюся ему истину, и под конец облобызал кольца-когти на руке сюзерена. Старый сир Мейларр Телтарис, кастелян замка, говорил короче, но его слова вызвали искреннюю улыбку на лице принца-жреца. Потом его вниманием завладел сир Деннис Грейхед, после завершения войны в Дорне попросившийся на покой и получивший за долгую службу земельный надел и пост мастера над оружием Драконьего Сердца, и они вместе над чем-то посмеялись. Затем к принцу подступился сенешаль Бейлониса в окружении купцов, но вскоре коротким движением руки их отослали прочь. Базилика постепенно пустела, и дядя, наконец, сделал им знак подойти. К счастью, вблизи принц Эйгон выглядел человеком — потусторонне-драконье из него ушло, и Джейхейрис подумал, что всё это ему только привиделось из-за игры света и благовоний. Венец из валирийской стали на голове придавал дяде царственности, пурпурная накидка, расшитая серебряными драконами поверх белой туники, истинно-валирийской величественности, а лёгкий прищур делал взгляд благостным, как и положено жрецу. В какой-то момент кто-то из служек успел поднести ему трость, и теперь образ Колченогого Принца обрёл привычную целостность. — Это было красиво, дядя, — заметил Джейс, поднимаясь по ступеням. Принц-первосвященник тонко улыбнулся, и юноша заметил порез на его губах. Вот почему они казались такими красными. — И только? — Ещё весьма многозначительно, — осторожно добавил принц. Дядя чего-то от них хотел, иначе бы не просил остаться, оставалось только понять, что именно хотел услышать хозяин Драконьего Сердца. Или сказать? — Вы уже не справляетесь с таким количеством паствы, раз приходится посвящать новых жрецов? — Свет должен светить во тьме не только здесь. — Тебя ещё пускают на Драконий Камень? — вскинула брови Бейла. Взгляд её отца посуровел, и Джейс постарался удержать вежливое выражение на лице, чтобы не поморщиться от досады. Его дорогая жена, такая послушная в их покоях, за их порогом превращалась в вечно дерзящую девицу. Джейхейрис как мог старался смягчить её, изжить эту ненужную брыкливость, доставшуюся, видимо, от дальних родственников Баратеонов, и привить хоть каплю дипломатичности, но пока всё было тщетно. Впрочем, надежд на перевоспитание он не терял. — Я мастер над драконами в Малом совете короля, — хмуро напомнил дядя. — Посещение Драконьего Камня и местного гнездовья — мой долг. Бейла уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно едкое, поэтому Джейс поспешил её перебить: — Кроме того, никто не может отказать Таргариену в визите на землю его предков. Девушка недовольно дёрнула щекой и отвернулась. Ну вот, обиделась и сочла предателем. Ничего, они это уже проходили, когда он уговаривал её навестить родителей, в прошлый раз её упорства надолго не хватило. Принц Эйгон милостиво кивнул, явно радуясь обретению единомышленника: — Верно. Жители Драконьего Камня всегда чтили старых богов Валирии, их даже не требовалось обращать — лишь поставить над ними учителей и проповедников. — И соглядатаев? — Джейс не удержался от шпильки. — Вот только кузен Эйгон может их вычислить. Он не дурак, а ведь за ним ещё лорд-камергер проверяет. — Лорд-камергер удовлетворился формальным возвращением септона в Драконью Гавань, от обитателей острова давно не ждут истовой веры в Семерых. Что же касается моего одноимённого племянника, то он унаследовал равнодушие своего отца. Едва ли он обратит внимание на парочку жрецов — для этого придётся слезть с Солнечного Огня и снять девку с члена. Раз дядя не слишком старался выбирать выражения, то слух богов они не оскорбляли. Уже выгодное отличие от Семерых, требующих подбирать слова не только в септе, но и повсюду за её пределами. Бейла не сдержала смешка: — Я даже не знаю, что из этого более вероятно. — Стало быть, Его Милость тоже остался глух к вашим проповедям? — с любопытством спросил юноша. — Увы, — скривился первосвященник. — Твоему деду-королю всё равно кому молиться: Семерым или тому, в честь кого его дракон получил своё имя. Я надеялся, что его интерес к наследию Валирии даст достаточный толчок, чтобы он обрёл веру, но Визерис оказался… слишком приземлённым. — Его не заинтересовали чудеса? — Он отнёсся к ним, как к простой диковинке. — Худшее оскорбление для тебя, да? — подначила отца Бейла, но тот выпад проигнорировал, только смотрел зелёными глазами на Джейса, выжидая. Выжидая, что тот додумается сам или задаст правильный вопрос. То, что дядя решил сыграть с ним по-взрослому по-своему льстило, а предложение отгадать загадку, которую никто не произнёс вслух, интриговало. Охвативший юношу азарт был сродни испытанному им на турнире при посвящении в рыцари, когда они с кузеном Эйгоном знали, что к ужину получат шпоры, но оставалось неясным, как именно это случится и с кем они сойдутся в финальной схватке. Так же и здесь: Джейс не сомневался, что найдёт ответ, осталось только понять, как его найти. Дядя не смог обратить в свою веру короля, отец бы тоже не пожелал слушать младшего брата после всех взаимных обид, но, как показал сегодняшний день, были у него и другие аколиты. Наследнику Тироша припомнился слух, гулявший за Чёрным Рубежом, что-де лорд-наместник Джейгор Илилеон вернулся из Королевской Гавани после Святой Седмицы в Красном замке сам не свой. Работать ему это не мешало, поэтому отцовский двор не обратил на это внимания. Ещё был Малентин Веларион с братом Рогаром, которые по дороге из столицы гостили на Дрифтмарке у старшего брата. Где также присутствовал принц Эйгон. — Но вы всё же нашли готовых слушать, верно? — спросил Джейхейрис. — Лорд Джейгор, лорд Малентин, адмирал Рогар… Может быть, ещё лорд Селтигар? И, надо полагать, ими список не ограничивается? Вы ведь проповедовали ещё и их морякам, слугам, чтобы они разнесли весть о вашем… учении дальше по Тирошу и Ступеням? Кто знает, может у вас есть последователи уже в Архонтском дворце? Принц-первосвященник довольно улыбнулся, и в его облике снова почудилось что-то драконье. — Пока нет, — мягко ответил он. — Но ты прав. — И кузенов леди Лейны вы пошлёте нести свет во тьму Тироша? — Только Дейрона. Деймион вернётся на Дрифтмарк и будет служить там. Джейс кивнул. Старший из сыновей сира Веймонда показался ему более харизматичным и ярким — такой не потеряется среди многочисленных жрецов разных богов в большом городе. За более сдержанным и, надо полагать, более склонным к сомнениям Деймионом, в случае необходимости, сможет приглядывать сам принц. Что ж, дядя поступил умно. — Тогда зачем вы нам это рассказали? — снова задал вопрос юноша. — Вы не боитесь, что я выдам вас отцу и тот казнит вашего жреца? Ссоры с Веларионами он давно не боится. — Мне давно известно, как мало Деймона заботит мнение лорда Корлиса, — фыркнул принц Эйгон. — Он отмахнётся и от мнения Рогара, и от возмущений Малентина. Может быть, он выслушает Джейгора, но всё равно поступит по-своему. Но… — Это даст им повод усомниться в нём, — закончила за отца Бейла. Пусть она прожила в Тироше не более полугода, но успела достаточно узнать Чёрный Рубеж и его обитателей, к тому же, в уме и сообразительности дочери Принца-Полумейстера было не отказать. Илилеоны и младшая линия Веларионов были вернейшими и преданнейшими слугами короля Тироша, который их возвысил и управлял своим королевством через них. Если отец избавится от жреца их новой веры, это не приведёт ни к немедленному мятежу, ни к бунту, однако доверительные отношения между Деймоном Таргариеном и его верными лордами — всех исповеданий — будут омрачены. А если учесть, что лорд Джейгор с недавних пор стал драконьим всадником, то его лояльность становилась поистине бесценной. — Красивая партия, — признал Джейс. На фоне поражения с Дымной долиной игра на первый взгляд казалась мелкой, но сыграна она была изящно. Даже из неудачи тесть сумел извлечь свои плоды — наверняка Илилеона удалось обратить, когда тот был при дворе после возвращения Эймонда. — Я рад, что ты оценил, — улыбнулся принц Эйгон, — но я руководствовался не политическим расчётом, а религиозным долгом. — И религиозный долг сейчас заставляет вас убрать ширму от кайвассы? На вашем месте я бы не стал с такой готовностью раскрывать свои фигуры кому-то вроде меня. — Именно кому-то вроде тебя и стал бы. Не успел Джейхейрис задать новый вопрос, как принц-первосвященник повернулся к алтарю и, поманив дочь с зятем за собой, направился к столпу застывшего пламени. Даже вблизи обсидиановая глыба казалась целостной: глаз не мог зацепиться ни за щель, ни за стык, словно её перенесли сюда целиком и уже здесь придали форму. Должно быть, так оно и было, хотя… кто знает, может, дядя совершил ещё одно чудо? Тот, между делом, подобрал с выступающей из камня столешницы пару кинжалов, и подал их Джейсу и Бейле. Обменявшись с женой несколько недоумёнными взглядами, наследник Тироша принял оружие. Оно оказалось неожиданно лёгким — первый признак лучших клинков в известном мире. Юноша деловито уточнил: — Рукоять? — Драконья кость, разумеется. Не переживай, никто не пострадал. У лежбища Каннибала полно таких заготовок. Джейс кивнул и, повертев кинжал в руках, вытащил его из ножен. Стеклянные свечи ещё горели, и потому серая сталь клинка поймала их отствет, разводы на лезвии — не то чешуя, не то клубы дыма — заиграли во всей своей красе. Ну, конечно, валирийская сталь. Принц всё понял, едва взяв оружие в руки, но поверить в собственную догадку получилось, только увидев всё своими глазами. Оглянувшись на Бейлу, он увидел, что та с интересом рассматривает клинок; супруга Джейса не была обычной принцессой — она умела обращаться с мечом, но куда лучше она обращалась с арбалетом. Не приходилось сомневаться, что достоинства кинжала она смогла оценить в полной мере. — Откуда у вас столько кинжалов из валирийской стали? — Вопрос, беспокоивший Джейса ещё с самой церемонии, сорвался с языка почти не производно. — Вы так ими разбрасываетесь… — Ты раньше их не показывал, — с ноткой обиды в голосе произнесла Бейла, и тут всё встало на свои места. Вероятно, потрясение слишком сильно отразилось у него на лице. — Показал бы, если бы было что показывать, — усмехнулся её отец. — Подождите. Не хотите ли вы сказать, что эти кинжалы… — Эти кинжалы из валирийской стали сделаны здесь. — Вы переплавили какой-то меч? — Принц уцепился за последнюю соломинку. Слишком уж невероятной казалась правда. — Испортить творение оружейного искусства ради мелкого ритуального предмета? Это было бы подлинным святотатством. Нет, эти кинжалы, как и те, что я вручил кузенам Лейны, сделаны впервые. — Но… Пекло побери, как?! — И почему ты ничего не рассказал?! — Возмутилась Бейла. — Как часто за последние пару лет ты хотела меня слушать? — Ехидно осведомился принц Эйгон. — Секрет валирийской стали сгинул с Валирией, он мёртв больше двух веков! — Джейс не уследил за тем, как повысил голос, и эхо под сводами апсиды ещё более усилило его возглас. — Был мёртв, — поправил его дядя, — но богам в их неисповедимых путях было угодно его вернуть тем, кто их чтит. Впрочем, не только его. Принц перевёл взгляд на ряд стеклянных свечей. Если прибавить ещё и те, что он отдал своим жрецам-Веларионам и тем, что уже были на Драконьем Камне, то выходило под два десятка, а то и больше. Стеклянные свечи были таким же раритетом, осколком Старой Валирии, как и валирийская сталь, осколком не до конца понятным, неповторимым и потому особенно дорогим, почти бесценным. Раздаривать их направо и налево, как это делал дядя, мог только сумасшедший, не знающий об их стоимости… или тот, кто знает, как сделать новые. Эйгон, проявив достойное Мераксес милосердие, дал им свыкнуться с новой мыслью, а потом объявил: — Клинки ваши. Считайте, что это ещё один подарок на вашу свадьбу. Я буду молиться Балериону, чтобы они обратились против ваших врагов, а не против друг друга. — Спасибо, — выдавила Бейла. — Это очень щедрый дар, — произнёс Джейс и сам не узнал свой голос — так хрипло он прозвучал. — Но… зачем? — Неужели я не могу сделать подарок своей старшей дочери и её мужу? Но, впрочем, если ты перенял мнительность у своих родителей и видишь скрытый смысл там, где его нет, то можешь считать это попыткой вернуть тебя к вере твоих предков. Попыткой помочь открыть глаза, дабы узреть свет от пламени и ощутить его тепло. С этими словами дядя повернулся к алтарю и поднял взор ввысь. Проследив за его взглядом, Джейхейрис увидел статуэтку Госпожи Милосердия. Богиня с копьём, половина лица которой скрывала маска-нашлёпка из валирийской стали, была повёрнута к ним зрячей стороной, и принц почти увидел, как Мераксес милостиво ему улыбнулась.

***

Лорд-адмирал Эйрион Илилеон Эймонд сумел уклониться от первых двух выпадов, блокировать третий и четвёртый, но пятый финт связки из семи ударов шёл со слепой стороны, и принц его пропустил, как пропускал каждый второй удар слева. Эйрион без сожалений обрушил удар тренировочного меча на плечо юного Таргариена; тот вскрикнул, но своего клинка из правой руки не выпустил. — В бою бы ты уже остался без руки! — крикнул ему лорд-адмирал. — Продолжаем! Справедливости ради следовало признать, что несколько месяцев назад, когда принц, наступив на горло своей таргариеновской гордости, попросил дать ему несколько уроков, всё было гораздо хуже. Эйриона позабавил не только пристыженный вид юнца, но и то, что из всех опытных воинов, обретавшихся в Красном замке, тот обратился именно к нему, и он согласился. Всадника Вхагар, кем он ни был — врагом или союзником — следовало держать рядом с собой. На первых занятиях Эймонд ронял меч уже после первого-второго обмена ударами, злился, скрипел зубами и снова вставал в стойку. С тех пор тело его достаточно восстановилось после пресловутого плена, мышцы окрепли, повысилась выносливость, и сам он приноровился фехтовать с учётом новых своих особенностей. Занятия с Эйрионом явно шли ему на пользу, и мальчишка уже не только на равных дрался с обоими братьями, но и вполне уверенно держался с Гвейном Хайтауэром. Конечно, над техникой ему ещё предстояло работать и работать, но куража, таланта и, самое главное, желания его огранить принцу было не занимать. Эймонд ринулся в контратаку, снова зазвенела сталь, засвистел рассекаемый воздух. Адмирал подставил свой клинок под удар, затем резко шевельнул рукой, обезоруживая противника, и в следующее мгновение меч Эйриона оказался всего лишь в пальце от повязки на отсутствующем глазу принца. — Ты снова не видишь, — укоризненно сказал Илилеон. — Ты должен следить за противниками двумя глазами, даже если у тебя остался только один. В бою никто не допустит снисхождения к калеке с мечом — наоборот, его быстрее убьют. Поэтому ты должен убить первым. Слова уже набили оскомину, но Эйрион повторял их снова и снова на разные лады, чтобы они отпечатались в голове принца, заменив в его голове всю ту чушь, которую ему могли вложить раньше. Эймонд хмуро кивнул, недовольный собой, как это всегда бывало при поражениях. — Ещё раз, — потребовал он, но в этот момент колокол Королевской септы пробил девять раз. Звон разлетелся по Западному двору, перекрывая шум и крики рыцарей и их оруженосцев, упражняющихся с оружием. — На сегодня хватит, — улыбнулся ему Эйрион, — а то сир Гвейн опять будет говорить, что ты отлыниваешь. — Время ещё есть, — возразил принц. — Дядя сегодня… — У тебя время, может, и есть, но у меня тоже имеются свои обязанности. Мы с лордом Корлисом должны сегодня быть на верфях. Мастер над кораблями не должен ждать своего лейтенанта. — Перебьётся, — буркнул Эймонд, не жаловавший родню своей невесты. — Будь это встреча при дворе, можно было бы и опоздать, — согласился Илилеон. — Но во всём, что связано с войной и флотом, должна быть дисциплина. Матросы должны ждать адмирала, чтобы выполнить его приказ, а не адмирал матросов. — Ты же сам лорд-адмирал. — Надо мной стоит мастер над кораблями, так что, в сущности, я не слишком отличаюсь от матроса. Вопрос дисциплины и единоначалия для Эйриона всегда имел первостепенное значение. Какими бы лихими не были матросы, сколько бы морей они не прошли, сколько бы штормов, абордажей и десантов не пережили — команда корабля превратится в неуправляемую толпу из-за слабого контроля и малейшего непослушания, а следом за ней и весь флот. В Нефритовом море адмирал научился держать в своих людей в латной рукавице, и сам подавал им пример, выполняя любой приказ Риндуна, каким бы безумным и кровавым он не был до тех пор, пока тот не расстался окончательно со здравым смыслом. Служба в королевском флоте и подчинение старому Морскому Змею относилось к той же категории: Эйрион не видел ничего позорного или унизительного в том, чтобы склониться перед кем-то, пока это соответствовало его интересам. Следовало признать, что дядя Деймон честно выполнил свою часть их маленькой сделки, заключённой перед дворцом магистра в Лисе. Его вовремя заявленного ходатайства, наложившегося на крупные противоречия в доме Таргариенов, хватило, чтобы Эйриона приняли ко двору и даровали титул лорда драконьей крови с собственным гербом и причитающимся куском земли. Уже в новом 128 году король Визерис, перед тем как окончательно слечь, сделал его лордом-адмиралом королевского флота и лейтенантом мастера над кораблями. Должность главного флотоводца Вестероса досталась Илилеону в результате маленького семейного соглашения, как его с усмешкой называл владыка Тироша. Чёрные соглашались с заменой командующего Городской стражей Королевской Гавани на Гвейна Хайтауэра, получая взамен контроль над королевским флотом с очевидной перспективой сменить резко постаревшего после потери сына Корлиса Велариона в Малом совете. Чёрные и Зелёные продвигали своих людей, а влияние Белых сокращалось. Выгодный размен. Участие в этой интриге даже доставило Эйриону определённое удовольствие, как всегда доставляло участие в любом хорошо продуманном плане со значительными рисками, пусть в этот раз он и стал вновь одной из фигур на доске в кайвассу, в то время как двигали их другие. Кроме того, это давало ему власть, возможность ею пользоваться и возможность её умножать, и позволяло сохранить связь с морем и Лисом. Более чем достойная награда за несколько месяцев возни в дорнийских песках. Чтобы приободрить недовольного и разочарованного Эймонда, лорд-адмирал сказал: — Мы с тобой продолжим завтра, а пока можешь потренироваться с Дейроном. Уверен, сир Кристон не откажет. Правильно я говорю, сир Кристон? Лорд-командующий Королевской Гвардией, наблюдавший за тем, как младший из сыновей короля оттачивает раз за разом комбинацию ударов, сдержанно кивнул. Эйрион ему не нравился, адмирал это чувствовал: помазанный рыцарь всегда будет презирать пирата, сколько бы почестей на него не излили и какими бы заслуженными они не были. Чувства свои уроженец Марок держал при себе, завёрнутыми в белый плащ, спрятанными под доспехом с белой эмалью, только тёмные глаза, так похожие на дорнийские, источали недоверие. Воистину, прав был тот, кто сказал, что неразделённой бывает только любовь, потому что Илилеон тоже не доверял Колю и, строго говоря, королю тоже не следовало доверять свою безопасность мужчине, ни разу за сорок шесть лет своей жизни не бывавшему в настоящих боях. Да, Коль был хорошим бойцом, как поговаривали, лучшим в Вестеросе. Но несмотря на всё это он оставался рыцарем, а не воином — на взгляд Эйриона разница между двумя понятиями была колоссальной. В глубине души адмиралу хотелось с ним сразиться не на тренировочном дворе (здесь они скрещивали мечи уже с десяток раз), а по-настоящему, как это бывает только в бою, до смерти или хотя бы до первой крови. Однако помимо сомнений в боевых качествах лорда-командующего Гвардии, Эйрион за без малого год при дворе так и не смог определить, кому в действительности верен Кристон Коль. Первыми были отсечены Белые, с которыми у младшего сына бедного рыцаря из Марок не было ничего общего, но выбрать из оставшихся двух партий адмирал не смог. С одной стороны, ему доверили обучение ратному делу старшего и младшего сына королевской четы. Рыцарь из принца Драконьего Камня вышел средний: подвигов Эйгону Младшему не свершить (хотя от королей их обычно и не требовали), но в бою за него можно было быть спокойным. По крайней мере, здесь Коль выполнил свои обязанности добросовестно, и не его вина, что отношением к мечу сын пошёл в отца. В противоположность наследнику Железного Трона принц Дейрон оказался весьма многообещающим учеником, и Эйриону было любопытно, кто из него вырастет через пару-тройку лет. С другой стороны, особого рвения в отстаивании позиций Зелёной партии при дворе лорд-командующий не проявлял, а королеве и её лорду-отцу уделял не больше почтения, чем полагалось их титулам. Впрочем, поводов любить принца-десницу у марочника тоже не имелось, и это тоже было взаимно: поговаривали, что одно время Порочный Принц ревновал к нему Рейниру, но сколько в том было давно протухших слухов, а сколько правды ещё предстояло разобраться. В то, что сир Кристон непорочен, как его белый плащ, и непредвзят, как идеал рыцарства, лорд-адмирал не верил. — Вы бы лучше со своим оруженосцем занимались, милорд, — заметил Коль и переложил свой любимый кистень из руки в руку. — Благодарю за совет, сир, — в тон ему ответил Эйрион, — я ежедневно гоняю Моредо на рассвете, в полдень и на закате. Мы занимаемся на палубе — для моряка это лучшее место для тренировки. — Тогда из него вырастет налётчик, а не рыцарь. — Рыцари, сир Кристон, редко ходят в море под парусом — куда чаще они идут камнем ко дну. Морская стихия не место для чистоплюйства. — Как и небо — оно не менее опасно, — встрял в разговор принц Дейрон. Эйрион смерил мальчишку ироничным взглядом. Изречённая им банальность ничего из себя не представляла и ещё меньше значила, но судя по дерзкому взгляду сиреневых глаз смысл был не в самих словах, а в том, что их сказали. Ещё по-юношески неуклюжая, но уже вполне уверенная попытка проявить дипломатию в разговоре и увести его от опасной темы отчётливо отдавала воспитанием Колченогого Принца. За родным отцом адмирал признавал ряд достоинств, и умение вовремя сказать нужное и веское слово, а когда нужно — промолчать относилось к их числу. — Про небо я знаю только с чужих слов, — с улыбкой ответил юноше Илилеон. — Но едва ли моему дяде или принцу Деймону пригодится навык владения мечом, когда они в седле. По правде говоря, я бы посмотрел на тех безумцев, которые решат устроить поединок на спине у дракона во время полёта. — На спине Вхагар можно хоть балы устраивать, — заметил Эймонд, — но танцующих сдует ветром. — Однажды мне в детстве приснилось, что я участвую в дуэли на драконах, и у меня в руках огромное, просто гигантское копьё! — Поделился воспоминаниями его младший брат. — Меня тогда, конечно, ничего не смутило, но мне было лет восемь. Помнишь, Эймонд? Я вроде бы тебе это рассказывал. — Ещё бы я запоминал твои сны. — Да ладно тебе, такую глупость даже Эйгон запомнил, а Хел и подавно, — засмеялся Дейрон. — Эйгон только глупости и запоминает. — И во сне ты сшибался с кем-то на копьях в небесах? — Уточнил у младшего из принцев Эйрион. — Да. Даже не помню с кем, но это, наверное, и неважно. Помню, как щепки вокруг летали, и, кажется, мы победили. — Мы? — Я и мой дракон. Это было ещё до того, как я оседлал Пламенную Мечту. Теперь мне кажется, что я и во сне летал верхом на ней. Я спрашивал у дяди Эйгона, могла ли мне приснится моя будущая драконица, и он сказал, что вполне могла. — Не знал, что мастер над драконами так сведущ в снах, — заметил адмирал. — Иногда сны — это просто сны, так он говорит, — пожал плечами Дейрон, по-видимому, не придававший этому большого значения. — Нет на свете такого предмета, о котором дядя бы не имел своего суждения, — проворчал Эймонд. — Кажется, кто-то не хотел заканчивать тренировку? — Подначил его Илилеон. Уязвлённый замечанием принц поморщился, но кивнул брату, и они разошлись по разные стороны тренировочной площадки. Стоило мальчишкам удалиться на достаточное расстояние, как Эйрион тихо проговорил так, чтобы его слышал только молчальник Коль: — Ну и дерьмовый у него характер. Иметь в союзниках такого человека, как Эймонд Таргариен, куда хуже, чем иметь его во врагах. Такие люди никому не доверяют, оставаясь при этом высокого мнения о себе, но и их соратники постепенно понимают, что полагаться на них не стоит. Если Деймон осознанно вырастил своего оруженосца таким, то ему за это остаётся только поаплодировать — так идеально нанести отложенный удар по своим противникам не каждому под силу. Сир Кристон хмуро покосился на Илилеона и снова переложил кистень. Столь трогательная привязанность к одному орудию, причём не самому рыцарственному, развеселила адмирала. — У вас тоже, милорд, — мрачно заметил лорд-командующий. — Хотя это и не извиняет принца Эймонда, но у него есть причины так себя вести. — У меня тоже, сир, — передразнил его Эйрион и вложил тренировочный меч в ножны. Махнув принцам на прощание, адмирал двинулся к мосту через ров в Восточный двор. На тренирующуюся замковую стражу и упражняющихся от скуки немногочисленных придворных он не смотрел, хотя чувствовал на себе их взгляды. Казавшаяся многим стремительной карьера бастарда, пусть и бастарда драконьей крови, неизбежно вызывала сплетни, слухи и зависть, а в таком гадюшнике, которым являлся Красный замок, они плодились со скоростью цветущих водорослей в тёплых морях. Эйрион знал, что в казармах Золотых Плащей нашлись и обрадованные, и недовольные тем, что его не назначили капитаном каких-нибудь столичных ворот, как в своё время его дядю. Лорда Джейгора часто вспоминали добрым словом, почти так же часто, как принца Деймона и ушедшего Лютора Ларджента. Сменившему последнего Гвейну Хайтауэру досталось сложное наследство: последние двадцать с лишним лет стражников старательно приучали быть недовольными роднёй королевы, и ни за полгода, ни за год избавиться от этого было невозможно. Сир Гвейн сменил пару капитанов, выпер из Стражи нескольких лейтенантов, но проблему это не решило. На смену им пришли другие лица, старательно выпестованные Ларджентом на тирошийские деньги и продолжавшие получать заметную прибавку к жалованию золотыми драконами, отчеканенными у стен Чёрного Рубежа. В последнем Эйрион играл не последнюю роль. Разумеется, Хайтауэр не был идиотом и не сидел сложа руки. Гвейн старался если не завоевать, то хотя бы перекупить лояльность своих людей, но дальше своего ближнего круга и капитанов Божьих и Львиных врат он не продвинулся. Помощником в этом деле ему мог бы стать Эймонд, получивший по воле короля должность лейтенанта командующего Городской Стражей, но молодой принц был слишком угрюм и неприветлив, чтобы снискать популярность у простолюдинов, и никак не желал понять своей ошибки. Что ж, когда нелюдимость Эймонда к радости Чёрных выйдет ему боком, Эйрион в качестве ещё одного маленького вежливого жеста Зелёным, подобного этим тренировкам с принцем, разъяснит ему, в чём он не прав. До тех пор, пусть сам хлебает кашу, которую так старательно заварил. У моста через ров перед внутренней стеной стоял на страже сир Рикард Торн. Адмирал опознал его по длинному мечу, на который опирался гвардеец, и ухмыльнулся, подумав о том, что обет целибата Белым Плащам выходил боком: особо длинные мечи, кистени — всё это явно было не просто так, и походило на попытку что-то компенсировать. Сир Рикард, однако, принял усмешку за приветственную улыбку и кивнул в ответ. Эйрион пересёк Восточный двор и вошёл под своды Гостевого дома. В городе он купил себе роскошный особняк на склоне холма Эйгона, настолько вызывающе и безвкусно богатый, насколько это было возможно; если бы король Визерис поднялся со своего одра и нагрянул бы к лорду-адмиралу в гости, то он бы сильно разочаровался во вкусе назначенного им флотоводца. Дом строили пентошийские каменщики, которых нанимали на строительство многих проектов короля, обставляли его для Илилеона лиссенийцы, присланные Рогаре, служили в нём почти полностью одни летнийцы, которых бывший пират снял с кораблей. Сородичи покойного Мальтака Узкого отличались немногословностью, а после неверной ставки на Риндуна, сделанной их товарищем, старались делом доказать свою преданность. Остальных морских волков, которые после Лиса не перешли в разряд «бывших», как ушедший на покой Жао, или «мёртвых», как Мальтак и Риндун, Илилеон разделил на несколько наёмничьих компаний. Одни несли службу в Лисе, другие — на Ступенях и в Спорных землях, третьи перебрались со своим предводителем в столицу, где постепенно вытесняли из королевского флота ставленников Белых. Несколько раз Эйрион устраивал пиры, на которых сладкие и крепкие вина лились рекой, а лучшие танцовщицы с южных островов потрясали воображение и возбуждали желание гостей, среди которых были и придворные, и капитаны Городской Стражи, и богатые горожане. Другими словами, Илилеон делал всё, чтобы его считали прожигателем жизни, дорвавшимся до вершин богатства и власти, и теперь активно ими пользовавшимся. Среди блестящей роскоши и ослепительных улыбок куда проще скрыть правду о себе. Его покои в Красном замке, полагавшиеся ему как лорду-адмиралу, были куда скромнее его особняка, и, говоря откровенно, они нравились ему несколько больше роскоши и шика собственного дома. Спальню, гардеробную, горницу для приёмов и небольшой кабинет иной бы счёл аскетичной кельей, но, как настоящий моряк, Эйрион уважал практичную скромность, которую предоставлял Гостевой дом тем, кому по долгу службы приходилось проводить в Красном замке много времени. Приказав скучающему в коридоре слуге принести горячей воды и полотенца, адмирал прошёл в комнаты. Моредо сейчас должен был крутить узлы на «Неукротимом ветре» и обезьяной лазать по снастям, так что в покоях было пусто. В гардеробной Эйрион снял перевязь с мечом и стянул через голову успевшую пропитаться потом рубаху, небрежно швырнув её на пол — слуги потом приберут. Пред светлые очи мастера над кораблями надлежало предстать безукоризненно свежим. За спиной скрипнула дверь и раздались шаги, слишком лёгкие для слуги, которого послал за водой Эйрион. Правая рука метнулась к комоду, вытащив из секретной щели припрятанный там стилет, а сам Илилеон отступил в сторону, уходя с прямой линии от входа, и принял непринуждённую позу, как будто только снял кинжал с пояса. Гостей он не ждал. Дверь в гардеробную была приоткрыта, и на порог её ступила молодая леди лет восемнадцати в строгом платье салатового цвета, которое удивительно ей не шло. Гладкая оливковая кожа и чёрные волосы выдавали в девушке дочь Ройны, но тёмно-фиолетовые, почти чёрные, глаза свидетельствовали о наличии валирийской родни. Интересно, что понадобилось чашнице королевы? — Леди Кларисса, — Эйрион поприветствовал её, но с места не сдвинулся, только бросил на комод ненужный кинжал, — какой неожиданный визит. — Милорд адмирал, вы позволите войти? — голос у неё был самую малость хрипловат, из-за чего выговариваемая ею «р» как бы перекатывалась у неё в горле. Иных мужчин это «р» свело бы с ума, но если бы Илилеон так легко поддавался на столь дешёвые женские трюки, то давно бы кончил свои дни в каком-нибудь прибрежном борделе с перерезанным горлом. — Если вас не заботят приличия — входите, — ответил со смешком Эйрион. — Вы не первый мужчина, которого я вижу без рубашки, милорд. — Кларисса Сэнд переступила порог, окинула Илилеона быстрым взглядом снизу вверх и добавила: — Мне казалось, что у пиратов должно быть больше шрамов. — Шрамы свидетельствуют об ошибках. Как видите, я редко ошибаюсь. Эйрион развёл руки и медленно повернулся перед гостьей, красуясь. Шрамов у него действительно было не слишком много; почти все из них он получил в юности, на службе у Риндуна, за исключением длинного шрама на левом плече — его адмирал заработал при абордаже одного итийского торговца пряностями. Когда он снова посмотрел на леди, глаза у неё горели интересом. О том, что чашница королевы какое-то время была любовницей её старшего сына и с тех пор подозревалась в слабости морали, шёпотом рассказывали по углам — стоило только послушать. — Полагаю, милорд, вас интересует, зачем я пришла? — осведомилась она. — Полагаю, миледи, чтобы меня удивить? — В тон ей ответил Эйрион и, скрестив руки, опёрся на комод с бельём. — Думаю, у меня получится это сделать, — усмехнулась Крапива. — Меня прислал септон Юстас. Он предложил мне вас соблазнить и разузнать о вас что-нибудь. Ну, знаете, обычное задание от мастера над шептунами. — Едва ли старому развратнику интересна длина моего члена. — Вы правы. Он хочет знать, как так вышло, что вы убили своего благодетеля, как только он пришёл к успеху. — Ракаллио Риндун был сумасшедшим идиотом с манией величия и чаячьим дерьмом в голове, а не благодетелем. Благочестивого септона интересует что-то ещё? — Да. Септон Юстас хочет знать, какие действительно отношения связывают вас с Рогаре и что вы хотите предпринять в отношении Лиса в дальнейшем. — И каковы его предположения? — Пока он склоняется к тому, что вы дождётесь смерти Лисандро Рогаре и, пользуясь браком с его дочерью, захватите власть над городом и провозгласите себя лордом или даже королём. В таком раскладе его интересует, кому вы будете присягать и будете ли присягать вообще. — Какие любопытные идеи посещают нашего мастера над шептунами, — Эйрион не сдержал улыбки. — Одна интересней другой. — Ещё он хочет знать, насколько вы преданы принцу-деснице. — Принц Деймон сделал для меня и моей семьи очень многое. Гораздо больше, чем мой отец. За это и мне, и моему дяде, и моей бабке, и даже моей матери полагается быть благодарными деснице до конца наших дней. — И ваше отношение к принцу Эйгону тоже весьма интригует септона Юстаса. Илилеону понравилось, что бесстыжая девчонка не замялась и не принялась юлить, чтобы обойти якобы неудобную тему отцовства Эйгона Колченогого. Все, кому приходилось упоминать в разговоре с Эйрионом его отца, виновато понижали голос, стыдливо отводили взгляд, проговаривали его имя скороговоркой, чтобы — ни приведите, боги, — не назвать лорда-адмирала бастардом. Сперва андальское ханжество и чистоплюйство его забавляло, но на третий месяц уже стало утомлять, и Эйрион продолжал улыбаться только ради того, чтобы излишне совестливому собеседнику не пришлось разрубать мечом спутавшийся от заместительных оборотов язык. Он отлип от комода и медленно приблизился к Крапиве. — А знаете, миледи, что весьма интригует меня? — Полагаю, то, почему я вам всё это рассказываю? — Леди оказалась не слишком большого роста и едва доставала Эйриону до плеча. Чтобы смотреть ему в лицо, ей пришлось поднять голову, и адмирал заметил, что подбородок у неё весьма похож на подбородок Деймона. — Вы угадали. Ни один шептун, даже самый бездарный, не заявится к цели своих розысков так явно и не выложит всё, что ему поручили узнать, словно на исповеди. — Ваши шептуны так не делают? — Мои шептуны столь же послушны мне, как мои моряки. Шептуны достались ему от бабки: принцесса Сейра так расчувствовалась от известия о смерти своего старого любовника Вассара, что позволила внуку просить всё, что она могла ему дать. Богатства, которые нажила в Тироше леди-канцлер, были Эйриону ни к чему, а вот её знакомства и связи в столице адмиралу пригодились. Сеть оказалась не слишком большая, но всё ещё рабочей, и Илилеон снова и снова забрасывал её в людское море, не забывая вовремя чинить и вплетать новые участки. Способствовало этому и не слишком завуалированный приказ Деймона держать его в курсе дел в Королевской Гавани — так Эйрион познакомился с хозяйкой одного из лучших борделей столицы. Лисенийка Мисария не питала тёплых чувств к Рогаре, из-за которых её продали в перинный дом, но за возможность прожить свои дни на родине в достатке и уважении оказалась готова забыть многое из своего грустного прошлого. — А вы не рассматривали такой вариант, при котором я рассказала это вам, чтобы стать одним из ваших шептунов? — С самым невинным видом осведомилась Крапива. Однако! Это можно было бы счесть провокацией, но даже самые рискованные из провокаций не отыгрываются так нагло, чисто и открыто. — Признаюсь, миледи, у вас получилось меня удивить. — Рада, что мне это удалось. — Крапива улыбнулась, демонстрируя очаровательную белозубую улыбку. — С чего бы вдруг вам захотелось сменить нанимателя? Вы чашница королевы, любовница принца Драконьего Камня, бастард короля Тироша и служите мастеру над шептунами. Зачем вам новый покровитель? — Я маленький человек, милорд. Такие как я нуждаются в сильных покровителях. — Человек вашего происхождения не может быть маленьким. — Это ваше мнение, — качнула головой леди. — Но придворные и даже некоторые слуги считают иначе. Королева держит меня при себя только из собственного упрямства. Думаете, она не знает о том, что я спала с её сыном? Алисента не глуха, не слепа и уж точно не дура. Она не в восторге от того, что иногда я себе позволяю некоторые удовольствия, но отослать меня не может. Иначе она сознается собственному отцу в том, что не смогла удержать воспитанницу под контролем. Это ведь она взяла меня к себе, когда моя леди-мать бросилась за членом моего папаши в Тирош, и позволила быть компаньонкой принцессы Хелейны, хотя лорд-камергер считал, что лучше отдать меня кому-нибудь на воспитание. Если она меня выгонит, то это будет означать, что лорд Отто прав, а она не справилась. Уверяю, она боится этого почти также сильно, как того, что кто-то из братьев короля узурпирует трон её сына. Эйриону Алисента Хайтауэр показалась тщеславной лицемеркой, которая никак не может сознаться в том, что её показная набожность — всего лишь маска, которая мешает жить её детям, её двору и ей самой в первую очередь. Со слов Клариссы Сэнд выходило, что всё даже проще: королева — не более чем девочка, которая боится признаться строгому отцу, что облажалась. Любопытное заключение, но стоит его проверить. — Вы сказали, что я любовница принца Эйгона? Нет, едва ли. Он считает меня своей шлюшкой, которую можно трахнуть, когда собственная жена не даёт, а на Шёлковую ехать лень. Особенно сейчас, когда принцесса Алисса должна разродиться со дня на день. Вы знали, что девичество леди Шарис Шермер он купил за семь вороных коней? — И подарил к каждому золотую сбрую, когда она выходила замуж за лорда Футли, — над этим Эйрион в своё время изрядно посмеялся. Как бы андалы не прикрывались своей Верой и моралью, они не слишком отличались от работорговцев и владельцев борделей Лиса и Волантиса. В подарок новобрачным Футли достались также квохорский меч, полный турнирный доспех, тройная серебряная цепь и ларец с бусами из жемчуга и обсидиана — для имеющего деньги принца не составило труда закрыть ими глаза жениху, которому не досталось девичество невесты. — Мне сказали, что лорд Футли даже предлагал принцу воспользоваться правом первой брачной ночи, рассчитывая на новый подарок. — Ложь, — отмахнулась леди Кларисса, — к тому моменту леди Шарис уже наскучила Эйгону — ему быстро надоедают любовницы. Но вы упомянули ещё моего отца. Так вот, знайте, что ему на меня плевать ещё больше, чем вашему отцу на вас. Для него я пустое место, выросшее семя, которое он так некстати пролил в мою шлюху-мать. — Мы рискуем углубиться в дискуссию о том, что хуже: публичное отречение или безразличие. У вас остался ещё септон Юстас. Мастер над шептунами — достойный покровитель. — Мне грех на него жаловаться, — призналась девушка. — Он не лезет ко мне ни с руками, ни с членом, ни со своей септонской моралью. Платит тоже достойно. Но он… Тут Крапива впервые за разговор заколебалась, стараясь подобрать слова, и Эйриона это почти разочаровало. Однако разговор уже успел изрядно его позабавить, поэтому он решил прийти чашнице королевы на помощь. — Слабее? — подсказал адмирал. — В сравнении с вами? Однозначно. И я не только про силу. Крапива махнула рукой, имея ввиду всего Эйриона, и как будто случайно задела его предплечье, проведя по нему ладонью. Леди хотела играть, что ж, эти правила он знал. Илилеон усмехнулся и поймал её пальцами другой руки. — Король болен, нас ждут непростые времена — все про это думают, но немногие говорят открыто. Я не знаю ваших планов, милорд адмирал, но я чувствую, что вы сможете обеспечить мне защиту лучше, чем септон Юстас, королева и принц Эйгон вместе взятые. — Иными словами, миледи, вы раскладываете яйца по разным корзинам, чтобы они не побились, — заключил Эйрион и склонил голову к плечу. — Если вам нравится эта аналогия, то я скорее выбираю для своих яиц корзину понадёжней и выстилаю её лебяжьим пухом вместо соломы. Если хотите, можете меня испытать, — девушка высвободила пальчик из его хватки и в мнимом раздумье провела им по адмиральской руке, отслеживая, как среди мышц пролегла выступающая венка. — Я могу сказать вам кое-что о септоне Юстасе, возможно, вам это будет интересно. — Например? — Он собирает сведения о деятельности так называемой Веры Четырнадцати Огней, которая распространилась в Бейлонисе, на Драконьем Камне и Дрифтмарке, а недавно проникла в Тирош. Это ещё одно детище принца Эйгона, Белого Принца, и он к нему относится едва ли не серьёзней, чем к своей Цитадели. Три месяца назад он сделал кузенов своей жены жрецами этого культа и послал одного из них в Тирош, а второго на Дрифтмарк. — Принцу Эйгону нравится заниматься всякой ерундой, — пожал плечами Эйрион, — То, что он собирает себе восторженных единомышленников, для меня не новость. То, что его отец всерьёз увлёкся валирийскими легендами и определённо занимался магией крови, как и сам Илилеон, адмирал понял ещё в Дорне. Во время разговора в Солнечном Копье после освобождения Эймонда в глазах мастера над драконами столь явно отразилось понимание того, каким образом узник и его спаситель выжили в Пекле, и неприкрытая ревность, что сомнений быть не могло. Тому, что отец принял лживый шёпот полумёртвых богов за чистую монету и добровольно удовлетворял их тщеславные потребности, адмирал не слишком удивился. Такие люди, как Колченогий Принц, ищут удовлетворения в знаниях или в религии, а он умудрился смешать одно с другим. Сам же Эйрион был куда осмотрительнее и осторожнее — попадаться на тот же крючок, что и его отец, он не собирался. Следовать путями, которые вымащивали перед ним эти кровожадные лицемеры, чтобы пасть жертвой их неведомой войны в невидимых мирах, Илилеон не желал. Однако, если не позволять накидывать на себя хомут, который быстро становится удавкой, при должной степени осторожности из них можно извлечь выгоду. Судьба заигравшегося Мейгора Узурпатора являлась более чем красноречивым примером того, что ждёт того, кто позволит себе заблуждаться на счёт богов. — Вот только не все считают это ерундой, — заметила между тем Крапива. — Юстас высказал свои опасения королю, когда тот ещё мог их выслушивать, но Визерис велел септону оставить его брата в покое. Тогда мастер над шептунами вспомнил о том, что он септон, и написал об этом культе в Звёздную септу. — И что решил Верховный Септон? — Не знаю. Но, как мне кажется, ни король, ни его десница, ни весь Малый совет не могут доверять мастеру над шептунами, если он действует вопреки приказам Его Милости. Септона Юстаса можно оправдать, но кто будет этим заниматься? — И то верно, — согласился Эйрион. Крапива фактически вручила ему хорошие козыри против сразу двух членов Малого совета, хотя информацию, тем не менее, требовалось перепроверить. Самовольную деятельность и тайные сношения со Звёздной септой за спиной короля Юстасу не простят — попытку вмешательства Веры в политику должны пресечь жёстко и быстро, прежде чем из неё вырастет новый мятеж Честных Бедняков. Но и языческие игрища мастера над драконами, без меры увлёкшегося стариной — это тоже рычаг, которым можно расшатать под ним кресло. До поры до времени на это будут закрывать глаза, но рано или поздно терпение может и кончиться. Особенно, если Колченогий Принц попытается настроить Тирош против его короля. Хлопнула входная дверь в покои, и неуверенный голос припозднившегося слуги оповестил о прибытии горячей воды и полотенец: — Милорд адмирал? — Неси сюда, — крикнул ему Эйрион. Обернувшаяся на звук Кларисса Сэнд подняла на него взгляд тёмно-фиолетовых глаз, несомненно разочарованная тем, что их прервали. Не тратя времени даром, она приподнялась на цыпочки и потянулась было к адмиралу, но тот перехватил её за подбородок. — Вы торопливы, миледи, — заметил он, проведя пальцем по гладкой мягкой щеке. — Вам это не нравится? Мне показалось, вы не из тех, кто любит долгие предисловия. К тому же, вы вроде бы торопились, а я ведь сказала, что готова пройти испытание. Эйриону стало любопытно, и он хмыкнул: — Септон Юстас многое упускает. Как и принц Эйгон, размениваясь на других женщин. Впрочем, это их проблемы. Что же касается вас самой, то не переживайте: я придумаю, как вас испытать. Крапива прикусила губу, чтобы показать, как сильно она будет этого ждать, и с явной неохотой сделала пару шагов назад. Вошедший с тазом горячей воды слуга старательно сделал вид, что не замечает никого и ничего, кроме адмирала и своей ноши; чтобы сомнительная гостья побыстрее изгладилась из его памяти, Эйрион решил дать ему серебряного оленя. — Прошу простить меня, милорд, мне надо идти, — чинно произнесла леди Кларисса, не отрывая от него многообещающего тёмно-фиолетового взгляда. Чего в ней было больше? Шкурного расчёта прибиться к сильному или обычного женского вожделения? Пожалуй, и то, и другое в равных долях оказалось смешано в её тёмноволосой головке так сильно, что она и сама бы не смогла это разделить. Эйрион улыбнулся ей в ответ: — Не прощаюсь, миледи.