Третья голова дракона

Принц Деймон Таргариен, король Тироша, Ступеней и Узкого моря — Хорошо спланировано, — заметила Рейнира, успокаивающе стиснув локоть супруга. — Визериса нет, — заметил Деймон. — И Джейгора. — Было бы странно, если бы отец уже нас ждал, — возразила его жена. — Но получилось всё равно красиво. Да, она была права. Все три ветви семьи вошли в галерею перед Малым чертогом одновременно, пусть и с разных концов. Отто, наверняка организовавший и подстроивший этот номер, мог собой гордиться, всё вышло идеально, и никому не дали повода упрекнуть других в опоздании. Вот оно — мастерство прирождённого придворного кукловода. Зелёных возглавлял принц-регент, с ним под руку шла Алисса, а с другой стороны сына стерегла бдительная курица-наседка Алисента. За спиной у неё маячили лорд-камергер, чрезвычайно довольный собой и не слишком старающийся это скрыть, и нянька-кормилица, нёсшая на руках годовалого Эйниса. Внук, хотя и не плакал, показался Деймону не слишком довольным происходящим; родители могли бы оставить ребёнка в детской, ему здесь нечего делать. Визерис, старый дурень, был только рад лишний раз увидеть дитя, не думая о нём самом, а Хайтауэрам только дай продемонстрировать, что их линия получила продолжение. Процессию сыновей короля замыкали Эймонд с Рейной и Дейрон. Бывший оруженосец, как всегда, натянул на лицо выражение, будто неделю мучался запорами, а общество супруги и всех прочих родственников ему лишь немногим приятнее стражников, с которыми ему приходится иметь дело на службе. Рейна уже ничем не походила на счастливую невесту, коей была каких-то полгода назад; похоже, сердце принца ей растопить так и не удалось, и вся тактичность, привитая отцом, оказалась бессильна. Впрочем, тот сам не лучший пример супружеских отношений. Дейрон, шедший последним, выглядел серьёзнее своих братьев, но, встретившись с кем-то взглядами, улыбнулся дружелюбно и, как показалось принцу-деснице, вполне искренне. Младший из сыновей Визериса мало походил на старших братьев: в нём не было узкой твердолобости Эймонда, он не имел пороков Эйгона, и мечом владел едва ли не лучше, чем они. Иронично, что единственный сын короля, который хоть что-то из себя представлял без тени короны на голове и дракона под седлом, оказался самым младшим его ребёнком. Король Тироша, напустив на себя равнодушный вид, обернулся, на первый взгляд, чтобы обозреть своё потомство, но на деле, чтобы выяснить, с кем переглядывался Дейрон. Джейхейрис что-то шептал на ухо закаменевшей Бейле — не иначе невестка Деймона пыталась обуздать желание располосовать Эймонду лицо за обиды её сестре-близнецу. Да, одноглазый принц наверняка вёл себя, как последняя скотина, но претензии за разрушенное счастье Рейны следовало бы адресовать королевской чете — это они ведь предложили эти круговые браки. Джейсу вот с ним повезло, а Алиссе и Рейне, очевидно, не слишком. На какое-то мгновение Порочному Принцу показалось, что с Дейроном переглядывалась Эймма, но дочь смотрела в другую сторону. А вот Бейлон отвернуться не успел и, заметив внимательный взгляд отца, перестал перемигиваться с кузеном. Деймон недовольно качнул головой. — Зря ты поощряешь его дружбу с Дейроном, — тихо сказал он Рейнире. — Чью? Ах, Бейлона… Лучше уж это, чем шипеть друг на друга из разных углов, — так же тихо ответила его жена. Об этом они говорили уже далеко не в первый, не в десятый и даже не в сотый раз, поэтому Деймон прекрасно знал, какой аргумент не стала произносить Рейнира: друзей и врагов держат одинаково близко, потому что в любой момент они могут поменяться местами. Он с этой логикой соглашался, он этой логике следовал, держа в оруженосцах Эймонда, но когда дело касалось его собственных детей… Здесь Порочный Принц позволял себе быть непоследовательным. К счастью, младшие дети давали меньше поводов для беспокойства: Деймон и Визерис, при всём своём шебутном характере и дурашливом соперничестве, оказались значительно послушней своих старших братьев, и в отличие от них с кузенами осторожничали, не торопясь сближаться. Дочери же, Висенья и Дейнерис, и вовсе были слишком малы для семейных дрязг, редко бывали в Королевской Гавани, и Деймон поклялся себе, что будет держать их вдали и от того, и от другого так долго, как только это будет возможно. Сейчас девочки крутили головками с белыми косами, в которые мать вплела им несколько ниток с обсидиановыми бусинами, пытаясь разом осмотреть всю парадную галерею с её барельефами. С другого конца галереи парами приближались Белые. Эйгон, как всегда, с лёгкой и благожелательной улыбкой ментора на лице вёл под руку Лейну; мерный и безучастный к общему настроению вечера стук трости по чёрным гранитным плитам ярко контрастировал с тревожным ожиданием, в которое погрузился королевский двор. След в след своим родителям шёл Эймон с Хелейной, чью свадьбу Таргариены отметили пару месяцев назад торжествами, достойными королевского дома. Принцесса о чём-то рассказывала мужу, не слишком обращая внимание на то, что они уже больше не одни, а тот, покорно внимая, то и дело поглядывал на неё с истинно юношеской жаждой. Впрочем, по-мужски Деймон племянника понимал: обе дочери Визериса выросли красавицами, разве что в старшей было больше царственного величия, а в младшей — кротости. Сравнивать розу и фиалку неразумно, но глупо отрицать красоту последней. За старшим братом следовал двенадцатилетний Вейгон, с такой же кисло-серьёзной миной, как у покойного тёзки, в сопровождении своей бабки. После гибели сына кузина Рейнис сдала: никто бы не посмел назвать её старой — для пятидесяти пяти она выглядела прекрасно — но из её облика исчезла былая мягкость, делающая женщину, даже такую воинственную, желанной. Смоляные волосы Баратеонов разбавляло теперь не только валирийское серебро на висках, но и обыкновенная седина. За нею шла леди Эйнера Веларион, вдова Лейнора. Волантийская гела, выданная золотым триархом за наследника первого из лордов Вестероса и драконьего всадника, была редким гостем при дворе. Официально считалось, что волантийке не нравилась столица, слишком андальская и не похожая на её родные Чёрные Стены, и снисходительно-утомлённое выражение на её лице говорило в пользу этой легенды. Однако Деймон полагал, что на деле затворничество леди Эйнеры — не более, чем одна из уловок Морского Змея, призванная снизить количество сплетен вокруг происхождения его «внуков». Сам лорд Корлис, серьёзный и насупленный, выглядел так, словно его благоверная супруга устроила ему выволочку, перед тем как открылись двери. Замыкали шествие Белых Монтерис и Люцерис Веларионы, похожие друг на друга, как две капли морской воды: оба высокие и широкоплечие для своих пятнадцати лет, поджарые и загорелые — уже настоящие моряки, достойные наследники Морского Змея. В отличие от матери близнецы периодически появлялись при дворе, и сумели сойтись не только с Эймоном, но и с Бейлоном, и с Дейроном. В этой ситуации Деймона, как отца, утешало лишь то, что его сын не давал кузенам задвинуть себя в сторону, а делил лидерство с будущим принцем Драконьего Сердца. Все три семейства сошлись перед дверьми в Малый чертог почти одновременно. Оставив Рейниру приветствовать дядю и подругу, Деймон шагнул к Алиссе и поцеловал её в лоб — пусть Хайтауэры, не позволявшие себе таких вольностей, хоть обмажутся своим ханжеством и приличиями. Дочь, явно на зло лорду-камергеру, присела в неглубоком реверансе, а после чмокнула его в выбритую щёку. — Здравствуй, отец. — Чудесно выглядишь, — сказал он дочери. Рукой Деймон коснулся её напряжённого плеча — на общество мужа она давно уже реагировала по-другому, всё дело в Отто, сверлящим её глазами, и Алисенте. — Как наш маленький принц? — Капризничал, — пожаловался Эйгон, хотя спрашивали не его, и забрал у няньки своего первенца. Королева тут же полезла к внуку поправить и без того хорошо сидевшую ало-чёрную рубашечку, но то ли руки у неё были холодные, то ли она слишком сильно дёрнула воротник, но мальчик заныл и отвернулся к отцу, уткнувшись ему в шею. — Не нужно, матушка, ему и так хорошо. Деймон удовлетворённо хмыкнул. По крайней мере у зятя хватает мозгов и яиц осаживать эту бестолковую клушу, да и к сыну, как видилось, он относился внимательно. Алисса обменялась с отцом многозначительным взглядом: видишь, мол, каких заступников мне приходится иметь. — Шитьё слишком жёсткое для ребёнка, — возразила Алисента, — у него же раздражение. — Он спит в обнимку с Шрикос, Ваша Милость, — устало сказала принцесса, которой, вероятно, не в первый раз приходилось выдерживать такую баталию. — После драконьей чешуи даже власяница покажется шёлком. — И это неправильно. Мои дети не делили колыбель с драконами, и таких проблем не было. — Потому что вы сами отказались от яиц в колыбелях, Ваша Милость, — раздался насмешливый голос мастера над драконами. — Вы не слишком-то настаивали, принц, — отрезала Алисента. Эйгон пожал плечами, одновременно выражая равнодушие к дальнейшему спору и истинно мейстерскую убеждённость в собственной правоте. — В любом случае, едва ли дракон в колыбели имеет что-то общее с раздражением от вышивки, — заметила Алисса. Королева явно хотела возразить, сказать что-нибудь ещё о том, что ей виднее, она ведь воспитала больше детей, чем её невестка, и опыта у неё больше, но прикусила себе язык. Забавно, что минувшие годы и признание наследником её сына не отучили Алисенту бояться Деймона, раз до сих пор одно присутствие принца-десницы способно заставить её проглотить свои мелочные придирики, которыми так славятся андальские свекрови. Чтобы уйти от вопроса, по которому никто её не поддержал, королева с нарочитой деловитостью осведомилась у своего отца: — Лорд Илилеон опаздывает? — Вероятно, лорд Джейгор со своим семейством будет позже. — Ответ лорда-камергера, как всегда, оказался слишком обтекаемым, как и он сам. — Его Милость пожелал видеть на ужине всех своих родственников, и дом Илилеонов прибыл в полном составе. Леди Лейна демонстративно закатила глаза. Говоря откровенно, родство короля с Илилеонами было куда более значительным, чем его родство с Веларионами. Приглашение Корлиса ещё можно было списать на его брак с Рейнис, но вот присутствие наследников Дрифтмарка выглядело не более, чем жестом доброй воли, попыткой сделать вид, будто никто не слышал слухов о том, что Морской Змей увлёкся снохачеством, а Люцерис и Монтерис — такие же внуки Рейнис, как и дети Эйгона и Лейны. Впрочем, явное неудовольствие последней тоже можно понять: встречаться с бывшей пассией своего мужа за одним столом — весьма сомнительное удовольствие. Неожиданно Деймон почувствовал прикосновение холодного металла к пальцам. Повернув голову, он встретился взглядом с изумрудными глазами брата, явно хотевшим о чём-то поговорить. — Тебе никогда не хотелось располосовать кому-нибудь лицо этими когтями? — С ухмылкой осведомился Деймон у младшего брата. Тот взглянул на свои кольца, недвусмысленно подражавшим драконьим когтям, с которыми не расставался уже долгие годы, словно видел их впервые. Тускло-серая валирийская сталь сверкнула, поймав отблеск ближайших свечей. — Чаще, чем ты можешь подумать, — рассеянно заметил принц Драконьего Сердца, — но я хотел поговорить не об этом. Лёгким наклоном головы Эйгон обозначил желание отойти от смешавшихся семей, и Деймон приглашение принял. Иронично, но именно разрешение спора вокруг Дымной долины не в пользу Белых сделало возможными такие разговоры между двумя братьями, хотя до войны Деймон едва ли мог себе такое представить. Когда страсти вокруг замка в забытой всеми богами горной долине утихли, Деймон не стал дожидаться, пока Белые окончательно залижут раны, и решил протянуть партии младшего брата руку. Да, это было откровенным лицемерием, но Эйгону надлежало помнить, чего стоят уверения Зелёных в союзе и поддержке легитимного порядка престолонаследия, который он помогал устанавливать, и что Чёрные могут предложить ему больше. Поэтому Джейсу и Бейле было позволено беспрепятственно летать в Драконье Сердце раз в несколько месяцев, Рейнире — пригласить Лейну в гости спустя долгие годы вежливо-безликой переписки и неискренних встреч при дворе, а жрецам Веры Четырнадцати Огней — свободно проповедовать своё учение в Тироше, Ступенях и эссосских владениях. Они сделали несколько шагов в сторону, встав у стены, на мраморе которой визерисовы каменщики вырезали сцены Завоевания Вестероса Эйгоном и его сёстрами. На ближайшем к ним барельефе Шарра Аррен слагала к ногам Висеньи Соколиную корону своего покойного мужа вместе с собственным венцом, детским обручем Роннела Дважды Летавшего и мечами своего гарнизона. Мастера-камнерезы постарались, и в позах предков королевы Эйммы и Рейниры не было унижения — лишь достоинство и почти религиозное благоговение перед драконьей всадницей. — Ты обратил внимание? — поинтересовался Колченогий Принц. — На что? — На место, отведённое Илилеонам. Весь наш выход спланировал Отто — согласись, получилось неплохо, — и он же указал Джейгору прийти последним. — Думаешь, он намеренно устроил так, чтобы они опоздали? Не слишком ли ты мнителен, valonqar? — Деймон не удержался от лёгкой усмешки. — И с какой поры тебя стали заботить оскорбления, нанесённые Джейгору? — Судьба нашего кузена, lekia, стала заботить меня задолго до того, как ты соизволил принять в ней участие, — ехидно заметил Эйгон. — А что до лорда Отто, то это мне в пору тебя спросить: неужели ты стал ему доверять? Король Ступеней поморщился. Его младший брат, как всегда, зрил в корень: неожиданно подвернувшаяся возможность использовать влияние Зелёных себе на пользу была не более, чем тактическим манёвром, который, достигнув своей цели по ослаблению позиций Белой партии, утратил свой смысл. Деймон не обольщался насчёт долговечности этого союза: разговор с Отто Хайтауэром не сделал их друзьями и не решил всех противоречий, да и не мог этого сделать — слишком велики они были. Прав valonqar был и в том, что касалось Джейгора. Кузен многого достиг, служа Деймону в качестве наместника Тироша, и ещё раньше, во время его завоевания, и даже в Городской Страже. И всё же ворота на этом пути ему открыл именно Эйгон, и именно он настоял на том, чтобы Джейгор отправился с ним в Вестерос, а не пропивал последние деньги в лиссенийских борделях. — Очевидно, он хочет поставить Джейгора на место, — заметил владыка Тироша, — Отделить его дом от Таргариенов. — Илилеонов сложно отделить от Таргариенов. Особенно теперь, когда у главы их дома есть дракон. — Возможно Отто просто мстит за то, что Визерис пригласил семью тёти Сейры, но забыл про собственного шурина. Хотя про Гвейна даже его сестра не слишком часто вспоминает. — Не слишком ли это мелочно? — А ты бы не воспользовался возможностью, чтобы макнуть Визерру в грязь лицом? Хотя, сложно макнуть её глубже, чем ты тогда это сделал. Эйгон смерил его укоризненным взглядом, и Деймон поднял руку в примиряющем жесте: — Впрочем, я всегда считал твой поступок оправданным — лишних обязательств перед бастардами на себя лучше не брать. Хотя с Визеррой ты многое упустил. — Не думаю, что с годами она научилась чему-то, что не успела продемонстрировать мне в Волантисе, — с иронией заметил мастер над драконами. — Но каково это: подбирать за младшим братом? — Зря ты так о ней, кузина довольно изобретательна. Мне не о чем сожалеть и нечем быть недовольным. Рейнире, к слову, тоже. Брат закатил глаза: — Как это похоже на Визерру. Запрыгнуть в постель к тому, кто может больше ей предложить. Стало быть, Кора Сэнд тебе совсем наскучила? — Скорее надоела, — поморщился Деймон, но поспешил ухватиться за воспоминание из прошлого: — Ты ведь тоже за мной подбирал. Помнишь Великолепную Нерру? — Такую забудешь. — Поэтому не тебе меня попрекать с этим… — десница покрутил рукой, — андальским ханжеством. Разговор, завершившийся обменом колкими любезностями, увял, и как продолжать его Деймон не знал. Почему-то уходить не хотелось. За последние годы с этими бесконечными интригами, политикой, перемежающейся войнами и подлостями, он почти не говорил с Эйгоном о чём-либо, кроме государственных дел, да и то было в основном в Палате Малого совета: обычно говорили десница и мастер над драконами, а не два брата. Глубоко в душе Деймона, где-то на самом её дне слабо шевельнулась тоска по тем временам, когда оба они были моложе, не имели по выводку уже почти взрослых детей, а между ними не стояли громкие угрозы смертью. Когда младший брат возвращался из Староместа или Эссоса, представая каждый раз более умной версией себя, а Деймон таскал его на Шёлковую, чтобы тот не стал унылым занудой, как их дядя-архимейстер. Когда Эйгон по-своему заслужил право на собственный меч, а Деймон подарил ему валирийский клинок, который тот теперь носил в трости. Когда Эйгон наводил мосты между старшими братьями, а не жёг их. Тоска поскреблась ещё немного и наткнулась на обиду и чувство вины. Обидно, что эти времена закончились, и виноват в этом был не только Эйгон, но и Деймон. Ему следовало лучше следить за братом, не позволять ему отдаляться от себя, а Хайтауэрам лить свой мёд в его уши; очевидно, в какой-то момент ему следовало проявить дипломатичность и поступиться малым, чтобы большие проблемы в политике не легли между ним и Эйгоном. Но к чему сейчас сокрушаться впустую?.. Настроение, и без того не слишком радостное, испортилось от осознания того, что прошлое осталось в прошлом, и во рту поселился гадкий привкус, который захотелось поскорее смыть. Десница хотел было сказать какую-нибудь обидную колкость, чтобы закончить это неловкое молчаливое стояние, но тут галерею огласил смех, ставший редким гостем в Красном замке с тех пор, как слёг Визерис. Оба принца обернулись одновременно. Эймон, запрокинув голову, смеялся громко и совершенно не стесняясь того трагичного предчувствия смерти, которое старательно нагнеталось при дворе. Вместе с ним смеялись Джейс, Бейлон, Дейрон и близнецы Веларионы; даже Хелейна, виданное ли дело, согнала с себя таинственную задумчивость и хихикала вместе с Бейлой. Остальные смотрели на молодёжь с растерянностью, привычной для тех, кто пропустил хорошую шутку, и лишь Алисента недовольно поджимала губы. — Какое святотатство, — иронично заметил Эйгон, очевидно, тоже заметив недовольство королевы. — Никогда не смогу этого понять. Какой толк превращать весь двор в склеп при живом короле? — Многие привыкли скорбеть заранее. Так проще смириться с ожидаемой потерей. — И тем лицемернее выглядит их облегчение после кончины короля. Помнишь, как быстро все сняли траур, когда умер дед? — Помню. В этот раз будет также. Король умер, да здравствует король. Видел Визериса сегодня? — Ещё нет. — Я тоже. Харсли говорит, что его неделю отпаивали лимонным соком с горчицей, в котором вываривали яички бобра… — Избавь меня от подробностей, — поморщился Деймон, — я не хочу знать, какой дрянью твои мейстеры пичкают нашего брата. С меня хватит вашего диспута о заразности его болезни. Желание Визериса устроить большой ужин для всех членов разросшегося дома Таргариенов обрушилось на Малый совет громом среди ясного неба. К девятому месяцу 129 года все родственники, все сановники, весь двор — да что там, все Семь Королевств — пребывали в уверенности, что король уже не покинет своих покоев и не поднимется с кровати, которой в скором времени предстояло стать его смертным одром. Алисента сочла своим святым долгом исполнить последнее желание умирающего, и на воронов из Красного замка ответили все — даже принцесса Сейра не посмела проигнорировать призыв племянника и прибыла, чтобы проститься с ним. Мейстерам, однако, пришлось выдержать нешуточную баталию, чтобы решить может ли король позволить себе такое напряжение сил, и не заразит ли он кого-нибудь из своих дражайших родственников. После долгого спора Эйгон и Орвиль вместе со всеми своими мейстерами пришли к выводу, что желание короля всё-таки можно удовлетворить. Решающим аргументом в пользу Визериса стал дотошный осмотр слуг, обихаживавших короля на протяжении его болезни — ни у одного из них не обнаружили ни ран, ни струпьев, ни воспалений, с которых начиналась необычная хворь. Мейстеры сошлись на том, что без прямого контакта поражённой плоти с открытыми ранами заражения можно не опасаться, но на всякий случай запретили королю касаться родственников. — К сожалению, не все эти мейстеры мои, — заметил Эйгон. — Марлон сразу предлагал отсечь кисть, но его не послушали. Харсли тоже каждую неделю строчит письмо за письмом и жалуется, что Орвиль его мнение не учитывает. — Ответственность с себя снимает. — Конечно. По-человечески я его понимаю — никому не хочется, чтобы тебя обвинили в смерти короля, но легче от его писем не становится. Брат замолчал, не сводя глаз с молодого поколения дома Таргариенов, смешавшегося между собой, сразу благодаря и вопреки разногласиям их родителей. Деймон проследил за его взглядом и в общем круговороте заметил, как посветлело лицо Бейлы, стоило Джейсу повернуться к ней; это выражение десница очень хорошо знал — Рейнира до сих пор на него смотрела с тем же влюблённым восторгом. Длинные когти-кольца пристукнули по наболдашнику трости, словно мастер над драконами пытался взять аккорд на незримом музыкальном инструменте. — Я рад, что Бейле так повезло с Джейсом, — неожиданно сказал Эйгон. — Они почти неразлучны, — кивнул Деймон. — И всем в Архонтском дворце приходится с этим считаться. Братья даже обижались одно время на Джейса, мол, тот совсем их забросил. — У него были дела поважнее. — Лёгкая улыбка на лице брата ничем не напоминала отточенную бритву сарказма, которую он обычно являл, когда упражнялся в остроумии на заседаниях Малого совета. Деймон почти забыл, как она выглядит. — Бейлону пришлось это объяснять. — Успешно? — Вроде бы. Зато девочки от Бейлы в полном восторге. Знаешь, что она выпросила у меня? — Маленькая откровенность далась легко, будто ничего не стоила. — Разрешение летать с Джейсом по Спорным землям, я знаю. Наследник Тироша регулярно облетал материковые владения своего отца, инспектируя сторожевые замки и башни, навещая вассалов и сторожа границу. Время от времени рубежи королевства пытались пересечь мелкие кхаласары недожжённых дотракийцев, а разбойничьи ватаги из проходимцев со всего Эссоса пытались разграбить приграничные городки и крепости. В большинстве случаев гарнизоны справлялись сами, но порой и им требовалась поддержка с воздуха. Бейла, желавшая следовать за Джейсом повсюду, как и предписывали брачные клятвы, извела свёкра своей настырностью, и Деймон просто махнул рукой. В конце концов, в их условиях два дракона в небе всегда более весомый аргумент, чем один. — Значит, она снова тебе пишет? — усмехнулся Деймон. — Видимо, Джейс не пускает её к обеденному столу, прежде чем она не настрочит родителям хотя бы коротенького письма. — Скорее не пускает к кровати. Шутка про собственную дочь не слишком смутила Эйгона, он только фыркнул и опустил голову, пряча усмешку. То, что с годами младший брат не утратил простого чувства юмора и не позволил андальскому ханжеству отравить себя не могло не радовать. Именно в этот момент двери, через которые вошёл Деймон со своей семьёй, отворились, пропуская в галерею Илилеонов. Джейгор шествовал с величием и гордостью, достойной лорда драконьей крови, державшаяся за его локоть леди Алиандра — с брезгливой миной на лице. Встретившись вглядом с Деймоном последняя княгиня Дорна ещё более напряглась: за долгие годы, прожитые в Тироше, она так и не забыла ни того, кто сжёг её отца, ни того, по чьей милости она лишилась короны. С истинно дорнийским упрямством глава дома Мартеллов не упускала случая, чтобы плюнуть ядом и напомнить о том, что Таргариены распорядились её телом, но не её духом, и тот по-прежнему несгибаем. Впрочем, по словам Джейгора в спальне её хвалёная несгибаемость превращалась в кошачью гибкость; любовь между ними и не ночевала, разумеется, и оба утешались на стороне, но троих детей они прижили без особых проблем. Рядом со отцом в ультрамариново-синем шёлковом камзольчике с золотыми пуговицами на груди шёл его старший сын Мейрис, слишком серьёзный для мальчика девяти лет. За ним гуськом, держась за руки, пытались поспеть его сестра и брат, Дейна и Лейгон. Было что-то неправильное в том, что малолетних детей заставляют присутствовать на таком ужине — едва ли встреча с разваливающимся от болезни стариком останется в их памяти счастливым воспоминанием. В спину детей то и дело подталкивала бабка — с возрастом принцесса Сейра становилась всё более нетерпимой к самым обыкновенным мелочам, и в последнее время её выводила из себя медлительность окружающих. В шестьдесят два года тётя торопилась жить, словно боялась, что лишний её час будет потрачен впустую. Леди-канцлер Тироша наверняка предпочла бы идти первой, но Джейгор поступил мудро, оставив её за спиной: не всякой старческой блажи следовало потакать. Сейру сопровождала дочь. Разодетая в нежно-лавандовые шелка, Визерра выглядела именно так, как и должна была выглядеть знатная хозяйка борделей: роскошно, вызывающе и бесстыдно. К её красоте мог остаться равнодушным лишь покойный бедняга Лейнор; Деймон был уверен: даже его младший брат после всего, что легло между ним и кузиной, нашёл бы в себе силы это признать. В Тироше она всегда притягивала к себе взгляды, и в Красном замке ничего не изменилось, но если Джейса давно волновала только Бейла, то вот другим пришлось хуже. Десница был готов поклясться, что слышал, как присвистнул принц-регент, как скрежетнула зубами завидующая чужому виду королева. От его взора не укрылось, какими оценивающими взглядами окинули двоюродную тётку Эймон и Бейлон, и как вытаращился на неё Эймонд, словно для него больше не существовало иных женщин на всём белом свете. Последним из Илилеонов шёл Эйрион с неизменной улыбкой на лице. Этот своё место знал и не претендовал на всеобщее внимание. Заметив, что Деймон на него смотрит, он вежливо кивнул ему, и король Тироша кивнул ему в ответ. Обоих Илилеонов, и дядю, и племянника, Деймон считал главными своими приобретениями в миновавшей Волантийской войне. Оказавшаяся весьма своевременной гибель Лейнора позволила Джейгору оседлать Морского Дыма; в ситуации, в которой оказались Чёрные, не раз бывавший в боях дракон оказался весьма ценным подарком судьбы. Увеличение числа домов драконьих всадников король Тироша счёл вынужденной платой за безопастность своей семьи. После того, как дед молча позволил Рейнис положить Лейнору яйцо в колыбель, а Эйгон щедро пообещал Морскому Змею дракона для Лейны, ограничивать их число казалось принцу-деснице лицемерным. Если драконы полагались правнукам Старого Короля, урождённым Веларионам, то почему внуку Джейхейриса должны в этом отказывать? В драконьем логове за Чёрным Рубежом теперь было шумно: Караксес ревновал Сиракс к новому соседу и Морскому Дыму, не привыкшему к столь ярким проявлениям собственничества, приходилось непросто, но свои недостатки имелись везде. Эйрион Илилеон оказался куда более необычной находкой. Слава наследника Риндуна его не прельщала, поэтому кровью своих пиратов он выгодно купил и не менее выгодно продал Лис. Некоторые могли бы сказать, что он продешевил, отказавшись от единоличной и неограниченной власти в одном из Вольных Городов ради того, чтобы разделить свои войска и поступить на службу королю Семи Королевств, но эти люди были близоруки. Даже Рогаре со всем своим многочисленным семейством понимал, что адмирал Илилеон и на берегах Черноводного залива оставался настоящим господином и хозяином судьбы города, которым они правили. В то же время, служба Таргариенам сулила незаконнорожденному отпрыску этого дома куда более заманчивые перспективы, чем могло предложить любое из существующих государств, и Джейгор был ходячим тому подтверждением. Путь от изгнанного эйкса до драконьего всадника занял у него чуть более двадцати лет; Деймон был уверен, что его племянник управится быстрее. Разумеется, если докажет королю Тироша свою верность и преданность. Сейра вместе с Визеррой подошла выразить почтение Её Милости, наверняка стараясь вытянуть из неё на какую-нибудь святошескую сентенцию, над которой обе могли потом смеяться неделями. Три женщины являли собой ярчайший пример разницы между потомками Валирии и Андалоса. Все придворные льстецы сходились во мнении, что Алисента Хайтауэр в свои тридцать семь лет обладала мягким очарованием Матери Небесной и была достойна того, чтобы её выбирали королевой любви и красоты на турнирах, но рядом с кузиной мужа все её достоинства блекли и теряли в цене. Тем временем Эйрион что-то сказал своему единокровному брату, и Эймон ответил с задорной ухмылкой; очевидно, предубеждений их отца наследник Драконьего Сердца не разделял. Висенья совсем по-хозяйски втянула Мейриса с сестрой и братом в круг детей, и Алиандра осталась надзирать за отбежавшим от неё потомством. Джейгор же, оглянувшись, подошёл к Деймону и Эйгону. — Мне всегда было любопытно, как твои женщины не переубивали друг друга, — заметил мастер над драконами вместо приветствия. — Меня самого уже много лет это удивляет, — хмыкнул лорд Рубежа. — Просто гадюка знает, что на драконов её яда не хватает, — сказал Деймон. — Тогда из моих детей вырастет гремучая смесь. — Спаси нас, Мераксес, от их яда. — Когда-нибудь в прошлом Деймон бы принял слова брата за иронию, но с некоторых пор в нём стало слишком много от жреца и пророка, чтобы упоминания богов можно было счесть за шутку. — Мейрис слишком спокойный для сына гадюки, — возразил десница. — И как будто бы не слишком стремиться этим ядом брызгать. — Ему всего девять, — пожал плечами наместник Тироша, — мать говорит, что всё ещё может измениться к худшему. Лет до двенадцати я тоже был очень милым мальчиком, зато потом… — Тебя боялись все Чёрные Стены? — Эйгон подал кузену подсказку с весёлой улыбкой. Оба они рассказывали о том, что из себя представляла жизнь в Волантисе, но вкусил её только valonqar. Он мог понять Джейгора, когда тот вспоминал о прошлом, в то время как Деймон мог только посочувствовать и пожалеть, что сам не успел познать всех прелестей жизни старокровным до того, как их разделила последняя война. — Так боялись, что меня пришлось изгнать. — Илилеон ухмылялся, но он не обманул ни короля Тироша, ни его младшего брата — оба знали и помнили, как тяжело ему дался разрыв с Новым Фригольдом. — Я могу взять Мейриса в оруженосцы на следующий год. — Предложение слетело с языка Деймона естественно и легко. — Одного оруженосца ты уже воспитал, — дипломатично заметил Эйгон, ковырнув стык плит концом трости. — Не сравнивай, — поморщился десница, — и не делай вид, что не понимаешь. — Я прекрасно тебя понимаю, lekia, и на твоём месте я бы поступил также. Но легче моей дочери от этого не становится. Впрочем, кузен, не думай о Деймоне, как о наставнике, слишком плохо: Эймонд не единственный оруженосец, которого он воспитал. Война на Ступенях и уроки Деймона сделали из Джеррела Бракена одного из лучших мечников Речных земель, а Сэмвелла Блэквуда — достойным лордом. С другой стороны, им повезло со временем ученичества… — Я, собственно, вообще не думаю о нём плохо, — возразил Джейгор. — Я рад, valonqar, что ты помнишь и о других моих оруженосцах. Деймон склонил голову в шутливом поклоне, и брат ответил ему тем же: — Это не трудно. Мы почти соседи, а с Королевского Костра я могу заглянуть к ним во внутренний двор. По тону и весёлой улыбке король Тироша понял, что Эйгон шутил, но в каждой шутке всегда есть лишь доля шутки, а всё прочее в ней правда. Холодная часть его разума, так и не уснувшая до конца на этом воссоединении семьи, встрепенулась и навострила уши. Джейхейрис и Бейла во время своих визитов в Бейлонис время от времени посещали Талли, Блэквудов, Бракенов, Дарри и других лордов Речных земель и, разумеется, не просто так. Наследник Тироша всегда нёс с собой послания от своего отца: официальные письма о государственных делах и торговле, но важнее было то, что лучше бумаге не доверять. Тем, кто воевал на Ступенях под началом Деймона, напоминали о боевом товариществе, о верности правителя Тироша памяти павших и глубокой привязанности к выжившим. Джейс обладал несомненным талантом нравиться людям и заводить друзей, и визиты его оказались успешны, но сейчас младший брат волей или неволей указал на то, о чём не следовало забывать ни Деймону, ни его старым союзникам: башни Драконьего Сердца высоки, а тень от них укрывала все Речные земли. Мейстеры новой Цитадели служили во всех замках этого королевства, на рынках Бейлониса торговали купцы от Близнецов до Каменной Септы и от Розовой Девы до Девичьего Пруда, Вермитор и Среброкрылая могли достичь любого из этих мест за считанные часы. Влияние Эйгона в регионе нельзя было недооценивать. Отреагировать на многозначительную шутку мастера над драконами никто не успел. Двери главного входа в галерею с шумом, сообразным своему размеру, отворились, и сир Кристон Коль возвестил: — Его Милость Визерис из дома Таргариенов, второй своего имени, король андалов, ройнаров и Первых людей, владыка Семи Королевств и защитник государства! На фоне рослой фигуры широкоплечего лорда-командующего Королевской гвардией, его больной сюзерен совершенно потерялся. Голову Визериса венчала корона их деда, но она не прибавляла ему роста: недуг согнул его, как не гнул иных стариков, превратив в ходячий вопросительный знак, и между зубьев венца бледнела кожа почти облысевшего черепа. Половину лица скрывала золотая маска; черты королевского лица на ней были вычеканены так подробно, что становилось не по себе. Чёрный бархатный гоун и шёлковая королевская мантия висели на нём, как погребальный хитон на статуях Неведомого. Левая рука, теперь навеки единственная, торчала из складок одежды словно сучковатая ветка. Кожаная перчатка была натянута на ней едва ли не до локтя, но ей не удалось скрыть, как мучительно сильно Визерис вцепился в свою трость, чтобы не оступиться и не упасть. Смотреть на то, во что превратился старший брат, было больно. Король шёл по галерее тяжёлой, шаркающей походкой, медленнее, чем кто-либо из присутствовавших до него. Деймон, Эйгон и Джейгор, не сговариваясь, выдвинулись ему на встречу и встали в ряд, готовясь его приветствовать. Парой мгновений позже справа от десницы встал его зять всё ещё с Эйнисом на руках, а следом королева, нервно царапающая себе пальцы. Наконец, Визерис до них доплёлся и, повернув открытую часть лица к ним, сипло проговорил: — Что, все в сборе? — Да, отец. — Принц Драконьего Камня поспешил опередить свою мать. — А это что ещё за могучий воин? Слезящийся глаз Визериса, скорее серый, чем фиолетовый на пожелтевшем белке, остановился на внуке, сжавшегося от страха на руках отца. Но даже через мутную пелену болезни во взгляде короля пробивалась любовь к внуку, неистовая и всеобъемлющая любовь ко всему юному, молодому и живому, на которую способен только обречённый, старый человек, знающий, что близок его час, и Неведомый уже топчется у его порога. Визерис смотрел так на каждого из своих внуков, не только на сына Алиссы, но и на Джейхейриса, и на Эймму, и на Бейлона, про которых он говорил, что те внешностью и поступками похожи на тёзок, в честь которых названы, и на младших Деймона и Визериса. Висенья с Дейнерис удостоились особенной его любви, потому что те были настоящими маленькими принцессами, умненькими и вежливыми, но смешливыми и непоседливыми, как свойственно детям, и это умиляло короля. Над сентиментальностью брата владыка Тироша обычно смеялся, но над такой сентиментальностью смеяться не хотелось. И всё же Деймону стало жалко ребёнка, которого демонстрировали, словно породистого щенка. Он представлял, что тот видит со стороны — уродливого, изувеченного человека, который почему-то пристал к нему. Эйниса надо было спасать, поэтому принц-десница пустился на хитрость. — Это наш внук, lekia, — мягко сказал он. — Или ты забыл, что у тебя есть внуки? — Я никого не забыл, — обиженно скрипнул Визерис. — У меня нет проблем с памятью. Алисента бросила встревоженный взгляд поверх головы мужа, словно предупреждая не шутить на эти темы. Ничего, пусть шутка зла — она сказана на благо ребёнка. — У тебя очень хороший мальчик, Эйгон. — Король похвалил то ли сына, то ли внука, то ли обоих разом. — Из Эйриса выйдет прекрасный король, моя корона ему придётся впору. — Его зовут Эйнис, отец, — устало поправил его наследник Железного Трона, в отличие от матери пренебрегавший «подушками» для отца. — А я как сказал? Указывать королю на его ошибку никто не стал. — Вы, наверное, успели проголодаться, пока ждали меня, да? Никогда не думал, что из королевских покоев так далеко до Малого чертога, я успел устать, пока шёл сюда. Пойдёмте, иначе я лягу у этих дверей, и ужинать придётся тут же.

***

Король Визерис Таргариен, второй своего имени Малый чертог сиял огнями многочисленных свечей, ламп и светильников, в огромном зале было светло, как днём, и не скрытый маской глаз резало от света. Визерис уже успел от этого отвыкнуть: в его покоях давно поселилась полутьма, скрывающая причинённые недугом уродства то ли от него самого, то ли от всего мира. По впалой щеке короля скатилась и затерялась в подстриженной щетине слеза, которую равно могли вызвать как яркое освещение, так и его собственные чувства, и он поспешил её утереть. Все уже давно привыкли и к его сентиментальности, и к его болезни, но давать родственникам отвлечься от еды и друг от друга Визерису не хотелось. Этот пиршественный зал был слишком велик для ужина тридцати человек, сколь высокородными они бы не были, и Отто сразу предложил устроить его в одной из столовых Твердыни Мейгора, поближе к королевским покоям. Забота старого друга, советника и тестя грела душу, но Визерис нашёл в себе силы настоять на своём. Он любил Малый чертог: его объём не подавлял человека, как это делал Великий чертог, не превращал его в букашку; в нём сочетались великолепие и величие, торжественность и доверительность. А ещё десять лет назад Визерис приказал обновить его убранство и принял в том деятельное участие. Да, возможно, он согрешил против богов, позволив гордыне в свои последние дни овладеть душой, но ему ужасно, почти до смерти хотелось ещё раз увидеть хоть что-то, к чему он приложил руку. До Септы королевы ему уже не добраться, мост через Черноводную будет готов ещё не скоро, а Бейлонис, Деймонпорт, Дымную Башню, Пламенное поле, Тарт и иные места, где по его приказу и чертежам в камне воздвигались свидетельства его правления, он так и не успел посетить. Эггерио Харатис нашёл прекрасных художников, создавших великолепные фрески: яркие, выразительные, объёмные, живые и правдивые. Всё пространство восточной стены занимали виды Семи Королевств от скалистых склонов Красных гор со сторожевыми башнями марочников до заснеженных лесов Севера, от неприветливых и суровых Железных островов до купающихся в ласковых солнечных лучах островах Ступеней. Вся держава Визериса, приросшая в его правление новыми землями и городами, нашла на ней своё символическое отражение, а каменная галерея для музыкантов, поддерживаемая колоннами с резными виноградными лозами, почти не выделялась на общем фоне. Напротив неё, в проёмах стен между выходящих на запад окон высились фигуры королей Таргариенов. Эйгон Завоеватель опирался на Чёрное Пламя. Король Эйнис сжимал в руках Скипетр с Драконом — рисовать его с фамильным мечом означало бы погрешить против истины и истории. Эйгон Некоронованный, не получивший венца при жизни, обрёл его на фреске в виде сияющего нимба истинного короля, убитого Узурпатором; такой же мученический венец получил его несчастный брат Визерис. Джейхейриса Миротворца изобразили старцем с толстенной книгой и Скипетром со Звездой — у деда было много достижений, но свод законов и конкордат с Верой оставались главнейшими из всех. Наметили за ним и портрет самого Визериса: своими атрибутами король избрал Чёрное Пламя и архитекторский циркуль — как говорил Юстас, его уже звали «Визерис Строитель», так что следовало соответствовать. Голова, в отличие от рук, осталась непрорисованной. Эту заботу, как и многие другие, он оставил на усмотрение своего преемника: пусть Эйгон решит, какое из его лиц, здоровое или измождённое болезнью, войдёт в историю. По бокам от портала главных дверей воздвигались башни, и если на уровне человеческого роста их можно было ещё принять за основания обычных укреплений случайного вестеросского замка, то выше они приобретали вид совершенно валирийский. На площадках-насестах, словно государи на своих тронах, восседали драконы, а за их спинами потолок подпирали Четырнадцать Огней. Даже со своего места во главе стола, даже своим ущербным зрением Визерис мог различить как переливалась цветная чешуя, как по-разному ветвились и изгибались рога, как гнулись шеи, как расправлялись крылья, как скалились такие разные пасти. Того и гляди чудовищно-прекрасные звери сойдут со своих каменных гнездовий, выйдут из стены и ступят на пол Малого чертога — люди Харатиса постарались на славу. Многие видели в этой росписи только сцену из жизни Старой Валирии, воспоминание о прошлом павшей прародины дома Таргариенов, которыми так любил упиваться его нынешний глава. Однако сам Визерис видел в изображённом на фреске настоящее своей семьи и будущее, к которому следовало стремиться: усердием младшего из его братьев поголовье молодого поколения драконов увеличивалось не только на Драконем Камне, но и в Дымной долине; почти каждый Таргариен был всадником или должен был им стать в обозримой перспективе; башни Драконьего Сердца перестроили именно по образу и подобию старых башен Града Валирийского, и в Тироше тоже планировали возвести такие у логова за Чёрным Рубежом — Рейнира решила, что не хочет отставать от Лейны. Напротив их, за спиной у Визериса, за его креслом-троном, художники изобразили всех трёх Завоевателей во всей их силе и славе вместе с ближайшими сподвижниками. Визерис повернул голову набок и заглянул через плечо; теперь это было не так уж и просто — мышцы слабели и деревенели, день ото дня подводя его всё чаще и чаще. Гость в собственном теле — вот кто он такой. Основатели Семи Королевств, походившие размерами на великанов из Застенья, взирали на пирующих у их ног потомков безучастно и равнодушно. Но, Пекло, до чего хороша работа! На короне Эйгона можно было рассмотреть и грани рубинов, и солнечные блики на них, на платье Рейнис была прорисована каждая складка, каждый завиток сложного орнамента, в знаменитой косе Висеньи просматривался каждый волосок… Когда фреску только нарисовали, Визерис рассматривал её час, а то и два, не меньше, и всё примечал что-то новое, что не углядел сразу. Сейчас король тоже видел её словно впервые. Взять хотя бы цепь на шее Деймона Велариона: неужели звенья из морских коньков там всегда чередовались с морскими якорями? Очевидно, всегда, но как он не обратил на это внимания? Впрочем, наверняка обратил и всё равно забыл. — Что-то случилось, муж мой? — Обеспокоенно спросила перегнувшаяся через стол Алисента. — Ничего, ничего такого, — поспешил заверить её Визерис. Жена продолжила обеспокоенно на него поглядывать, и король слабо махнул рукой, призывая слугу. Не успел он моргнуть, как перед ним появился очередной кубок с вином. Последние месяцы его поили всякой питательной гадостью, лекарствами и костяным бульоном, который вываривали по пол-дня, а легчайший куриный суп уже успел перейти в разряд деликатесов, а вкус вина он и вовсе успел позабыть. Сдвинув край маски, Визерис поднёс золотую чашу к губам. Должно было пахнуть пряностями — гвоздикой, кардамоном, бадьяном, перцем, сушёными апельсинами, — но запаха он не почувствовал; нагревшийся металл должен был обжигать обветренные и полопавшиеся губы, но те едва смогли передать прикосновение. Даже вкус самого вина показался ему странным, пустым и безрадостным, но мужчина предпочёл поскорее это забыть. Рука немного дрогнула, и кубок только чудом оказался на столе, а не на полу. Это непременно испортило бы вечер, заставило всех кудахтать вокруг него — позору не оберёшься, а от этого ужина король хотел совсем другого. Визерис обвёл собравшихся взглядом. Потомки Джейхейриса и Алисанны собирались вместе за одним столом нечасто, и ещё реже это происходило вот так, без свидетелей, без придворных, без гостей. Только Таргариены и драконья кровь, за исключением Алисенты, Отто и леди Алиандры, но сегодня это исключение не имело никакого значения — все они родня, его плоть и кровь. Осознание собственного главенства в доме разлилось в душе приятной тёплой волной, дававшей то, чего не могло уже дать ни зеркало, ни какое-либо выражение внешнего почтения со стороны прочих подданных — чувство важности, каким бы больным и бесполезным он ни был, и чувство собственности и господства по праву рождения и старшинства в семье. Два этих чувства предали королю сил не столько физических, сколько моральных. Перед богами и самим собой следовало быть честным, особенно сейчас, когда у последнего порога среди затаившихся теней его поджидал Неведомый, и Визерис нашёл в себе мужество взглянуть горькой правде в её обжигающе-ледяные глаза. В его жизни и правлении хватало ошибок, но главными из них были разобщённость и недоверие, разделившие его дом. Когда-то ему не хватило твёрдости, когда-то — гибкости, и теперь он оставлял своему сыну сложное наследство: три линии королевской династии, которые собираются вместе лишь на свадьбы и похороны. Почти все свадьбы уже отыграли, а похороны — его похороны — были не за горами, он это чувствовал. Орвиль извёл струпья, оставил от руки куцую культю, а на теле отвратительные шрамы-оспины, но теперь болезнь, изуродовав покровы тела, разъедала короля изнутри. Впору было считать это божественной карой за семейный разлад, но Визерис гнал от себя такие мысли, гнал от себя этот гнетущий ужас перед бессмысленной судьбой и беспощадной смертью, от которого хотелось выть и расцарапать себе лицо. И всё же честная смерть, пусть даже и мучительная, была лучше лицемерных ритуалов, которые предлагал ему Эйгон. Жить за счёт чужой крови — нет, какой чужой?! родной крови, крови кого-то из тех, кто сидит за этим столом! — он был не готов, это отдавало варварством, схожим с обрядами Первых людей, развешивавших кишки своих жертв на ветвях чардрев. Ритуалы и чудеса младшего из братьев были ничуть не лучше, даже хуже, потому что для гарантии требовали близкого родства между спасителем и спасаемым, а против такого шага восставало всё естество Визериса, на такое он не мог согласиться никогда. Поправив маску, Визерис встретился взглядом с Деймоном, сидевшим слева от Алисенты; брат смотрел внимательно, но в отличие от королевы и собственной жены проклятую обеспокоенность умело прятал. — Тебе стоит пореже ошибаться в именах, lekia, — заметил десница. — А разве я ошибся? — Ты назвал Эйниса Эйрисом. — Я ждал, что меня поправит Эйгон, — признался король. — У меня были сомнения в том, что он помнит, как зовут его сына. Как выяснилось, помнит. Деймон фыркнул и покачал головой, очевидно, не слишком ему поверив. Король тяжело повернулся налево, где следом за леди Лейной сидел старший из его сыновей; Эйгон его слов как будто и не слышал, воздавая должное вину и содержимому своей тарелки. — Это не смешно, Визерис, — строго сказала Алисента. — Как правило, мужчины помнят, как зовут их первенцев, — иронично заметила сидящая справа от короля Рейнира. — Если знают об их существовании. Принц Драконьего Сердца усмехнулся, и Визерис перевёл взгляд на младшего брата, чтобы убедиться, что он не начнёт обмен колкостями. — Сложно помнить то, о чём не знаешь, — философски заключил Эйгон, как будто это его и не касалось; сидевшая напротив мужа Лейна фыркнула и отпила из кубка. — Впрочем, некоторым и не такое под силу. Неудобную тему требовалось срочно сменить, Визерис не для этого собирал свою многочисленную родню под этими сводами, чтобы снова запускать бесконечную петлю подтруниваний над последствиями волантийских приключений мастера над драконами. — Эймонд на днях навещал меня, — сказал ему король. — Я спрашивал его про Дымную Башню, и он сказал, что весьма ею доволен. — Иного он тебе и не скажет, мой дорогой брат, — мягко проговорил Эйгон. — Ведь это ты ему её пожаловал. Какой благодарный сын оскорбит отца претензией к подарку? — Ему не на что жаловаться, — повторил Визерис. — Ты же сам говорил, что Харатис построил хороший замок. — Говорил, и это правда. Вот только он ему не нравится. — Это ещё почему?! — Потому что это не его замок. Вернее, в нём всё так, как хотели и планировали мы с тобой и Харатисом, а не так, как хочет Эймонд. Я его понимаю: мы с Лейной тоже недолго вытерпели в старом Драконьем Сердце. — Захочет — переделает, как ему будет угодно, — буркнул Визерис. Неискренность сына его уязвила, но расхождение во вкусах оказалось ещё более неприятным сюрпризом. Конечно, никто бы не запретил иметь принцу Эймонду собственное мнение относительно обивки диванов или драппировок на стенах, но королю казалось, что он всё предусмотрел. Дымная Башня была удобна и для жизни, и для гипотетической обороны, проста в обслуживании и охране, и при том несла на себе печать валирийского наследия. Такой замок не мог не понравиться любому принцу из дома Таргариенов, но вот Эймонд, оказывается, остался недоволен. — Не думаю, что это будет ему интересно, — проговорила Рейнира, — обычно этим занимаются жёны. Правда, Деймон? — Правда, — покладисто согласился тот. — Так что переделками, если они будут, конечно, займётся Рейна. — У неё хороший вкус, — заверила леди Лейна, — в этом вопросе можно положиться на неё. — В любом случае, у Эймонда будут дела поважнее, — кивнул его тесть. Проследив за его взглядом, Визерис обнаружил, что принц Дымной Башни, сидевший на стороне своей матери за несколько человек от них, не сводил единственного глаза с Визерры Илилеон. Кузина пила бокал за бокалом, словно ей подливали не красное дорнийское, а родниковую воду с лимоном, и о чём-то беседовала с юношей, почти перегнувшись через весь стол, полностью завладев его вниманием. — Чем дальше, тем больше общего я вижу между мной и Эймондом, — заметил Эйгон, возвращаясь к жаркому на своей тарелке. Внешне он оставался бесстрастен, но Визерис знал брата все сорок пять лет его жизни и мог сказать наверняка: внешняя холодность скрывала раздражение, недовольство и презрение. Не требовалось слушать мейстерских лекций по логике, чтобы понять, что направлено оно было на его зятя, позабывшего о существовании жены. — Дай угадаю, — перебил его Деймон, наверняка заметивший то же самое. — Младшие сыновья, всадники старых драконов, разборчивые в женщинах увечные принцы? — Вдобавок совершающие одни и те же ошибки. Приятно знать, lekia, что ты так хорошо меня понимаешь. — И вы не намерены… указать Эймонду на эту ошибку? — холодно проговорила Алисента. — Чтобы хотя бы он избежал её неприятных последствий. Не в обычае ли у мейстеров учиться на чужом горьком опыте? — Есть опыт, который лучше приобрести самостоятельно, — поспешил вмешаться Визерис. — Какой опыт? — возмутилась его жена. — Оскорбить супругу? Прижить бастарда? — В этой ситуации любопытна и другая сторона монеты. — Вопросы королевы мастер над драконами проигнорировал, задумчиво рассматривая поднятый на вилке кусок мяса. — Кузина имеет странную тягу к калекам. — Не только к ним, — уточнил Деймон, — но Эйгон прав: совпадение и правда слишком любопытное. Младшие братья короля обменялись насмешливыми взглядами, словно напоминая друг другу шутку, посмеяться над которой они могли только вдвоём. Сидевшая между ними Алисента, недовольная исходом разговора, нахмурилась и осушила остатки своего бокала. За её плечом тут же встала Кларисса Сэнд и подлила в опустевший кубок вина. Чтобы угодить королеве её чашница одевалась в светло-зелёное и серое, цвета Хайтауэров, и, видят боги, эти цвета её не красили: в них она казалась невзрачной серой мышью, в шерсти которой пророс мох. Вместо тяжёлых платьев из шерсти и бархата Клариссе пошли бы красные или фиолетовые шелка и золотая парча; да, что-то валирийское, что-то вроде того, что носила леди Визерра, или, наоборот, дорнийское. Кажется, Алисента говорила, что Кора Сэнд тоже вернулась в Королевскую Гавань вместе с Илилеонами. Интересно, что ей сказала дочь при встрече? Забавно, что на этом ужине собрались даже бастарды братьев Визериса. В голове короля промелькнула мысль, что для полного семейного воссоединения не хватало только Эйлоры Пейт, но идея, едва загоревшись, угасла: ничего хорошего это знакомство бы не принесло ни его незаконнорожденной дочери, ни ему самому, ни дому Таргариенов. В конце концов, Визерис видел её лишь пару раз в детстве, хотя исправно посылал подарки, а сейчас заново знакомиться уже поздно. Нет, на его жизнь скандалов с бастардами хватило с головой, не хватало ещё устроить безвкусную сцену у собственного смертного одра. На левом конце стола, где в окружении кузенов и близнецов Веларионов сидел Дейрон, послышался смех, и Визерис обернулся в ту сторону. Младший из его сыновей хохотал, позабыв о приличиях, а Эймон продолжал что-то увлечённо ему рассказывать. Бейлон, Люцерис и Монтерис тоже смеялись, причём не из какой-то вежливости, а искренне, так, что самому королю стало завидно. Вид смеющихся юношей не мог не радовать: приятно было видеть, что молодость и общие интересы взяли верх над предрассудками родителей и помогли переступить через былые обиды и разногласия. Получалось, что дети оказались умнее родителей? Или прозорливей, раз сумели рассмотреть всю мелочность их склок и отбросить их за ненужностью? Что бы не заставило подростков отойти от глупого разделения на придворные партии, их следовало за этот шаг похвалить — благодаря им у Визериса оставалась надежда, что вся его многочисленная родня не перегрызёт друг другу глотки, едва он испустит последний вздох. — Эймон настоящая душа компании, — похвалил он племянника. — Он постиг одну из сложнейших наук, — с гордостью признал Эйгон. — Легко сходиться с людьми нужно уметь, не каждому это под силу. — Если это наука, то какое же звено ему причитается? — поинтересовалась Рейнира. — Если бы это было возможно, то я выточил бы это звено из чистого бриллианта. Точнее, два звена: Джейхейрис достоин его не меньше, чем Эймон. Дочь улыбнулась: любой матери льстит похвала её первенцу. Деймон, в отличие от жены, удовольствие от комплимента постарался скрыть, но Визерис знал своего брата-десницу достаточно хорошо, чтобы увидеть в его взгляде проблеск гордости. — Порой мне кажется, valonqar, — сказал тот, — что боги перепутали наших сыновей. — В самом деле? — Будь у Джейса возможность, он бы ковал звено за звеном, как ты в своё время, а из Эймона вырастет превосходный воин. — Достойный Тёмной Сестры? — с ироничной улыбкой поинтересовалась Лейна; все прекрасно понимали намеренную абсурдность несерьёзного вопроса и вокруг Визериса один за другим послышались смешки. — Возможно. — Деймон пожал плечами и скрыл улыбку за бокалом вина. — Каждому боги дают свои таланты, и степень родства тут ни при чём, — заметила Алисента. — Полагаю, мы друг другу немного завидуем из-за того, что видим в чужих сыновьях то, чего не хватает нашим. Конечно же, не хватает с нашей, отцовской точки зрения, — принялся рассуждать Эйгон. — Мне хотелось, чтобы Эймон имел то, чего в силу очевидных причин был лишён я сам: фехтование, скачки, тренировки, оруженосчество и, наконец, честно заслуженное рыцарство. Я дал ему возможность развивать то, что не смог развить я, и он этой возможностью воспользовался. — Но и наукам ты его тоже обучил, — возразил Визерис. — Не всякий из лордов знает то, чему ты учил наших детей. Мне постоянно рассказывают, что Дейрон поражает собеседников своей начитанностью, и в том твоя заслуга. Уверен, Эймон ему не уступает. — Да, мой сын далеко не дурак, — согласился принц Драконьего Сердца, — я могу быть спокоен за свой удел — он его не разорит. Но всё же Эймону не достаёт… особого любопытства, жадности до знаний. — А у Джейхейриса этого мейстерского любопытства в избытке, — вздохнул Деймон. — Это не плохо. — Король встал на защиту своего старшего внука. — Это ему пригодится в будущем. Владыка Тироша пожал плечами, очевидно, не слишком с этим согласный. Визерис покосился на старшего сына. Тот через стол говорил с Алиссой о полёте на Драконий Камень; наверняка с утра они отправятся на остров, и Эйнис с ними. Братья рассуждали о том, каких качеств недостаёт их наследникам, а что же до его собственного? Из Эйгона вырос хороший рыцарь — плохого бы сир Кристон не воспитал бы, — но вот воин ли он? Пожалуй, что нет. Принц Драконьего Камня не из тех, что ведут за собой войско в атаку или сражаются не на жизнь, а на смерть. Этому учатся и учатся на войне, а вот она прошла мимо него. Его кузену Эймону повезло, он на ней побывал и приобрёл тот необходимый стержень, который делает рыцаря воином. Даже Деймон при всей своей гордыне сумел это разглядеть и признать в племяннике кого-то, кто в будущем может стать достойным продолжателем его дела. Про своего старшего сына Визерис такого сказать не мог. Как и Эймон, наследник Железного Трона получил превосходное образование: его учили Орвиль и дядя Эйгон со всеми своими мейстерами. Как и Эймон он не слишком интересовался науками, к полученным знаниям был равнодушен, а новые не вызывали в нём того же любопытства, что у Джейса. По всему выходило, что принц Эйгон, будущий король, вырос (Седьмое Пекло, да, уже давно вырос!) посредственностью. Мысль эта, пришедшая со всей неожиданной ясностью, огорошила Визериса, и он удивлённо моргнул, свыкаясь с нею. Его сыну не досталось ни тех достоинств, которыми обладали его кузены, ни тех, что хотели бы для них их отцы, ни чего-то кроме этого. Получалось, что тот, кого уже скоро будут звать Эйгоном Таргариеном, третьим своего имени, ничем не отличался от наследника обычного лорда с любого конца Вестероса, кроме внешности и дракона вместо лошади под седлом. Следующая мысль оказалась ещё более неприятной, поскольку на ум Визерису пришло сравнение первенца с королём Эйнисом. Тот тоже не имел ярко выраженных достоинств, и чем это закончилось для него, его семьи и державы? Восстаниями, смертями и узурпацией. Постаравшись успокоить себя, король напомнил себе, что помимо отсутствия достоинств Эйнис Первый имел недостатки: он был доверчив, слаб, подвержен чужому влиянию и при этом не к месту упрям. Перебрав их, обеспокоенный отец обнаружил, что его сын этих порок не имел: принц Эйгон не был размазнёй; имел друзей, но не ставил их интересы выше собственных. Отто говорил, что в целом принц Драконьего Камня управляется с делами своего удела неплохо, его решения были осмотрительны и разумны, и чем дальше, тем уверенней он себя чувствовал, а это не могло не радовать. К подаваемым советам он прислушивался, но, не отвергая их сразу и не принимая безоговорочно на веру, принимал решение сам. Да, Алисента порой жаловалась, что он слишком гневлив, резок и не сдержан в словах и поступках, но то обычные для Таргариена черты, следствие горячей драконьей крови в их жилах. Нет, слабостей Эйниса Эйгон лишён, а что до всего прочего… Про Старого Короля в юности тоже говорили, что он не великий мечник, но свои ратные подвиги у него всё же появились; что же до ума, то и он развился у деда не сразу, а пришёл с годами. Значит, всё у Эйгона впереди. — Возможно, это наследство славы его прадеда. — Рейнира тоже вспомнила о первом Джейхейриса, хотя говорила о своём сыне. — Печать имени. — Коль так, то Эйгону предстоят великие завоевания, — усмехнулся Деймон. — Как минимум — славное правление, — поддержал его мастер над драконами. Напрашивался тост. Визерис снова махнул рукой, и перед ним на столе возник новый кубок. Король опёрся уцелевшей рукой на подлокотник своего кресла-трона и под встревоженно-удивлённым взглядом Алисенты, тяжело поднялся со своего места и поднял кубок. Нужда в привлечении всеобщего внимания отпала — стоило ему встать, как громкие разговоры почти сразу стихли, а все взгляды сошлись на нём. — Все вы прекрасно понимаете, почему я просил вас явиться в Красный замок, — начал он. — Я рад тому, что вы здесь, и что вы не утруждаете ни себя, ни меня напрасными и пустыми речами. Боги в своих неисповедимых путях уже давно всё решили за нас, и их решение более чем очевидно. Болезнь съела меня, как короед древесину, и сам я, даже если и был когда-то красив, сейчас напоминаю трухлявый пень. Визерис позволил себе горькую усмешку и окинул взором собравшихся. За столом не было маленьких детей: младших дочерей Деймона и Рейниры, малютку Эйниса и детей Джейгора он уже успел напугать, и после общего представления их отправили ужинать в их собственные покои. Старшие внуки сумели выдержать мутный взгляд единственного глаза своего деда: только Деймон Младший дёрнулся, но не отвернулся, да принц Визерис (скоро нужда в уточнении отпадёт) смотрел больше на маску, чем на лицо. Тётя Сейра глядела на него внимательно и горько; наверняка и ей на ум пришла неприятная мысль о собственном возрасте. «Да, тётя, если таков ваш племянник, то каково же вам самой? То ли ещё будет», — мелькнула у короля мысль. Визерис перевёл взгляд на тех, кто сидел перед ним. Алисента сжимала чашу с вином слишком сильно, будь она из стекла, то давно бы треснула от судорожно сжатых пальцев; королева молчала и держала чувства под контролем, но это давалось ей не легко. В отличие от жены, оба его младших брата казались образцами спокойствия и внимательности; Эйгон и Деймон даже глядели почти одинаково, только глаза у них были разные. Когда они все были маленькими, бабушка говорила, что Визерису достался цвет глаз их отца, а Деймон и Эйгон разделили цвета глаз их матери: среднему сыну достался лиловый, а младшему — изумрудный. Сейчас, стоя перед ними, король вспомнил слова Алисанны и убедился, что она была права: глазами его братьев на него смотрела мать. И вдруг сердце его пропустило удар: а какой же глаз у принцессы Алиссы был зелёным? Правый или левый? Боги, неужели он это забыл?! Нет, не может быть! Правый? Разве не левый? Она же подмигивала всегда одним и тем же глазом, и ему это так нравилось, так каким же? Визерис зажмурился и попытался обратить вспять сорок шесть прожитых без матери лет. Вспомнился луч солнца в богороще, и улыбка матери, и тень от листьев на сломанном носу, и сами листья, такие ярко-зелёные… Точно! Подмигивала она зелёным глазом, а он был… Левым? Да, левым! — Отец? — Мысленное торжество нарушил осторожный вопрос Рейниры. Что, он так долго молчал? Визерис посмотрел на дочь. О Матерь Небесная, как она похожа на Эймму! И этот взгляд, и это лицо, особенно сейчас, когда она смотерла на него с тревогой, и эти косы под крылатой тиарой-кокошником… Зря Эймма не носила её, она ей очень шла; всё-таки хороший подарок Эйгон привёз ей из Эссоса — почти корона, а на голове Рейниры, королевы Тироша, она таковой и является. Следом в голову пришла горькая и безумная мысль: не лучше ли было бы тогда сделать наследницей старшую дочь? Да, она не Висенья с карающим мечом в руках, но она куда ближе к Алисанне Доброй, а это даже лучше. Уроки Эйгона не прошли даром: это видно хотя бы по тому, как она управляла Тирошем и Ступенями, пока её муж заседал в Малом совете, и тому, как она держала себя при дворе, и тому, как воспитала своих детей. Да, из Рейниры бы вышла хорошая королева. Деймон бы стал её опорой, а Эйгон обосновал бы передачу трона женщине и подготовил бы к этому Вестерос, а единокровных братьев и сестру она бы не обделила. Возможно, и следовало сделать дочери такой подарок? Хотя, Пекло побери, какой это подарок? Кому как не ему знать, что на самом деле означало быть королём? Железный Трон — самое неудобное сидение из всех и свой метафорический смысл он оправдывал в полной мере. Нет, не такой судьбы он хотел для старшей дочери, не этого он желал самому любимому своему ребёнку из всех пяти, точнее, из шести — пусть малютка Бейлон не прожил и суток, но он жил! — Простите. — Собственный голос показался Визерису хриплым и до ужаса сентиментальным, и он поспешил соврать: — Я вспоминал себя в зеркале. Сейчас в это едва ли можно поверить, но раньше я был весьма хорош собой! Хвала богам, Деймон усмехнулся! Иначе это было бы слишком дурацкой и пошлой шуткой. — Сейчас за этим столом я слышал смех и разговоры, и видел дом Таргариенов во всём его множестве — и вместе с тем в единстве. В последние годы единство было редким гостем в Красном замке, но я рад тому, что увидел его сегодня. Мне бы хотелось, чтобы и вы запомнили в первую очередь этот смех, эти шутки и истории, которые рассказывали за этим столом, запомнили эту сопричастность друг к другу, эту общность, рождённую общим прошлым, запомнили мою радость от встречи с вами и от увиденного здесь. И я поднимаю эту чашу, — пришлось постараться, чтобы поднять её (как будто ставшую тяжелее с прошлого раза) не слишком дрожащей рукой, — за то, чтобы вы все запомнили эти общие разговоры и мои слова. Приложив очередное усилие, Визерис деревянной рукой обвёл собравшихся, и ему в ответ поднимались кубок за кубком. Никто не протестовал, никто не рвался сказать что-то своё, пусть даже и поддержать — и это особенно радовало. Значит, слова не ушли в пустоту, значит, его многочисленная родня его услышала. Король отпил вина и не смог сдержать гримасы отвращения: содержимое чаши горчило и вязало. Отставив её подальше, Визерис почти рухнул в кресло. Самое главное сегодня он уже сделал. Оставалось только слушать и смотреть, пока ещё хватало сил.

***

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца Вечер, так похожий на прощание, прошёл настолько хорошо, насколько вообще могла пройти тризна по ещё живому человеку: по-семейному и камерно, несмотря на то что за столом сидел тридцать один человек. Впрочем, не обошлось без скандалов, но едва ли их можно миновать после событий минувших лет. Когда музыканты на галерее только начали настраиваться, обозначая близящееся начало, последовали приглашения. Алисента проявила верность немощному мужу и отказалась от поданной отцом руки, и Отто пришлось приглашать принцессу Сейру, улыбавшуюся так, будто хотела совратить благочестивого лорда-камергера. Однако эта смешная в своей нелепости сцена оказалась лишь первым отзвуком настоящего грома. Подлинным скандалом и настоящим позором для всех стала выходка Эймонда — вместо собственной жены, с улыбкой ожидавшей приглашения на первый танец, принц Дымной Башни пригласил леди Визерру, с которой и без того проговорил весь вечер, а у той хватило наглости согласиться. Попрание неписанных правил приличий, подразумевавших, что первый танец следовало отдавать если не жене или невесте, то сестре или матери, заметили все: зашевелился на своём троне уставший за вечер Визерис, скривилась от выбора сына Алисента, валирийская сталь колец Эйгона превратила подлокотники его кресла в труху. Возмутились и другие пары, уже приготовившиеся танцевать: Джейсу пришлось останавливать дёрнувшуюся Бейлу, Эймона удержала за руку Хелейна, Деймон презрительно фыркнул и отвернулся. Демонстративное пренебрежение Рейной на протяжении всего ужина и увенчавшееся этим опрометчивым шагом влюблённого дурака стало сродни пощёчине всей Белой партии, в четырнадцать раз более оскорбительной, чем отказ в передаче Дымной долины. Останься принцесса стоять у стола в одиночестве, скандал бы только усугубился, но положение, неожиданно, спас Люцерис Веларион. Подскачив к кузине, он как ни в чём не бывало подал ей руку и вовлёк в уже начинавшийся танец. Из почтения и любви к Визерису, не желая омрачать устроенный им пир новыми склоками, донельзя некрасивую ситуацию единодушно и без каких-либо переговоров решили обойти молчанием. В спину Эймонду, волочащемуся за годящейся ему в матери женщиной, летели возмущёные взгляды, но языки прикусывались. Принц Драконьего Сердца видел, что Эймон порывался подойти к кузену и потолковать с ним, но Бейлон с Дейроном, явно стыдящимся поведения брата, его остановили. Разговор непременно бы перешёл на крики и закончился бы мордобоем или вовсе вызовом на поединок, но непоправимого удалось избежать. Вечер был безнадёжно испорчен: музыканты безбожно фальшивили, улыбки и смех стали натянутыми, а взоры собравшихся нет-нет, да возвращались к тем, кто стал причиной всеобщего возмущения. Стоило слугам унести кресло с переутомившимся Визерисом, как собравшиеся стали расходиться. Уже в дверях Малого чертога, Эйгона, которому пришлось выводить не только себя, но и заледеневшую Лейну и потерянную Рейну, нагнал Эйрион Илилеон. За вечер адмирал танцевал два или три танца с леди Эйнерой Веларион, которая нашла для него улыбку, не сочившуюся брезгливым равнодушием, но тогда он был один. — Мне кажется, что я стал лучше вас понимать, мой принц, — проговорил бывший наёмник с тенью задумчивости на лице, хотя в тоне его легко угадывалась ехидность. — Я всегда знал, что моя мать шлюха, но я полагал, что у неё хотя бы хватит мозгов не искать себе нового любовника на глазах у нынешнего. Редкостная дура. Выдав такую нелестную характеристику женщине, которая произвела его на свет, лейтенант мастера над кораблями ускорил шаг и быстро оторвался от хозяев Драконьего Сердца. Остаток вечера прошёл скомкано. По дороге в их покои Лейна с изобретательностью, достойной дочери потомственного моряка, высказала всё, что думала про Эймонда, Визерру, лорда Отто, посадившего их рядом, принцессу Сейру, воспитавшую такую беспринципную стерву, и королеву, у которой вырос такой дурной сын. Рейна молчала, и это было хуже всего. Если до этого вечера их девочка ещё надеялась добиться хоть какого-то потепления в отношениях с мужем, надеялась отыскать хоть какой-нибудь ключик к его душе, чтобы жить с ним счастливо, любить и быть любимой, то теперь это всё разбилось, как хрупкое мирийской стекло. Горечь разбитого сердца чувствовалась за лигу, осколки растоптанных чувств и пустых мечтаний почти можно было увидеть. Лейна увела дочь в свою горницу, а сам Эйгон остался у дверей бывшего отцовского кабинета один. Следовать за женой было бессмысленно: едва ли ему дадут сказать хоть слово, к тому имелись случаи, в которых женщинам требовалась поддержка и утешение от женщин, а не мужчин, и эта скверная история как раз из их числа. Такой подход немного отдавал трусостью, но принц не видел смысла в бесплодном присутствии, которое запросто могло перерасти в обвинения и новый скандал, и обратиться уже против него. На душе было муторно, сердце тяготила мрачная неизбежность, а дурное предчувствие давило на плечи, как мерзкая, насквозь промокшая в ледяной воде звериная шкура — едва ли в таком состоянии он сумел бы подобрать нужные и искренние слова, а ложное утешение вредно едва ли не больше, чем равнодушие. Решив, что он навестит Рейну по утру, Эйгон вошёл в тёмный кабинет. Оконные створки были распахнуты, камин давно погас, а свечи задул прохладный ветер. Принц подошёл к окну; ночь пришла в столицу с северо-восточным ветром и совсем не летней свежестью. С моря наползал туман, уже наверняка укрывший своим седым пологом корабли, верфи, причалы, портовые районы за городскими стенами и строящийся мост через Черноводную. Мейстеры обеих Цитаделей последние месяцы гоняли воронов из Драконьего Сердца в Старомест, Тирош, Белую Гавань, Чаячий город и Ланниспорт, на Драконий Камень, в Штормовой Предел, в Винтерфелл, Утёс, Орлиное Гнездо и в другие великие и малые замки, собирая и систематизируя сведения о погоде. Судя по тому, что сказал архимейстер Марлон перед отлётом Эйгона в Королевскую Гавань, осени осталось ждать не долго. — Мой принц, — послышался голос, — может, послать за свечами? Мастер над драконами оглянулся. В дверях возвышалась рослая фигура в лёгких доспехах, не слишком похожая на Денниса. Ставший мастером над оружием Драконьего Сердца присяжный щит пришёл к выводу, что его сменщиком и защитником принца достоин быть только его старший сын. Сир Льюис Грейхед принял на себя исполнение ставшего фамильным долга с полным осознанием его важности и возложенной на него ответственности и старался оправдать оказанное доверие. Приятель детства Эймона вырос отличным рыцарем и достойным воином, и Эйгон согласился без колебаний, полностью уверенный в том, что может доверить ему защищать свою жизнь. И всё же он не был Деннисом, боялся им быть, и не мог сломать в себе почтительного слугу своего сюзерена. Отсутствие друга, бывшего рядом на протяжении долгих лет, особенно в такие моменты навевало тоску. — Не стоит, Льюис, — ответил присяжному щиту Эйгон. — Едва ли я смогу сейчас работать. Тот кивнул, помялся на пороге, словно не зная, куда себя деть, и в итоге вышел в коридор. Ну и правильно, сейчас принцу никого не хотелось видеть. В спальню идти было бессмысленно — после торжественного и взбалмошного вечера он был слишком возбуждён, чтобы сразу уснуть. Читать не хотелось, работать в таком настроении тем более, а брать в руки лютню или арфу означало в пустую терзать инструмент. Эйгон, не глядя, опустился в кресло, пристроил трость рядом и стал просто ждать, когда взбаламученная душа уймётся. Думать о случившемся было противно. Предупреждал ли Эйгон дочь о том, что в браке она может не найти любви? Предупреждал. Говорил ли о том, что для семейного счастья нужна не только готовность дать его, но и хотя бы какая-то готовность супруга принимать его? Говорил. Знала ли Рейна о сложном характере Эймонда? Знала. И всё равно надеялась на лучшее, на силу своей любви, обаяния, доброты, участия, на то, что вода камень точит. Вот только она не учла, что этот камень могут успеть обточить иными способами. Но что толку теперь сокрушаться? Разбитая чашка не соберётся воедино, а растоптанная любовь не воскреснет. В том, что Эймонд вырос такой скотиной, едва ли можно было обвинить даже Деймона, забросившего воспитание оруженосца: так испоганить характер человека не мог никакой воспитатель, такая гадость закладывалась в него с рождения. Оставалось смириться, приспособиться и жить дальше. Понимала ли Визерра, что творит, играя с очередным восторженным воздыхателем? Едва ли. Чужое внимание ей всегда льстило, да что там — в Волантисе он сам её в нём купал. Получается, ничего в ней не изменилось, тот же ветер в голове, любовь к хорошей жизни и потребность в чужом восхищении. Всё же Эйрион прав, его мать — редкая дура. Кто кусает кормящую руку? Кто соблазняет нового любовника на глазах у старого, более властного и могущественного? Пусть Деймону наплевать на неё саму и от кузины ему требовалось лишь разнообразие в постели время от времени, но неужели она забыла, что, живя за Чёрным Рубежом, она зависит от его милости? Про отношение владыки Тироша к бывшему оруженосцу Визерра не могла не знать. Иные её любовники едва ли заботили брата — в конце концов, его не заботили те, кому отдавались Нерра и Мисария на Шёлковой, когда Порочный Принц покидал их бордель, — и эта интрижка ничем бы не выделялась из ряда других, если бы не Эймонд. Хотела Визерра того или нет, она умудрилась отдавить мозоли почти всем, сидевшим за сегодняшним столом: и Рейне, и Эйгону с Лейной, и королеве, и Джейгору, и Деймону, и даже собственному сыну. Реакция адмирала удивила мастера над драконами. Во время кампании в Дорне тот почти не упоминал о своей матери, разве что в те два раза, когда он говорил с Эйгоном об их родстве. Само по себе это тоже было примечательно, поскольку о бабке и дяде Эйрион говорил охотно, но лишь теперь часть мозаики встала на своё место. Свою мать младший Илилеон недолюбливал, если не презирал — и было за что. Воистину, неисповедимы пути богов, коль скоро и принц, и его бастард сошлись во взглядах, и тем ироничнее, что объединяло их отношение к той единственной женщине, что связывала их. Ход мыслей Эйгона нарушил тройной стук в дверь; Деннис, перед тем как войти, стучал только раз, чтобы показать, что это он, а не кто-то из слуг, а Льюис никак не мог приучиться. Дверь скрипнула, и присяжный щит произнёс: — Мой принц, пришёл школяр. Мастер над драконами, недоумённо вскинув брови, перегнулся через подлокотник кресла и посмотрел на вошедшего. Тощая и нескладная фигура в сером балахоне на фоне освещённого коридора казалось щепкой. — Ну? — Мой принц, я от мейстера Харсли. — Юношеский голос дал петуха. — Он просит вас прийти. Мейстер считает, что час уже близок. Эйгон моргнул. В их ситуации близок мог быть только один час — час Неведомого, смертный час Визериса. Неужели так быстро? Он ведь только что был на пиру! Неужели всё это шумное празднование высосало из него остатки самых последних сил? Проклятье, к чему эти вопросы?! Ответы на них, даже если бы их смогли отыскать, ничего бы не изменили. Подхватив трость, принц стремительно поднялся с кресла и почти выскочил из кабинета, на ходу поправляя сползший плащ. Где эта несчастная пряжка? А, в Пекло, не до неё! Сзади топал каблуками сапог Льюис. — Что случилось? — спросил он у школяра, уже спеша по коридору к королевским покоям. — Его Милость принесли уже почти без сознания, — затараторил юнец. — Мейстер Харсли, прежде чем дать маковое молоко, сумел напоить государя отваром на лимонном соке для подкрепления сил. Ему вроде бы полегчало, но потом вырвало несколько раз, и он потерял сознание. Напоить его не успели, только губки влажные подносят. — Бестолковое дело. Юнец согласно закивал, но быстро спохватился и добавил: — Сердцебиение слабело и мейстер послал за вами. — А что Орвиль? — Сейчас дежурит мейстер Харсли, а великий мейстер заперся у себя и запретил беспокоить. — И вы не беспокоили? Мальчишка виновато пожал плечами. Очевидно, Харсли боялся обострять и без того напряжённые отношения с Орвилем, поэтому поосторожничал и сперва вызвал своего покровителя. Не самый глупый ход, если подумать. У дверей покоев Визериса нёс стражу сир Кристон Коль. У королевских гвардейцев имелись свои хитрости относительно того, как выстаивать долгие часы в полном доспехе, но сейчас рыцарь ими пренебрегал, стояв ровно, как одна из мраморных статуй, столь любимых королём. При виде Эйгона лорд-командующий гвардией шевельнулся, звякнув бронёй. — Тёмный час, мой принц, — проговорил он. — Темнее не бывает. Без лишних слов Коль пропустил их в спальню. В отличие от собственных покоев Эйгона, здесь было светло — ярко горел камин, в каждом углу и на каждом столе стояло по многоглавому подсвечнику. Окна были распахнуты, и лишь поэтому удавалось избежать духоты, однако в воздухе всё ещё вился едва уловимый кислый запах рвоты и пролитого вина. Мрачный Харсли стоял в изножье кровати, воздев руки в толстых кожаных перчатках; не дожидаясь приказа, он предупредил: — Вы успели. Мы смогли дать ему макового молока, чтобы облегчить боль. Король в забытьи, но это ненадолго. Эйгон подошёл и встал рядом. Визерис лежал на белоснежных простынях, и казался высушенной мумией, обтянутым серой кожей скелетом, слишком маленьким для такой большой кровати. Слуги успели заменить измаранное бельё и переодели короля в чистую кипенно-белую ночную рубашку и золотой халат. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из приоткрытого рта, грудь ходила ходуном, облысевшая голова беспокойно металась из стороны в сторону, и повязка, прикрывавшая изъеденную язвами половину лица, сбилась, обнажив бурую плоть. — Сколько? — Только этот вопрос сейчас имел значение. — Я считаю, что всё кончится до рассвета. Судя по рвоте и её цвету… Вино ослабило внутренние струпья, и они прорвались. Удивлён, что он протянул эти несколько часов. — Тогда зовите королеву, принцессу Рейниру и принца Деймона. Принца Эйгона, если найдёте. Харсли, как всегда скупой на слова, выразительно посмотрел на своего долговязого помощника, и тот, не тратя времени на слова, выскочил за дверь. Мастер над драконами обошёл кровать и тяжело опёрся на трость, встав у одра старшего из своих братьев. Хотелось сесть рядом, взять за руку, утешить, пусть он и не понял бы сказанных слов, не услышал их, но проклятая болезнь и это сделала невозможным. Двадцать шесть лет назад смерть другого короля воспринималась иначе. Дед тоже был немощен, пусть и страдал от другого недуга, но тогда Эйгон не чувствовал связывающего руки бессилия. В прошлый раз (Пекло, как паршиво это звучало!) умирал человек, которого принц плохо знал, к тому же изменившийся до неузнаваемости и впавший в детство. Сейчас на смертном одре лежал его родной старший брат, и ни серебряные звенья, выкованные Эйгоном в Цитадели, ни тайное знание, открытое ему богами, не могли его спасти. Искусство врачевания оказалось бессильно, а от истинной веры предков и порождённой ею чудес Визерис отказался сам. Тогда они почти вдрызг разругались, но король остался непреклонен. — Всем суждено умереть, — сказал он с гордостью обречённого. — Как, по-твоему, я смогу жить, зная, что обязан этим кровавому чуду, убившему другого человека, моего родственника, моего брата, наконец? Переубедить упёршегося брата Эйгон так и не смог: он не согласился ни на бастардов с Драконьего Камня, ни на перекупленных рабов из Лиса или Волантиса; впрочем, следовало признать, что Эйгон сам предлагал этот вариант с тяжёлым сердцем — проверять свою готовность пожертвовать невинными жизнями он не желал. В любом случае, разговор с королём кончился тогда тем, что тот под предлогом семейного проклятья обязал младшего брата не пытаться его ни лечить, ни воскрешать с помощью чужой крови. Однако вид мечущегося по простыням Визериса подверг душу принца испытанию. Смотреть на мучения брата, обладая возможностью ему помочь и имея его приказ не делать этого, было тяжким бременем, сдавившим сердце. Данное слово не нарушить — Эйгон клялся пламенем и кровью, но, Милосердная Мераксес… За дверью послышались голоса, и в спальню вбежала Алисента. Королева была в наспех запахнутом халате, почти таком же, как у супруга, только зелёном; распущенные волосы волной рассыпались по плечам и груди, и Эйгон подумал, что едва ли когда-нибудь видел венценосную невестку простоволосой. — Визерис! — Она попробовала было сунуться к нему, но Харсли проявил неожиданную жёсткость и рявкнул: — Назад! Алисента дёрнулась, но замерла, и принц Драконьего Сердца поспешил закрепить успех. — Нельзя, Ваша Милость. Иначе на погребальном костре вы будете вдвоём. Лукавство, разумеется, но лукавство действенное. Королева замерла на месте и вперила возмущённый и вместе с тем потерянный взгляд сперва в деверя, а потом в мейстера. — Что же… Почему вы ему не помогаете? Можно же что-нибудь сделать?! — Увы, — только и сказал Харсли, разведя руками. — Что же вы за мейстер такой?! Где Орвиль? — Великий мейстер сказал, что будет занят сегодня. За ним уже послали, но никакой мейстер — ни простой, ни великий — не способен побороть смерть. Алисента прикрыла лицо руками, но тут же их отняла и спросила: — Он мучается? — Мы дали ему макового молока. — Это не ответ. — Не слишком. Королева зажмурилась, словно один вид умирающего был ей неприятен и вызывал боль, а после запахнула полы халата, подвязала его по-новой и встала на колени в изножье кровати. — Отец Небесный, судья великодушный… Слова отходной молитвы Алисента знала на зубок, наверняка успела подготовиться и выучить. Зачастив строками из Книги Святых Молитв, она словно позабыла о существовании всех вокруг, хотя слова андальской молитвы могли помочь разве что ей самой. Эйгон прикрыл глаза и начал собственную молитву, прося Повелителя Смерти облегчить кончину его брата и позаботиться о его душе. Можно было бы захватить из покоев стеклянную свечу, но не возвращаться же теперь за ней?.. Погружённый в молитву, принц не заметил, когда в спальню вошла Рейнира, только почувствовал её присутствие рядом и тронул её за локоть. — Почему ты одна? — спросил Эйгон. — Девочки увели Деймона к себе в детскую, и он с ними, кажется, заснул, — негромко ответила она сдавленным голосом. Слёзы стояли у неё в глазах, и по щеке уже сбежали первые влажные дорожки. — Теперь его не добудишься. — Он будет недоволен. Плечи племянницы дрогнули, и принц не сразу понял пожала ли она плечами или её просто трясло от эмоций. Недолго думая, Эйгон протянул руку и приобнял Рейниру за плечо; та вздрогнула, должно быть от неожиданности, но не отстранилась. В общей скорби по умирающему отцу и брату настоящее утешение могла подарить только родственная близость, перед которой отступали все недомолвки и разногласия. Принцесса утёрла лицо тыльной стороной ладони и быстро проговорила: — Лучше так. Если его сейчас выдернут, то дети поймут, что что-то не так. Пусть лучше узнают обо всём наутро. В спальне повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Визериса. Молчать было невыносимо, поэтому Эйгон сказал: — Видите, Ваша Милость? Всё повторяется. Король снова умирает, а мы с вами снова у его одра. Королева метнула в его сторону злой взгляд; в глазах её стояли слёзы. Едва ли она хотела, чтобы ей напоминали при свидетелях, как Эйгон утирал ей слёзы и сопли, после того как Джейхейрис испустил дух. Тогда девочка плакала от страха перед смертью, сейчас женщина плакала от скорби по уходящему. Истинные чувства человека к супругу обнажаются, когда за тем приходит Неведомый, тут не соврёшь, поневоле покажешь истинное отношение. Алисента плакала, а значит скорбела, значит, как минимум ценила мужа. Внезапно тот шевельнулся на своём ложе, скрюченная спазмом рука поднялась над одеялом. Раздался хрип, и Эйгон не сразу понял, что брат говорил. — Р-р-ре-э-э… нра-а… Два невнятных слога искажённого имени были сказаны на вдохе и выдохе, но переглянувшиеся женщины и их не распознали. Принц несильно подтолкнул племянницу в спину, заставляя сделать несколько шагов к кровати. Рейнира подчинилась и, после небольшой заминки, присела на самый её краешек. — Отец? Я здесь, — проговорила она. Голова Визериса мотнулась в её сторону, и взгляд, смотревший сквозь неё, кое-как сфокусировался. — Рей-нра, — выдавил король. На обкусанных и облопавшихся губах его выступило тёмное, и Рейнира намотала длинный рукав нижнего платья на ладонь, чтобы вытереть рот отца, но Эйгон ей не позволил. Взметнувшаяся трость отбросила тянувшуюся руку, но та, в отличие от Алисенты, не придала этому значения. — Да неужели у вас нет сердца?! — возмутилась королева. — Ваша Милость хочет двойных похорон? — повторил прежнюю угрозу принц. — Моё дитя… — обратился к дочери Визерис, но силы оставили его, и более он сказать ничего не смог. Время невыносимо растянулось, превратившись в страдание для одного и бесконечную муку для остальных. Дыхание короля становилось всё тише и слабее, пока в один момент за выдохом не последовало нового вдоха. Тишина царила в спальне несколько отвратительно долгих мгновений, пока Алисента не окликнула мужа: — Визерис? Но душа его уже покинула тело. Харсли обошёл кровать с другой стороны, тронул затянутой в перчатку рукой жилку на шее, потом поднёс ко рту серебряное зеркальце — испарины на нём не оказалось. — Его Милость изволил скончаться, — объявил он и закрыл Визерису оставшийся глаз. Королева захлебнулась всхлипом и уронила лицо на руки; плечи её редко вздрагивали, но плакала она почти беззвучно, как будто кто-то её осудил бы за более громкое проявление чувств. Скорбь Рейниры тоже была тихой: она не встала с кровати, только отвернулась и зажмурила глаза, из которых градом катились слёзы. Утешило ли племянницу, что последняя мысль её отца была о ней? Сейчас вряд ли, но потом это должно было принести успокоение. Серое лицо короля, искривлённая страданием посмертная маска, ничем не напоминало того Визериса, которого всю свою жизнь знал Эйгон. Несколько часов назад на нём проступила тень прежней жизни, но сейчас оно принадлежало другому человеку. В лицо мёртвому следовало смотреть сразу, чтобы потом его вид не шокировал, и принц, переборов себя, совету последовал, хотя лучше бы этого не делал. Теперь до конца своих дней в памяти его будет вставать именно этот Визерис — измученый, но отмучившийся, близкий, но чужой. С дядей Вейгоном было проще, его кончины Эйгон не видел, поэтому в его памяти архимейстер остался тем же саркастичным засранцем, любителем золотого арборского и сложных математических задач. С братом такого не будет. Алисента снова начала молиться, и принц последовал её примеру. — Perzys istan, ñuqir issi, — произнёс он на высоком языке, нисколько не таясь и никого не стесняясь. Первые слова дались неожиданно тяжело, пришлось бороться с комом, вставшим в саднящем горле, но потом стало чуть легче. — Aōhos ōñoso jis, aōhos rūnir sikiaks perzītsos zālilza. Aōhos morghon Balerion jiōrilza. Но не успел он помянуть Балериона, а королева — окончить молитву Старице, указывавшей душе покойного путь на суд Отца Небесного, как в комнату влетел растрёпанный Орвиль. — Что случилось?! — выпалил он. — Что с королём?! Я сейчас… — Король изволил скончаться, — мрачно повторил Харсли. — Где вы были, великий мейстер? — глухо спросила Алисента, не поворачиваясь назад. Сцепленные в молитвенном жесте руки её ходили ходуном от едва сдерживаемых эмоций. — Какое же дело вас так отвлекло, что вы не явились к одру умирающего короля? — Я занимался письмами. Мои братья считают, что лето кончилось, и я проверял их отчёты, чтобы… — Почему вас здесь не было?! — Я оставил здесь мейстера Харсли… Эту ночь должен был дежурить он, мы всё время меняемся, а с меня никто других обязанностей не снимал. Если он не доглядел… — Мейстер Харсли исполнил свой долг, в отличие от вас, великий мейстер, — холодно сказал Эйгон. — В любом случае, королю Визерису больше не потребуются ни ваши лекарские навыки, ни ваши новости о конце лета. Принц снова посмотрел на кровать. При восшествии брата на престол народ прозвал его Летним Королём, потому что после смерти Джейхейриса кончилась весна. Сейчас же этот Летний Король лежал на белых скомканных простынях бесповоротно мёртвый, а вместе с его жизнью кончилось лето.