Третья голова дракона

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца Хрустальный дом соответствовал своему названию лишь наполовину. В его отделке действительно использовали горный хрусталь, причём самый разный: прозрачный, как воздух, из Красных гор в Просторе, молочно-белый, как лунный свет, из Долины, чуть мутноватый, как туманы в Штормовых землях, из тамошних Марок. Хрусталём были обрамлены лампады и курильницы на стенах, хрусталём были инкрустированы двери, хрустальные чаши и подсвечники, дары лордов и королей былых времён, стояли на постаментах вдоль стен. Хрусталь был повсюду, и для того, чтобы в притворном смирении и ложной скромности называть это место «домом», а не «дворцом» или «чертогом» следовало быть либо слепым, либо лицемером. В прошлые свои визиты в обитель Верховного септона Эйгон не задумывался о том, как соотносится увиденное со смыслом слов в названии; впрочем, в этот раз они его тоже не слишком беспокоили – теперь это воспринималось как феномен истории и маленькое чудачество, достойное лёгкой иронии и маленькой шпильки, которая забавна лишь единожды. Пусть Праведные и прочие септоны объясняют, почему Глас Семерых на земле живёт в роскоши, в конце концов, это их обязанность. Шедший за плечом принца сир Льюис Грейхед, напротив, вертел головой во все стороны – в отличие от своего сюзерена и оставшегося в Драконьем Сердце отца, мальчишка был здесь впервые и глазел на окружающее великолепие с любопытством, но без особого пиетета. В приёмной перед кабинетом главы Веры за высокой кафедрой стоял молодой септон с красивым, благородным лицом, сортирующий письма. Эйгон мазнул по нему взглядом: наверняка какой-нибудь седьмой сын лорда средней руки – лорды любили отдавать седьмых детей Вере, словно оказывая богам символическую услугу, чтобы заслужить их одобрение и благословение до конца дней своих. Нередко эти «дети обета» делали хорошую карьеру, оказываясь в числе тех, кто носил хрустальные тиары разной величины и блеска; в этом Вера не слишком отличалась от мирской жизни, разве что знатное происхождение значило здесь всё же чуть меньше. Провожавший принца монах, явно происходивший из простого люда – его выдавали крупные руки потомка землепашцев, – бесшумно подошёл к секретарю и громким шёпотом что-то сказал. Тот тут же нырнул за богато украшенную дверь за спиной, чтобы через пару мгновений вернуться обратно. — Добро пожаловать в Хрустальный дом, мой принц, — с поклон произнёс он. — Его Святейшество примет вас. Ваш присяжный щит может подождать здесь. Септон-секретарь отступил в сторону, пропуская мастера над драконами в святая святых. Эйгон коротко взмахнул рукой, приказывая Льюису остаться в приёмной. В последний раз Эйгон общался с Пастырем Верных ещё на коронации Визериса; с тех пор хрустальную тиару носили ещё трое, нынешний её владелец был четвёртым. Кабинет Верховного септона, занятная помесь замковой септы и маленькой библиотеки, изменился весьма мало: разве что лампад стало чуть больше, да расстановка книг поменялась вместе с хозяином. К ароматам ладана и мира примешивался знакомый едкий запах мази со змеиным ядом от артрита. Верховный септон, с трудом поднявшийся из-за стола при виде гостя, встречал его в белой сутане, расшитой серебряными звёздами и виноградными лозами – кажущаяся простота умело скрывала дорогую ткань и тонкую работу швей. Знаменитая тиара покоилась на специальной подставке, обтянутой белым бархом деревянной болванке, напоминавшей голову. — Благословение Семерых да пребудет с вами, принц, — дребезжащим голосом возвестил пастырь, протягивая дрожащую руку в благословляющем жесте. Вздувшихся артритных суставов на ней принц не заметил; стало быть, септона мучают колени? — Ваше Святейшество, — мастер над драконами послушно склонил голову и приложился к выточенному из неизменного горного хрусталя перстню. — Я явился по первому вашему зову. — Ваше рвение похвально, — заметил тот, — прошу, садитесь. Не слишком удобное кресло для посетителей напоминало молельную скамью, сам Верховный септон уселся в нечто подозрительно родственное трону. Дверь за секретарём медленно закрылась, и несколько мгновений хозяин и гость молча изучали друг друга. Глава Веры выглядел не просто старым, а откровенно ветхим: пергаментная, покрытая морщинами и возрастными пятнами кожа свисала с шеи и подбородка, на голове не осталось ни единого волоска, желтоватые белки глаз указывали на длительные проблемы с желчью или печенью, но вернее всего – и с тем, и с другим сразу. В последнее время здоровье старца ослабло настолько, что при отправлении королевского поезда на юг многие придворные полагали, что короновать короля Эйгона, третьего своего имени, будет уже новый Верховый септон. Словно на зло всем скучающим в дороге сплетникам он мужественно дождался юного государя. Единственным, что не поддалось в нём возрасту и болезням, был взгляд. Принцу Драконьего Сердца довелось поведать стариков, и очень у многих он блуждал, выдавая слабость рассудка, или смотрел с мягкой снисходительностью человека, прожившего свою жизнь и сознающего, сколь мало ему осталось и сколь многое впереди у его близких. Верховный септон разительно от них отличался. Глаза его, когда-то бывшие карими, а ныне ставшие грязно-пёстрыми от старости, смотрели прямо, внимательно и цепко. В немощном смертном теле горел огонь сильного духом человека, обладавшего непреклонной волей и достойной восхищения твёрдостью принципов и ума. Пожалуй, только такой и мог дожить до восьмидесяти лет и встать после этого во главе Веры в Семерых. При рождении Верховного септона нарекли Лоримаром Пиком, и нынешнему лорду Анвину, чрезмерно гордому родством, он приходился двоюродным дедом. После пострига Лоримар Пик стал всего лишь септоном Лоримаром, через двадцать лет Праведным Лоримаром, а последние три года вовсе не имел имени. Подобное обезличивание на взгляд Эйгона выглядело показушно: уроженец деревни или горожанин мог отречься от имени с лёгким сердцем, но едва ли потомок Гарта Зелёной Руки искренне, полностью и до конца изжил из своей души печать своего происхождения, как того предписывали каноны. — Как я понимаю, Ваше Святейшество хотели обсудить со мной детали коронации моего племянника, — напомнил о себе принц. — Только отчасти, — ответил Верховный септон. — Я помню коронацию покойного короля Визериса, да дарует ему Отец Небесный блаженство в своих чертогах. — В самом деле? — Разумеется. Я был в числе Праведных, что сослужили тогда Его Святейшеству. Вам и моему предшественнику удалось устроить великолепную церемонию, истинное торжество Веры и Железного Трона. Многие из моих братьев, правда, тогда сочли упоминание Неведомого в молитве слишком, гм, смелым решением, но не овцам попрекать пастыря. — Ибо лишь ему ведомы пути в долины горние и тайные. — Эйгон закончил за него цитату из Семиконечной Звезды. — Рад, что вы помните Книгу Отца. — Мне рано жаловаться на память, — с улыбкой кивнул принц. — Я согласен оставить церемонию без изменений, — объявил Верховный септон. — Это очень правильная и красивая трактовка таинства, верно отражающая суть отношений между Железным Троном и Верой, между королём и богами – всем верным будет полезно увидеть такое, а язычникам это лишний раз продемонстрирует торжество истинных Богов. Хор готовился ежедневно на протяжении двух месяцев, но, полагаю, стоит устроить ещё одну репетицию, уже с участием Его Милости. — Это разумно. Думаю, мой венценосный племянник с готовностью поможет и себе, и вам. — Надеюсь, с той же готовностью он выдержит положенный перед коронацией пост, полуночное бдение и исповедь накануне. Боги свидетели: его душе это необходимо. Ну, конечно, слава короля Эйгона успела его опередить. Уже сейчас становилось понятно, что Его Милость совершенно не походил на тех благочестивых государей, которыми были его предшественники. У Джейхейриса и Визериса имелись свои недостатки, но, по крайней мере, они старались соблюдать приличия и не давали Вере поводов упрекнуть их в безнравственности: доктрина исключительности прощала Таргариенам близкородственные браки, но не многочисленные прелюбодеяния и кутежи. — Как, к слову, и вам самому, мой принц, — вкрадчиво произнёс Верховный септон, не сводя с гостя внимательного взгляда. — У меня есть исповедник, — заверил его Эйгон и даже не солгал. В Бейлонисе имелась богатая (но почти пустая) септа, в которой проповедовал Праведный Хамфри (когда не занимался алхимией) и он же считался исповедником принца Драконьего Сердца и его семьи. Иерарх Веры исправно слал в Старомест послания под диктовку своего покровителя, позволявшего ему заниматься тем, что ему нравилось, а не тем, чем должно, вовремя закрывал глаза, зажимал уши и прикусывал язык. — Наличие исповедника не означает регулярной исповеди. — Видимо, о достоинствах и недостатках Праведного Хамфри Верховный септон имел довольно точное представление. — К тому же, как нас учат Пастыри Веры, человек в силу неизбывной своей грешной природы должен исповедоваться каждый седьмой день. — Хотите облегчить мою душу? — полюбопытствовал Эйгон. — Да. Долг любого пастыря – заботиться о пасомых, какого бы происхождения они не были, какие бы грехи не отягощали их душу. Позвольте вам помочь. Вы лгали? — Лгал, — покорно кивнул принц. Что ж, если родичу Пиков хотелось поиграть в игры – пускай, от него не убудет. — В своё оправдание скажу, что я внук, брат и дядя королей и заседаю в Малом совете. Те, кто играют в престолы и занимаются политикой, не могут не лгать. Порой это меньшее зло из всех. — И всё же это зло, — строго заметил Верховный септон. — Как вы сами сказали, Ваше Святейшество, грешная природа неизбывна в человеке. — Это не означает, что он не должен каяться в своих грехах и творить зло без конца. — Верно, не означает. Я каюсь в том, что я лгал. — Вы согрешили гордыней? — Все Таргариены гордецы, — пожал плечами принц, — а я Таргариен. — Вы нарушали святые узы своего брака? Эйгон не сдержал усмешки и, поправив кольцо-коготь на безымянном пальце, сказал: — В отличие от моего одноимённого племянника и моего старшего брата мне не нужны другие женщины, кроме моей жены. Да, мы можем пребывать в ссоре, но кто из супругов не ссорится? — Многие высокородные грешники, увы, не считают грехом задрать юбку служанке, прачке или поварихе. — Вы, очевидно, не знаете мою жену, — снисходительно заметил Эйгон. Посвящать Верховного септона в подробности своей супружеской жизни ещё больше, мастер над драконами не собирался, тем более что он сказал правду. Андальские лорды тискали служанок тайком от своих жён, и это многое говорило об их жёнах. Размениваться на других женщин после Лейны – всё равно что вкусить амброзии и заедать её коровьей лепёшкой. — Очевидно, — сухо согласился Верховный септон и продолжил свой допрос. — Чтите ли вы иных богов, кроме Семерых-кто-Един? Эйгон улыбнулся: так вот ради чего затевался весь этот разговор, к чему было это торопливое приглашение к беседе. Принц не тешил себя иллюзиями: шила в мешке не утаить, а число его собственной паствы уже давно успело перерасти те несколько десятков и сотен человек, на которые Звёздная септа могла бы относительно спокойно закрывать глаза. Септоны стерпели бы распространение Веры Четырнадцати Огней в Тироше, на Ступенях и на островах в Глотке – там они никогда не были господами и пастырями душ в полном смысле этого слова, – но расцвет постороннего культа в сердце Речных земель, проповеди на Клешне и в столице они проигнорировать не могли. К тому, что рано или поздно ему будут задавать такие провокационные вопросы принц был давно готов, а потому, не моргнув и глазом, уверенно произнёс: — Нет. — Вы не льёте кровь ни овцы, ни коровы, ни птицы, ни иного животного ни на капищах Старых Богов, ни на других языческих алтарях? — Нет. — Вы не поите людей собственной кровью и не вкушаете чужой? — Нет. — Вы не приносите человеческих жертв? — Нет. Верховный септон не сводил с него тяжёлого взгляда и, помолчав пару мгновений, сказал: — Вам известно, что ложь на исповеди – тяжкий грех? — Разумеется. — Тогда почему вы мне солгали? — Если вам так хочется поймать меня на лжи, то я соврал лишь единожды. Думаю, вы сами понимаете, в каком абсурде меня обвиняют. — То есть, вы не отрицаете своего вероотступничества? Мастер над драконами опустил взгляд; бахрома на свободном конце шёлкового шарфа-пояса успела спутаться, и принц, подтянув его к себе, пропустил алые кисточки между пальцев. Когда Эйгон снова поднял взгляд, урождённый Пик, до этого цеплявшийся за подлокотники своего почти-трона, подался вперёд, и принц заметил, как сильно тот напряжён. На породистом лице отразилось неверие, словно сама возможность того, что кто-то мог сознаться в таком ни кому-нибудь, а самому Верховному септону в лицо, поразила святейшего до глубины души. Разочаровывать его Эйгон не стал. — Полагаю, с вашей точки зрения это выглядит именно так. Верховный септон нервно выдохнул и откинулся в кресле. — И вы так спокойно об этом говорите? — неверяще проговорил он после паузы. — А есть смысл отпираться? — пожал плечами Эйгон. — Никакого. Вы погубили души тысяч, десятков тысяч людей, вы склонили на свою сторону нескольких лордов. Вы возводите языческие святилища, вы посвящаете благородных людей в жрецы ложных богов. Доказательства более чем исчерпывающие. — Скорее уже сотен тысяч, — поправил его мастер над драконами. — Тирошийцы – удивительно внимательная и преданная паства, да и Бейлонис отнюдь не мал, а ведь есть ещё… — Всё это доказательства вашей вины, — холодно напомнил септон. — Я бы сказал, что это многое говорит о ваших собственных проповедниках и догматах. Так ли уж истинно и безупречно ваше учение, если люди так охотно его оставляют? — Лёгок путь с горы, но ведёт он в Седьмую Преисподнюю. Святых людей мало – всё больше грешников, а грешника легко совратить, особенно если его дорога трудна и требует нравственных, а подчас и физических усилий. Душа его, однако, не потеряна, её можно спасти, и лампада Старицы озарит ему путь и вернёт назад к истине. Строго говоря, это вопрос времени и усилий. Вы думали о том, сколько из ваших последователей разочаруются в ваших фокусах через десять, двадцать лет? После того, как вы умрёте? Останется ли хоть кто-то из ваших последователей к концу века? — Как раз для этого я взращиваю смену. — Которая явно не обладает теми качествами, которые помогают вам. Ни один из ваших жрецов не является принцем и потому лишён влияния, которым в силу происхождения обладаете вы. Думаете, вы первый человек на памяти Звёздной септы, который пытается породить новую веру? Вестерос видел много ересиархов, ещё больше их знал Андалос – и где же они все? Прах и пыль, да несколько страниц в наших фолиантах – вот всё, что от них осталось. Истинная Вера и истинные Боги всегда восторжествовывали над ложными учениями и демонами, которых возвеличивали до уровня богов. Вашим предкам, завоевавшим континент, хватило ума не воевать с Богами, ваш дед сумел найти способ сосуществования с Верой, выгодный для каждой из сторон. Мне, как пастырю, прискорбно, что вы сошли с избранного вашим домом пути, но я убеждён, что ваша ересь падёт в свой срок, как пали все противники нашей Веры. Обычно Верховным септоном избирали самых языкатых из Праведных – не только пламенных и харизматичных проповедников, но и искуссных льстецов, умевших нашёптывать нужные слова нужным людям. Что ж, словом Лоримар владел превосходно, это лишний раз доказывало, что Совет Веры избрал самого способного своего представителя. И всё же это не было самым примечательным в новом Верховном септоне. В отличие от тех многих септонов, подавляющего числа Праведных и всех предыдущих Верховных септонов, с которыми был знаком Эйгон, этот пастырь действительно верил в то, что проповедовал. Твёрдая убеждённость в правоте и непременном торжестве Веры в Семерых над всякой ересью, лжеучением и язычеством была лишена горячечности фанатизма – напротив, если и сравнивать бывшего Пика с огнём, то это был ровно горящий камин, а не полыхающий пожар. Сперва Верховный септон казался принцу расчётливым политиком, которому посчастливилось благодаря твёрдости характера и холодному уму выиграть партию в кайвассу длинною в жизнь. Теперь же ему открылась другая сторона Гласа Семерых, существенно отличавшая его от предшественников: для Лоримара управление Верой было не политикой, а служением Богам, Семиконечная Звезда – не просто книгой таинств, а священным откровением, полученным Хугором в Бархатных холмах Андалоса. Всё это до странного походило на то, что думал и представлял о себе сам принц Драконьего Сердца. Истина, дарованная свыше, служение ей не благодаря, а вопреки, заботы о достижении благой и спасительной цели, трепет души при соприкосновении с чем-то несоизмеримо большим, чем сам человек – всё это объединяло первосвященника Веры в Семерых и первосвященника Веры Четырнадцати Огней. Эйгон как будто бы видел самого себя в зеркале спустя много лет, и это поневоле рождало уважение. Вполне вероятно, не будь Верховный септон слишком… септоном, они бы нашли общий язык. Эйгон склонил голову к плечу и уточнил: — Вы правда надеетесь меня обратить сейчас или просто исполняете свой долг? — Мои надежды и долг составляют сейчас одно неразделимое целое. — И вы готовы оставить всю отару ради заблудшей дурной овцы? — Ни одна овца по природе своей не является дурной – она становится таковой от небрежения её пастырей. Возможно, в вашем отступничестве есть вина моих братьев. За их духовную близорукость и недобросовестность я принесу покаяние, их грехи лежат на мне. Принц пожал плечами; что ж, по крайней мере Верховному септону хватило ума не предлагать извинений ему лично. Будь на его месте другой тип септона, Эйгону пришлось бы выслушивать исповедь в чужих грехах самому. Повисла неудобная тишина. Хозяин кабинета и его гость, разделённые массивным рабочим столом, меряли друг друга взглядами, словно в руках у каждого было копьё, а кони их стояли у барьера. Наконец, святейший вздохнул. — Но всё же я не понимаю вас. Как такое язычество, которое требует самых мерзких, отвратительных кровавых жертвоприношений, смогло вас прельстить? Вы же писали музыку для Веры, все эти каноны, службы, даже это таинство коронации… Как от этого служения Семерым вы опустились до… до тёмного варварства? — О, я и не рассчитываю, что вы сможете понять, — поспешил заверить его Эйгон. – Если всё очень сильно упростить, то Кузнец, этот врачеватель душ, телес и сломанных вещей, оказался не в силах мне помочь. Его служители, шарлатаны и лицемеры, не нашли ничего лучше, кроме как объяснить это моим происхождением и кровосмесительным грехом моей семьи. — В мире много несправедливостей. Многие калеки молят Кузнеца, Отца и Матерь о милосердии и исцелении. Почему вы решили, что именно до вашей просьбы они должны снизойти? Потому что вы принц и внук короля? Эйгон предупреждающе поднял руку, чтобы прервать пустую полемику о былом: — Не стоит, Ваше Святейшество. Ваши увещевания ничего не исправят, а, как сказано, не тот глуп, кто проповедует глухому, а тот, кто проповедует нежелающему слушать. Глаза Пика недобро прищурились, руки снова стиснули подлокотни. Принц подавил усмешку: кажется, ему удалось задеть собеседника за живое. — На вашем месте я бы выбирал выражения. — Голос отрёкшегося от имени Пика был холоден, как ветер на Стене. — Помните о том, где находитесь. Неужели вы правда не боитесь? — Чего? Что вы меня схватите? Я не заметил у ваших дверей ни Сынов Воина, ни Честных Бедняков, а ваш секретарь не сумеет и дубины удержать. А даже если бы вы меня схватили, то что дальше? Эйгон говорил спокойно, хотя наглость угроз и септонская святость начинали подбешивать. Разговор принимал неудобный и не самый приятный оборот, поэтому следовало быть осторожным и избегать слишком уж резких шагов. Отринув мимолётное и тщеславное желание подняться со своего кресла и нависнуть драконом над немощным старцем, принц повторил: — Что дальше? Знаете сколько драконов летает в небе над городом? Я вам скажу: восемнадцать. Восемнадцать драконов, включая Вермитора, Караксеса и Вхагар. Вдумайтесь в это число, Ваше Святейшество. Один из ваших предшественников велел открыть ворота моему великому тёзке, хотя у него было всего лишь три дракона, а сейчас их в шесть раз больше. — Ваши драконы за городом. Лишь Солнечный Огонь и Красная Плясунья сидят у Высокой Башни – едва ли король бросится вам на выручку. А даже если так, то в городе знать и простой люд со всех Семи Королевств. Очень для многих из них ваше вероотступничество будет предательством основы основ нашей державы, уж явно они не бросятся вас защищать. — Вы забуждаетесь, — сдержанно возразил Эйгон. — Его Милости наплевать на спасение душ, оно заботит его весьма мало. Но знаете, что будет означать заточение принца дома Таргариенов по приказу Верховного септона? Что вы, Ваше Святейшество, бросили вызов Железному Трону, что вы оспариваете его верховную власть. Это будет плевком в лицо королю, как бы он ко мне не относился, а короли такого не прощают. Я ведь уже говорил, что Таргариены – жуткие гордецы? Мой племянник, чело которого вы скоро увенчаете короной, не исключение. Думаю, нет нужды напоминать вам, чем это может закончиться? — Наш государь – не Мейгор Узурпатор, — возразил бывший Пик. — Его мать из Хайтауэров, и он не станет жечь этот город. — Вы правы, королю Эйгону далеко до Узурпатора, этого предателя богов и людей. Заметьте, Ваше Святейшество, кое в чём наши взгляды всё-таки совпадают, пусть мы и смотрим на одно и то же с разных позиций. Но, возвращаясь к моему одноимённому племяннику, я скажу, что ему и не нужно быть Мейгором – ведь клыки и когти вам уже выдернули. На лицо Верховного септона легла и тут же слетела тень сожаления и досады: очевидно, он сожалел, что события прошлого века лишили его двух самых важных аргументов в спорах с еретиками и язычниками. Лоримар снова вернул себе образ сурового судии, столкнувшегося с преступником изобличённым, но не признающим собственной вины. Эйгон мысленно поблагодарил деда за то, что заключённый им конкордат с Верой лишил её права на собственную военную силу. — Давайте подытожим, — предложил он напряжённому старцу. — Мы не сможем друг друга переубедить. Вы не сможете меня полностью понять. Вы не сможете что-либо сделать ни со мной, ни с моей семьёй, ни с теми, кто зажигает четырнадцать свечей, а не семь. Поэтому давайте пропустим эту бестолковую часть разговора и вернёмся к тому, с чего начали. Где вы хотите провести ночное бдение короля?

***

Высокая Башня немало походила на Королевский Костёр, но Эйгон не мог сказать, что чувствует себя как дома. Вездесущие лестницы разной степени парадности в былые годы доводили Эйгона до всепоглощающей ненависти к их строителям и человеческому роду вообще, но ныне они всего лишь утомляли своей бесконечностью. В Драконьем Сердце было не так: там каждая ступень, которая была сделана словно под ногу гиганта, была родной и знакомой, каждый пролёт вёл к конкретной комнате, в конкретную галерею – тут же двери, арки и стрельчатые порталы вели в чужую и потому негостеприимную неизвестность. Возможно, проблема заключалась в том, что принц прикипел душой к замку, в который вложил столько сил и ещё больше средств, а может дело было в том, что к сорока шести годам он достиг возраста, когда только дом способен подарить ощущение комфорта и счастья. Королевский двор с удовольствием воспользовался гостеприимством Хайтауэров, чей замок сумел вместить не только разветвившийся дом Таргариенов, но и всю их свиту, и прибывших в Старомест на коронацию великих лордов с их семьями и приближёнными. Нашествие иноземцев Высокая Башня выносила стойко – не впервой, – но ощущение многолюдности действовало на нервы. Эймон, тоже подметивший это, поинтересовался: не стоит ли предложить хозяевам возвести ещё пару башен, хотя бы и не таких грандиозных. Сын, разумеется, шутил, но в каждой шутке имелись доля шутки и доля правды. Башни Драконьего Сердца, возможно, и уступали в высоте твердыне Хайтауэров, но весь замок в совокупности был в разы вместительней – даже соседство с Цитаделью и драконами не давало такой скученности, которая могла бы сравниться с нашествием гостей в Высокую Башню. Покои, отведённые Таргариенам Белой линии, оказались весьма просторными и на удивление довольно мило обставленными. Стены укрывали гобелены искусной работы с видами заморских берегов, явной данью уважения путешествиям Морского Змея, мебель обтянули дорогим бархатом белого и бронзового цветов, повторяющим цвета Среброкрылой и Вермитора, на каминной полке возвышались резные фигурки драконов из слоновой кости, красного гранита и мрамора, даже ручку кочерги у камина венчала драконя голова. Хозяева в целом постарались устранить любое лишнее напоминание о том, что боковые ветви королевского дома покинули свои владения. Деймон только усмехнулся этой попытке угодить, а вот Рейнира сошлась во мнении с Лейной, что перемена обстановки под королевских гостей – куда более умный и дипломатичный шаг, чем демонстративное рассовывание башен в комнатах с серо-зелёными драппировками. Разговор с Верховным септоном оставил после себя грязное ощущение чужого презрения. За сохранность и соблюдение церемонии коронации можно было не опасаться – бывший Пик на то и бывший, чтобы отринуть собственное отношение там, где это требовалось – однако не приходилось сомневаться в том, что теперь Вера в Семерых будет пользоваться любой возможностью, любыми доступными способами и средствами, чтобы противодействовать Вере Четырнадцати Огней. Принципы и твёрдость убеждений старого Лоримара заслуживали безусловного уважения, но, Пекло, как невовремя его избрали Гласом Богов! С любым из его предшественников, людей прагматичных и, по-большому счёту, мирских, можно было бы договориться, закрыть им глаза тем или иным образом, но с этим… с этим этот трюк не пройдёт. Точно так же, как Эйгон не мог отказаться от выполнения возложенной на него миссии, так и нынешний Верховный септон не мог мириться с тем, что считал самым возмутительным и варварским из языческих культов. Следовало готовиться к противостоянию, одновременно и подспудному, и явному. Клыки и когти Вере вырвали, это правда, и Звёздная септа не могла кого-либо к чему-либо принудить одной лишь грубой военной силой, поскольку таковой не обладала. Однако отсутствие собственной армии не означало отсутствие возможностей проявить свою власть иначе. Во-первых, Вера, собиравшая и распоряжавшаяся пожертвованиями практически со всего континента, была баснословно богата, а силу золота могли игнорировать только бессребреники и юродивые. Септоны, хотя и почитали таких чудаков, как праведников, сами отнюдь не гнушались использовать деньги в качестве инструмента влияния: они давали деньги в рост, сами жертвовали его на «благие дела», покупая и продавая товары, услуги и судьбы людей. Если Лоримар захочет пойти на обострение противостояния, то его ставку нельзя недооценивать. Во-вторых, Вера оставалась религией большинства знати и черни в Вестеросе, и это тоже не следовало недооценивать. Да, Верховный септон не мог созвать собственного войска, но его проповеди могли восстановить против его противников всех верных лордов и простолюдинов. За преданность своих подданных Эйгон ещё мог поручиться, но вот соседи могли оказаться не столь веротерпимыми. Крестьяне с их тёмным умом и предрассудками могут пойти с вилами против соседей-язычников, потому что те, якобы, повинны в смерти скота или пропаже ребёнка. С их благочестивого сюзерена сталось бы их покрывать, а особо ревностные бы и сами приняли участие. Со всем этим можно было бы справиться, такие вопросы решались просто и незатейливо: при ликвидации вдохновителя смуты всякое войско рассыпалось – Честные Бедняки после позорной смерти септона Муна являлись ярким тому примером. Будь дом Таргариенов единым целым, как это было при Завоевателях и Джейхейрисе, разбить такого противника не составило бы хлопот, но в этом-то и крылась проблема – дом Таргариенов не был един. Не приходилось сомневаться, что Верховный септон ещё до коронации Эйгона начнёт лить свой святошеский мёд в уши его матери и Хайтауэрам, а уж Зелёные найдут способ, как обернуть вероотступничество Белых к своей выгоде. Возможно, имело смысл проявить определённую осторожность и затаиться. Можно было отозвать младшего Телтариса с Расколотой Клешни – всё равно община в Грачином Приюте пока мала, а обращённые купцы могут позволить себе небольшое паломничество на острова. Селтигарам же, напротив, должно польстить назначение на остров собственного жреца. Как поступить с проповедью в Королевской Гавани принц не решил. В столице имелось много выходцев из Вольных Городов, к которым проявлялась определённая религиозная терпимость, кроме того, там оседали потомки валирийской крови самого разного происхождения. Несколько сотен уже удалось обратить; темпы обнадёживали, и сознательно замедлять этот процесс принцу не хотелось, с другой стороны, если Вера попытается вмешаться в это сама будет ещё хуже. Поглощённый не самыми приятными думами, принц добрался до отведённой им с Лейной покоев. В передней комнате он молчаливым взмахом руки оставил Льюиса нести стражу, а сам вошёл в просторную горницу, где к собственному удивлению обнаружил одинокую Хелейну. Невестка в замысловато скроенном ржавом платье, напоминавшем сразу и рыжину волос её матери, и кобальтовые перепонки её драконицы, сидела на самом краешке бронзово-бархатного дивана. Всё её внимание поглощал большой белый плат, на котором она вышивала узорчатую кайму. Полоска синих чешуек, знака Тессарион, в три пальца шириной уже покрывала две стороны покрова, и племянница принялась за третью. Младшая дочь Визериса выросла тихоней и скромницей, что неудивительно при такой матери, но всегда была себе на уме – чего стоили её не соответствующий воспитанию принцессы интерес к насекомым и паукам, не говоря уже про то, как она на Драконьем Камне сбежала от фрейлин королевы, чтобы оседлать Тессарион. Насколько мог судить со своей отцовской точки зрения мастер над драконами, с Эймоном отношения у них сложились тёплые: для сына, ещё по-юношески ветренного, жена оказалась сразу и тихой гаванью, и якорем, а сама Хелейна в его обществе становилась не такой отрешённой и больше улыбалась. И всё же, если она и предпочитала проводить время сама с собой, даже без своих немногочисленных фрейлин, то делала это в собственных комнатах или в спальне мужа, а не в горнице его родителей. — Здравствуй, Хелейна, — поприветствовал невестку принц – с утра они ещё не успели повидаться. — Ты одна? — Да, — кивнула она, не отрываясь от вышивки. — Все надоели? Понимаю, у меня тоже такое бывает. — Нет. – Хелейна помедлила с ответом. — Эймон с Дейроном, Джейхейрисом и Бейлоном – им понравились волки. — Лорд Старк? — уточнил Эйгон, усаживаясь в кресло напротив. — Да. То, что молодое поколение принцев нашло общий язык с лордом Криганом Старком, прибывшим на коронацию в Старомест, не удивляло – он был к ним ближе по возрасту и интересам, чем все остальные великие лорды и даже ближе их наследников. В отличие от андальских земель, Север держался в стороне от большой политики и в склоках и интригах последних десятилетий практически не участвовал. Во многом это обуславливалось тем, что лорд Криган лишь за пару лет до смерти Визериса освободился от удушливой опеки своего дяди-регента, которая грозила перерости в узурпацию. Железный Трон сделал вид, что однодневной гражданской войны в доме Старков не было вовсе, и с готовностью принял версию о том, что Беннард Старк скоропостижно скончался, а трое его сыновей внезапно воспылали искренним желанием пополнить ряды Ночного Дозора. В конце концов, тогда Таргариенов беспокоили более важные вещи. Призыву явиться на коронацию в Старомест лорд Винтерфелла подчинился, но без особой охоты – Старки, верные своему пророческому девизу, не любили оставлять Север накануне зимы. Свиту его в основном составляли такие же молодые лорды и наследники, представлявшие тяжёлых на подъём отцов, дедов и дядей, почти все неженатые, и Семь Королевств пользовались случаем познакомиться с будущим поколением северной знати. — Леди Лейна ушла к моей сестре, — продолжила, между тем, Хелейна. — Ей кажется, что Бейла в тягости. — Вот как? — оживился принц; если его скоро сделают дедом… — Ей кажется, — убеждённо повторила племянница. — Кому? — Леди Лейне. — Откуда ты знаешь? — Бейла мне сказала. Эйгон разочарованно вздохнул. Недоверие собственной дочери к родителям тяготило и обижало; конечно, за последние месяцы она заметно оттаяла, во многом благодаря усилиям Джейса, но к той же степени доверия, что существовала между ними прежде, не вернулась. Разумеется, рассчитывать, что сейчас вдруг всё обернётся вспять, что старшая из его дочерей одумается и вновь станет близка с отцом и матерью, как и десять лет назад, было довольно наивно – девочка уже выросла, у неё имелся супруг, но принц Драконьего Сердца не мог этого не желать. Словно прочитав его мысли, Хелейна негромко проговорила: — Она скажет вам, не переживайте. Первому и скажет, даже раньше Джейхейриса. — Я бы не был в этом так уверен, — невесело хмыкнул принц. — Зря, — просто ответила племянница и перевернула свой плат, проверяя изнанку вышивки. Мастер над драконами не удержался от лукавого вопроса: — А что на счёт тебя? Вы с Эймоном не собираетесь обрадовать нас с Лейной внуком? Хелейна молча помотала головой. — Для этого я слишком мало сплю, — тихо пояснила она после небольшой паузы. — Почему? — Мне снятся сны. — Кошмары? — Нет. Но я не отдыхаю. Племянница подняла взгляд. Лавандовые глаза смотрели на принца устало – очевидно, это тяготило его невестку уже длительное время, и Эйгон почувствовал укол совести, а следом за ним в душе шевельнулось раздражение. Предположим, они с Лейной были не слишком внимательны к невестке – это их вина, – но Эймон-то куда смотрел?! Если его жене плохо, то мог бы озаботиться этим сам, проявить участие – для него это не составило бы труда, у него всегда это хорошо получалось. — Riña, ты ведь могла в любое время обратиться ко мне, — мягко проговорил Эйгон. — Я и обратилась. Сейчас. Мастер над драконами склонил голову к плечу, и Хелейна верно расценила это как приглашение продолжить. Отложив, наконец, свой покров, она придвинулась поближе к дяде и всё также негромко повторила: — Мне снятся сны, давно снятся. — Всем снятся сны, даже если они странные и порой сбываются. Принцесса посмотрела на него, словно он сморозил величайшую глупость в мире. — Сегодня мне снилось, — начала она, — что мы с матушкой пошли в Звёздную септу. Она всегда начинает ставить свечи с алтаря Матери Небесной, потом Отцу, Старице, Воину, Деве и Кузнецу. В септе было много людей, но нас пропускали вперёд, матушка же королева. У алтаря септон вручил нам с ней свечи. Мы их зажгли, как обычно, и преклонили колени. Обычно матушка почти всё время молится, смотря в пол, и поднимает взгляд под самый конец, а я в это время смотрю по сторонам. В этот раз было так же. Матушка начала молиться, а я стала осматриваться и заметила, что септа опустела. Все те люди, что были в ней и пропускали нас, и приветствовали нас, пропали. Не горел ни один светильник, ни одна лампада, ни одна свеча, которых там было так много – я помню это, у алтаря Отца стояли высокие и белые, у алтаря Старицы горело много оплывших огарков… А потом я посмотрела на алтарь Матери. Свеча, которую поставила матушка, пропала, и её самой тоже не было, а моя свеча стала стеклянной, как ваши. Это она одна освещала септу, она и та свеча, которую держали вы. — Я? — Вы стояли на месте септона, который подавал нам свечи. Потом я снова посмотрела на алтарь, и там были все свечи, которые я ставила раньше с матушкой, все – с самого детства – и они были такими же стеклянными. И сама статуя уже была не статуей Матери, а Мераксес. — Вот как, — глубокомысленно изрёк Эйгон и провёл рукой по подбородку. Свадьбу Эймона и Хелейны сыграли в столице, в Королевской септе Красного замка, а через несколько дней после прибытия молодых в Драконье Сердце Эйгон провёл ещё одну церемонию по валирийскому обряду. Тогда Хелейна не выказала ни удивления, ни страха и не задавала вопросов, полностью доверившись дяде, Эймону и помогавшей ей самой Рейне. В последствии ни в молельню во Вдовьей башне, ни в храм в Бейлонисе принцесса не заглядывала и не интересовалась тем, чем занят её свёкр. Подобное отстутствие любопытства до поры не беспокоило Эйгона – Хелейна всё-таки отличалась и от своей матери, и от своих кузин, – а сам он не спешил обращать её в Веру Четырнадцати Огней не столько из-за сомнений в её искренности и убеждённости, сколько из-за стоящей за её спиной вдовствующей королевы. Могла ли она подглядеть какую-то часть службы, которую принц проводил в молельне и храме? Могла. А ещё ей могли о ней рассказать – даже сам Эймон или Рейна, или Лейна… С жены сталось бы в очередной раз поторопиться. Но если допустить, что в словах племянницы не скрывалось никакого лукавства и чужого тонкого расчёта, то положение становилось куда более интересным и тревожным, чем следовало ожидать от интриги тех же Зелёных. Его сновидения начались со злополучного падения и перелома ноги. Если сны Хелейны имели ту же боговдохновенную природу, что и у Эйгона, то и у неё должно иметься столь же сильное потрясение, поставившее её на грань жизни и смерти, с которого всё началось. Однако мастер над драконами прекрасно помнил детство невестки – с ней не случалось ничего страшнее простуды, ободранных коленок с локтями и исколотых иглой пальцев. Не могли же боги прийти в её сны из-за такой же ерунды? Или могли? — Давно тебя посещают сны такого рода? — поинтресовался принц. Хелейна неопределённо пожала плечами. Поняв, вероятно, что дядя всё-таки ждёт от неё ответа, она опустила взгляд на рыжую паутину кружевных оборок своего платья и нехотя призналась: — Редко. — И ты никому не рассказывала о них? — Матушке, но она всегда говорила, что мне нужно больше спать и молиться или меньше гулять в богороще и больше вышивать. — То есть, она считала, что это от безделья? Принцесса снова пожала плечами. — К отцу я не ходила. Эйгону всегда было не до меня. У Эймонда свои кошмары, ему ни к чему знать мои. Дейрон считает, что сны – это просто сны. — Он повторяет мои слова, — признался мастер над драконами. — Я ему так сказал, когда он меня распрашивал о снах. Не твои ли видения он мне пересказывал? — Он их сам придумал. Я не стала говорить ему подробностей. — Почему? Девушка ответила не сразу. — Ему бы не понравилось снова и снова слушать про гниющего отца. Вот, значит, что ей снилось. Тогда что это? Предупреждение? Но не слишком ли оно очевидно? С другой стороны, сны самого Эйгона в юности тоже были довольно прямолинейны: взять хотя бы те, что посещали его в дни Великого совета в Харренхолле: Визерис в короне и танец Вхагар и Караксеса над Божьим Оком являлись более чем красноречивыми образами грядущего и предупреждениями о том, что тогда не случилось. Сны о смерти отца могли быть подготовкой к неизбежному и свидетельством того, что печального итога его болезни было не избежать, несмотря на все старания мейстеров и эйгоновы крайние меры тут бы тоже не помогли. Почему-то эта мысль принесла успокоение, и принц сам удивился тому, как, оказывается, он его ждал: одно дело с малодушием последовать запрету брата и другое – знать, что вмешательство пошло бы против высшего замысла. В конце концов, не первосвященнику спорить с волей богов, которым он посвятил свою жизнь. — Итак, сны тебе снятся редко, но имеют свойство повторяться, — подытожил Эйгон. — После свадьбы они стали сниться чаще, а с тех пор, как мы прилетели в Старомест, почти каждую ночь. — Эймон знает об этом? — Я пожаловалась ему сегодня, тоже без подробностей. Он посоветовал обратиться к вам. — И отправил тебя одну, без фрейлин и без себя. — Он правильно поступил. Я бы сама его о таком попросила – мне проще так. Эйгон задумался. Если сны невестки действительно боговдохновенны, то начались они безо всяких потрясений. В конце концов, в Мантарисе ему было сказано, что сны видели Дейнис Пророчица, Эйгон Завоеватель и Мейгор Узурпатор. В семейных хрониках нет ни единого упоминания о чём-то, что могло подвергнуть смертельной опасности жизнь Дейнис до Рока и Эйгона до Завоевания. Мейгор, должно быть, услышал зов где-то в промежутке между смертью отца и смертью брата, иначе бы не действовал столь безрассудно и нагло, и едва ли за время своего изгнания в Пентосе он оказался ближе к смерти, чем после Суда Семерых. С другой стороны, имелся его собственный пример, а кроме него – пример Эйриона Илилеона. Бастард мог пережить такой же опыт, путь пирата и наёмника наверняка не раз подводил его к печальному и закономерному итогу, но вот достучались ли до него боги? А если достучались, то услышал ли он их и захотел ли слушать? Размышляя над спасением Эймонда из Пекла, столь похожим на чудо в битве с Каннибалом, Эйгон пришёл к выводу, что с категоричным отрицанием божественного благословения он мог и поспешить. Впрочем, отказ от первоначальной версии всего лишь укрепил его в собственном незнании. В любом случае, доподлинно установить истину не представлялось возможным – такой степени откровенности разговоры принца и его бастарда никогда не достигали и вряд ли достигнут в будущем. Мейстерская сущность принца защёлкала мысленными счётами. Стало быть, три против одного при ещё одном случае неопределённой природы (если его вообще можно вписать в этот ряд – в это принц не был уверен до конца) и ещё одном только что выявленном. Так или иначе, соотношение складывалось не в пользу Эйгона; что ж, видимо, его история если и не являлось исключением из правил, то явно показывала, что имелось больше одного способа впустить богов в свои сны. Оставлять дар Хелейны – а это несомненный дар – без должной огранки было нельзя. Один раз Эйгон уже упустил его из рук, хоть и не подозревал о его существовании и сомневался в нём и ныне, а теперь Вхагар, Госпоже Справедливого Воздаяния, в её неисповедимых путях было угодно даровать ему второй шанс. Эймон и Вейгон, хотя и разделяли убеждения отца, оказались в религиозном смысле скорее паствой, чем пастырями: пламя их веры горело мерно и непоколебимо, но едва ли оно могло зажечь другие сердца; кроме того, они оба оказались лишены того благословения, которым боги отметили их отца и, как теперь выяснилось, ещё и их кузину. Снова упустить такую исключительную возможность означало проявить небрежность к божественному благоволению, а боги не прощали тех, кто отталкивал протянутую руку, и пример Мейгора недвусмысленно о том свидетельствовал. Видимо, боги хотели, чтобы этот день он посвятил лишь разговорам о них. Ни к чему не привёдший диспут с Верховным септоном оставил после себя неприятное послевкусие, но теперь Эйгону предстояла беседа иного рода. Твёрдо решив не допустить прежней оплошности и воспитать себе достойного преемника, точнее преемницу, принц-первосвященник улыбнулся племяннице и мягко произнёс: — Не бойся этих снов, riña. Они не таят в себе зла сами по себе, но являются предупреждением и предложением. Но чтобы поведать тебе об этом, мне придётся начать с моего путешествия в Эссос.

***

Вдовствующая королева Алисента Хайтауэр Благословенную, исполненную блаженной неги тишину, сменившую в спальне вдовствующей королевы пошлые стоны, томные вздохи и влажные шлепки, они нарушили не сразу. — Я утомил тебя, моя королева? — любезно поинтересовался Тиланд Ланнистер, играясь с её каштановыми прядями. — Немного, — не стала отрицать Алисента. — Всего лишь немного? Стыд и позор мне, как мужчине, — посетовал мастер над монетой. Алисента фыркнула и шлёпнула его по заросшей курчавым золотым волосом груди. Ей не на что было жаловаться и не о чем было жалеть, кроме того, что за девятнадцать лет брака с Визерисом она успела позабыть то, что принесли ей несколько месяцев встреч с Тиландом – удовольствие в постели. Само ложе перестало быть местом исполнения малоприятного, но необходимо долга для женщины, который становился в семь раз тяжелее, если её голову венчала корона. Свой долг по рождению королю сына Алисента Хайтауэр исполнила, причём с двойной перестраховкой, и всё остальное время, отпущенное её покойному супругу, была ему верной женой и матерью их детей, не согрешив против священных уз брака, несмотря на все соблазны, становившимся всё притягательней по мере развития болезни Визериса. Она чтила и уважала мужа, покуда он был жив и оплакала его смерть и честно выдержала первые семь недель траура, прежде чем капитулировать перед настойчивостью Тиланда. — Я чувствую, ты снова думаешь о плохом, — заметил брат Хранителя Запада. — Как тебе это каждый раз удаётся? Рука с золотым перстнем с изумрудом потянулась к её лицу и помассировала переносицу. — Это нетрудно: ты каждый раз хмуришься и становишься скорбна лицом. — Главное, чтобы не умом. — Алисента непроизвольно улыбнулась. — Тебе это не грозит. Насколько я знаю, никто из Хайтауэров в детство не впадал, да и нам рано об этом задумываться. Наш мейстер, к слову, полагал, что к старости рассудок слабеет у тех, кто слишком глубоко погружён в разные науки. — Довольно необычные взгляды для мейстера. Вероятно, он был не очень хорошим учителем? — Нам с Джейсоном грех жаловаться, — пожал плечами Тиланд, и Алисента, отвлёкшаяся от своих мыслей, привалилась к нему. — Старик предложил моему отцу послать меня учиться в Цитадель и написал прекрасную рекомендацию… Архимейстер Вейгон высмеял каждое слово в ней и за день доказал, что я ни дьявола не понимаю в счёте и экономике, а потом научил, как надо. Знаешь, что самое смешное? — Что же? — Пока я учился, наш старик-мейстер и правда впал в детство. Это одновременно и прискорбно, и забавно – бедняга подтвердил собственную теорию. Его не прогнали, разумеется, но за новым мейстером всё-таки пришлось послать. Джейсон, правда, жаловался, что Клей знал сорта вестеросского пива лучше, чем своих воронов. — Полагаю, оно интересовало его исключительно с приземлённой стороны. — И ты абсолютно права. Они оба усмехнулись. С Тиландом было приятно, комфортно и легко, как в спальне, так и при дворе – на людях он держался подчёркнуто вежливо и почтительно, как и полагается члену Малого совета, а за закрытыми дверями являл себя прекрасным любовником и великолепным собеседником, умеющим развлечь женщину не только плотскими утехами, но и приятным разговором. Порой Алисента думала, что из него вышел бы превосходный муж: не просто вежливый и внимательный, но по-настоящему любящий, отзывчивый и заботливый. Она вдова, он не женат, сына-наследника младшему брату лорда Утёса не требовалось, а оба ещё достаточно молоды, чтобы успеть состариться вместе. В конце концов, вышла же Алисса Веларион за Рогара Баратеона, хоть и была вдовствующей королевой. И всё же королева не позволяла себе предаваться мечтам полностью и без остатка. У неё нашлось смелости признать суровую правду: Ланнистеры хотели сменить партию, Тиланд просто совмещал приятное для себя с полезным для своего дома. Сладкие речи следовало делить надвое, если не натрое, но даже так мёда в них хватало, чтобы поддаться на очарование и харизму, того, кто их расточал. Осознание того, что Утёс и вместе с ними весь Запад поставили не на того дракона, пришло к Ланнистерам ещё в те дни, когда Белые пытались выторговать у Визериса права на владение Дымной долиной. Союз с принцем Драконьего Сердца не приносил им ничего, кроме золота от тоговли и мейстеров из новой Цитадели, а и в том, и в другом в Семи Королевствах не было недостатка, особенно для Хранителей Запада. Политические издержки же, напротив, росли год от года, поэтому, когда Лейна Веларион запросила для младшего сына то, что ему никогда не предначалось, мастер над монетой счёл свой долг перед давно покойным наставником исполненным и не стал защищать семью его племянника. Кроме того, имелся ещё один немаловажный фактор: благодаря круговым бракам, которыми Визерис рассчитывал укрепить связи между тремя ветвями своего дома, все отпрыски Белого Принца оказались просватаны за своих кузенов и кузин. Мастер над драконами не мог предложить своим союзникам даже династического брака. А вот королева могла; незавуалированное предложение Тиланда выдать одну из его племянниц за Дейрона было рассмотрено, взвешено и признано выгодным. — Я поговорила с Дейроном, — объявила Алисента. — И? — Он поддержал эту идею. Он очень сознательный и ответственный мальчик и будет достойным мужем леди Серелле. Тем более, что она ему, кажется, запомнилась и приглянулась. — Король уже дал своё согласие? — Тиланд с неслишком довольным вздохом потянулся и сел в постели. Обсуждать дела лёжа он не любил и не умел – политика и экономика с его точки зрения требовали сосредоточения, которого невозможно было достигнуть лёжа в кровати, и уж тем более лёжа нагим с женщиной в объятиях. Алисента пришла к выводу, что это одна из печатей, которую оставляла Цитадель на своих воспитанниках: насколько ей было известно, принц Эйгон вырос полуночником как раз из-за этого. — Сегодня он был слишком занят кузиной Леоной, — поморщилась королева. — То есть, пока что решение не принято. — Оно принято. Но пока что не одобрено. — Иногда мне кажется, что в тебе умер законник, — почти серьёзно произнёс мастер над монетой. — За изобрентение таких конструкций полагается стальное звено. — Не говори ерунды: Цитадель не обучает женщин. Этого даже в Драконьем Сердце менять не стали. — И всё же… Что, если Его Милость завтра встанет с похмельем и не согласится? — Он согласится. Эйгон, может быть, пьяница и развратник, но не совсем дурак. Даже шуту понятны выгоды этого союза. К тому же отец уже намекал Эйгону, что на коронационных торжествах можно подыскать невесту Дейрону, коль скоро он ещё не помолвлен. — Значит, лорд Отто уже расстарался, — хмыкнул Тиланд. — Вообще-то, расстаралась я, — возразила Алисента. — Чтобы отец поговорил с Эйгоном нужно подготовить обоих: каждому вложить в голову соответствующую мысль, намекнуть так, чтобы они приняли это за собственную идею. И всё же слова мастера над монетой остро кольнули пренебрежением. Волна усталой неги, оставшаяся после любовных утех, схлынула, и на смену ей пришло раздражение. Недовольно поморщившись, королева отстранилась и села в постели: если лорд-советник пожелал говорить о делах в таком тоне, то и она в праве сменить подход. Подобрав скинутую на пол шёлковую камизу, Алисента натянула её через голову и с демонстративной неторопливостью перешла к зеркалу. — Ты правда думаешь, что лорду Отто можно вложить что-то в голову против его воли? — со скепсисом поинтересовался Тиланд. — Весь мой опыт знакомства с ним и заседания в Малом совете говорит об обратном. — Я знаю своего отца, Тиланд, — бросила королева. Взяв с призеркального столика гребень, она принялась расчёсывать спутавшиеся волосы. Пару раз Алисента дёрнула сильнее, чем требовалось, и, немного отрезвлённая болью, соизволила пояснить: — Он считает себя самым умным, но, как все умники, порой не замечает очевидного. Эйгону нельзя приказать что-то сделать и никогда нельзя было – он всегда делал всё ровно наоборот. Помнишь, как они с Эймондом сбежали на Драконий Камень? Визерис же тогда чётко определил, где им можно летать, а Эйгон наплевал на это из драконьего седла. Сейчас всё стало ещё хуже, думаю, мне нет нужды пояснять почему. Отец привык решать всё по-своему, убеждать Визериса в своей позиции, да и мои девери действовали так же, а с Эйгоном это не поможет: он сочтёт, что на него давят и покушаются на его права. Здесь надо тоньше… Ещё на первых заседаниях Малого совета с новым королём обнаружились определённые трудности в общении с советниками его покойного отца. Принц-десница, мастер над драконами и лорд-камергер в равных степенях пытались навязать юному государю свою волю, паралелльно силясь переспорить друг друга. Отец хотя бы тянул лямку в ту же сторону, пусть и делал это в прежней своей манере, не слишком считаясь с позицией самого Эйгона, а вот его дяди активно пытались навязать ему свою волю. Эйгон скрипел зубами, бесился и спорил с ними по всяким пустякам, там, где вполне можно было бы уступить, и нехотя соглашался там, где, напротив, следовало проявить твёрдость. Всё это не могло не вселять опасений: такими темпами старшие принцы вполне могли навязать свои условия игры юному и неопытному государю, приучить его считаться со своим мнением и диктовать ему свою не слишком завуалированную волю. Особенно Алисенту беспокоило, что её собственные советы и попытки помочь, равно как и советы её отца, для сына, похоже, не слишком отличались от диктата Деймона и Эйгона. Тем временем Ланнистер хмыкнул и пожал плечами. — Матери видней, — тактично заметил он. — И дочери тоже. — Стало быть, идею сделать Гвейна лордом тоже подала ты? — А ты в этом сомневался? Отец был десницей у двух королей и заседает в Малом совете тридцать лет, но о том, чтобы сделать собственного сына из безземельного младшего родственника владетельным лордом он почему-то не додумался. — Если бы каждый из десниц и советников Его Милости использовал своё кресло, чтобы получить удел для своих безземельных отпрысков, то держава бы раззорилась ещё к правлению Эйниса. — Если все боялись реализовывать свои тайные желания – а я уверенна, даже Лионель Стронг хотел бы иметь удел для своего косолапого сына, просто не осмеливался просить, – то это не значит, что их не будет реализовывать наша семья. В конце концов, это достаточно простое и понятное желание, Визерис сделал также для своих братьев и Эймонда. Если он не захотел сделать того же для своего шурина, он получит свою награду за верную службу иначе. — С учётом того, что для этого ему пришлось жениться на перезрелой сестре лорда Пика я бы не назвал это наградой, — ухмыльнулся Тиланд. — Да и Данстонсбери, насколько я слышал, в плачевном состоянии. — Леди Патриция – благочестивая, скромная и очень приятная женщина, именно такая и нужна моему брату, — отмахнулась Алисента. — Если бы лорд Анвин не был столь придирчив к её женихам… — А сама леди Патриция не имела заячьей губы, — съязвил её любовник. — …то она бы давно уже нашла своё счастье. В двадцать девять родить ещё не поздно, особенно если с этим не тянуть. Сговариваться с гордым Анвином Пиком о браке его сестры с Гвейном было непросто. Лорд Звёздного Пика, Белой Рощи и Данстонбери хотя и уступал в богатстве Хайтауэрам, в древности происхождения своей семьи ни в чём им не уступал, а в непомерности гордыни мог посоперничать даже с Таргариенами. Мечта связать род Пиков с королевским домом и посадить на Железный Трон своего внука сияла над ним, как Лампада Старицы сияла над моряками, и чтобы осуществить её целеустремлённый Анвин продал бы всё, что угодно, даже собственную мать, будь она жива. Гвейн, безземельный кузен лорда Высокой Башни, в глазах Пика имел ровно одно преимущество перед множеством таких же младших сыновей и дальних родственников просторской знати: его сестра была вдовствующей королевой, а значит могла помочь ему в осуществлении его мечты. От клятвенного обещания выдать маленького Эйниса за одну из юных леди Пик, Алисента тактично уклонилась: об этом было думать рано, к тому же она прочила внуку в невесты будущую дочь Эймонда и принцессы Рейны. Тогда Анвин попробовал добиться помолвки с Дейроном, но и здесь потерпел неудачу – не такого тестя и не таких невест хотела королева для своего сына. Почувствовав, что он закусил удила, Алисента предложила ему сперва породниться через брак Гвейна, намекнув, что тот ожидает значительного приданного. Пик всё понял правильно и, поскрипев зубами, согласился расстаться с самым убогим из своих замков, бывшей вотчинной Мандерли. Данстонбери даже за тысячу лет, пока в нём хозяйничали предки Анвина, знавал периоды расцвета и упадка, и после Завоевания пребывал почти в полном запустении. Восстановление укреплений требовало денег, но с этим обещал помочь кузен Ормунд, а Эйгон по случаю собственной коронации вместе с титулом лорда Данстонбери подарил дяде по матери ещё и круглую сумму золотых драконов. — Не переживай на счёт Сереллы, — проговорила Алисента после некоторого молчания и для пущей убедительности, обернулась к любовнику с улыбкой. — Всё уже решено, Эйгон согласится на помолвку. Ему не на кого опереться из великих лордов, а Ланнистеры первыми протягивают руку. Мой сын ценит расторопность и любит, когда предугадывают его желания. Тем более, что остальные великие дома с аналогичными шагами не спешили. Талли и Тиреллы были крепко повязаны с Чёрными и не спешили эту связь рвать: первые в силу крепости уз боевого братства сира Элмо Талли с Деймоном, вторые благодаря помолвке принца Бейлона и леди Мередит, тётки малолетнего лорда Хайгардена. От молодого Старка было непоянтно чего ждать, но Север всегда держался на особицу, не вмешиваясь в политику за Перешейком и оставаясь верным Железному Трону, и Алисента рассчитывала, что так будет и впредь. Определённые опасения вызывала Долина: в Староместе леди Джейн Аррен продемонстрировала прежнюю степень сердечности в общении с Рейнирой, оставшись верной родственным связям; кроме того, нельзя было забывать, что когда-то они с Эйгоном Белым делили постель. Оставались ещё Железные острова, о которых уроженка Простора и Староместа не могла забывать, но к вестеросской игре престолов островитяне имели ещё меньше склонностей, чем северяне. — У Борроса Баратеона четыре дочери, — со скепсисом заметил между тем Тиланд, — и дурные отношения с Железным Троном, которые нужно исправлять. — А ещё Боррос гордец и тугодум. — Так все считают, но я бы не стал его недооценивать. Даже гордец и тугодум способен просчитать собственную выгоду от брака своей дочери с младшим братом короля. — Возможно, — пожала плечами королева, — но олень слишком долго запрягал. Кого же ему винить, если его опередил проворный лев? — Полагаю, только себя самого. Бойчее надо было скакать. Тиланд самодовольно улыбнулся, благо, что повод у него имелся, и всё-таки соизволил встать с кровати. Зацепив плечом парчовый балдахин, он подошёл к Алисенте и, отобрав у неё гребень, обнял её со спины. Оказавшись в кольце сильных мужских рук, королева прикрыла глаза. Задницей она чувствовала вернувшееся возбуждение любовника и, судя по тому, что он медленными дразнящими движениями задирал подол её камизы, скользя пальцами по бедру, мастер над монетой намеревался всерьёз её утомить. Алисента вздохнула, сдалась и прижалась к нему спиной. Пускай это притворство, интрига, сплошь политика под маской страсти, бесконечная игра в престолы, пускай, наконец, это грех, но… Но разве она этого не заслужила? Все, все так делают, и лорды, и леди, и принцы, и принцессы, и даже короли – чем королева хуже? Неужели она не могла после стольких лет честного служения и исполнения долга получить хоть что-нибудь взамен? Пока она не покинула Старомест, пока под боком сидел Верховный септон, которому можно исповедаться, и он отпустит ей грех прелюбодеяния, неужели она не могла позволить себе некоторые слабости? И Алисента позволила.