Третья голова дракона

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца Северяне считали, что снег на свадебной церемонии означает, что в заключаемом браке нет и не будет любви. Поверие скорее поэтическое, чем имеющее под собой какие-то реальные опасения, но в день бракосочетания Кригана Старка и принцессы Эйммы его знаменосцы и челядь поглядывали на хмурое небо с тяжёлыми серыми тучами над Винтерфеллом и подозрительно щурились, словно подозревая его в предательстве, и переглядывались друг с другом, словно желая поделиться сомнениями, но не решаясь озвучить их вслух. Правильно, в общем-то, делали, что не решались – вокруг замка их сюзерена временно гнездилась дюжина драконов, включая самых могучих, старых и злобных. Вхагар не нравилась слякоть, образовывавшаяся под горячим брюхом, и её раскатистое ворчание то и дело доносилось из окрестностей замка, пугая лошадей, крестьян и лордов днём и ночью. Караксес нервничал, потому что нервничал его всадник, а потому становился ещё более раздражительным и старательно выжигал себе лежбище; облюбованное им и Сиракс поле постоянно исходило дымом и паром – мастер над драконами был готов поспорить на собственную трость, что следующей весной на нём не взойдёт ни травинки. К его собственному всадническому удовольствию Вермитор вёл себя сравнительно смирно: на Севере Бронзовый Гнев уже бывал, как и Среброкрылая, да и над Студёным морем они летали в куда мене приятную погоду, так что снегом и холодом его было не удивить. Перед Старками стояла задача донельзя амбициозная. Устроить свадьбу накануне зимы так, чтобы не ударить в грязь лицом перед королевским домом и собственными вассалами, уже казалось вызовом, но ведь к королеве Алиссе, представляющей Железный Трон, и целой ораве принцев и принцесс прилагались ещё и их драконы. Те, конечно, могли охотиться сами, но кто тогда поручился бы, что одним прекрасным утром лорда Винтерфелла не встретит пепелище вместо Волчьего леса? Её Милость предусмотрительно отправила впереди себя свиту с обозами припасов, чтобы хотя бы частично нивелировать последствия пребывания большого числа гостей, но косые взгляды в сторону драконов лорды Севера всё-таки бросали. Пожалуй, этим браком Деймон не столько добился поддержки Старков и их знаменосцев, сколько получил возможность заслужить их преданность, а это всё же немного разные вещи. Насколько было известно Эйгону, приданное принцессы составляли в основном не столько шелка, драгоценные камни и золото (хотя и их тоже было в избытке), сколько зерно. Даже в этом лорд Криган проявил суровую прагматичность, потребовав от Тироша регулярных поставок продовольствия. Возможно, Белым следовало поучиться у него. Рассуждать о недопустимости использования их семьи в чужих интересах, как это любила делать Лейна, было неплохо, но сперва надлежало определиться с тем, где пролегают их собственные интересы. Для самого Эйгона вопрос звучал просто, а ответ на него был почти до неприличия очевидным: благополучие семьи, благополучие драконов, благополучие возрождённой Веры Четырнадцати Огней – вот три головы Белого Дракона с его герба. «Благополучие» – слово достойное, благородное и всеохватывающее, подразумевающее всё в промежутке от банальной безопасности до абстрактного счастья, которое в каждом случае могло пониматься по-разному. Подобно головам гербового дракона, каждое из трёх благополучий было самостоятельным и вместе с тем нераздельно связанным с другим общим «телом», и принц не мог отделить одну из этих целей от двух других, а их все – от «тела». Однако красивая идея и стройная, философски обоснованная теория, созданная полумейстером и первосвященником, сталкивалась с суровой реальностью, где примирить прагматизм с идеализмом оказывалось не так-то просто. Благополучие семьи периодически нарушалось политическими разногласиями и соперничеством в доме Таргариенов; последнее родилось не вчера и даже не со смертью Визериса, но с ним приходилось иметь дело в настоящем. Вся эта свара вокруг Дымной долины, возникшая, казалось бы, на пустом месте, на деле обнажала проблему куда более глубокую, чем простой спор вокруг земель и титулов: разраставшееся семейство драконьих владык стало соперничать внутри себя за власть и влияние. Вопрос благополучного будущего их с Лейной детей из абстрактного пожелания, о воплощении которого должен заботиться каждый отец, становился насущной проблемой, достижение которого требовало политической борьбы. Благополучие драконов обеспечивалось должностью мастера над драконами – кто знает, не придут ли в запустенье гнездовья, если кресло Эйгона в Малом совете займёт кто-то иной? Пока был жив его венценосный брат, принц мог быть спокоен за свою должность, но молодой король не отличался подобной сентиментальностью. До сих пор он не выказывал никаких возражений относительно должностей, которые занимали его дяди – по крайней мере не делал этого публично. И всё же возвращение Отто Хайтауэру места мастера над законами, пусть и случившееся под благовидным предлогом добровольной отставки Лимана Бисбери намекало, что для короля Эйгона нет ничего постоянного. Пусть пока он не решался в открытую конфликтовать со своим тестем-десницей и мастером над драконами, оставалось вопросом времени, когда служба дядей станет неугодна этому амбициозному юнцу. Кого он мог поставить на место Колченогого Принца? Выбор невелик: даже его одноимённый племянник должен понимать, что доверить заботу о драконьих гнездовьях и логовах можно лишь тому, кто сам летает в драконьем седле. Кузенов и братьев у короля, может и много, но никто из них не годится для этой должности: все они слишком юны, а большинство наверняка полагало, что драконы кормятся сами и не нуждаются в заботе драконоблюстителей. Благополучие Веры Четырнадцати Огней уже сейчас находилось под угрозой, а будущее её казалось уже не столь благостным, как виделось пару лет назад. Несмотря на то, что Визерис сам проявил равнодушие к возрождающейся вере их предков, он не мешал её распространению и даже косвенно ему способствовал, выделяя деньги из королевской казны на строительство базилик на Драконьем Камне, Дрифтмарке, в Бейлонисе, Тироше и Деймонпорте и лично участвуя в проектировании. В конце концов, для него это оставалось одним из немногих занятий, которые приносили ему удовольствие в конце жизни. Сын его проявлял к истинной вере ещё меньше внимания, но надеяться на прежнее нейтральное равнодушие не приходилось. Беседа с Верховным септоном в Староместе не прошла бесследно. Противодействие проповеди заметно возросло: из Грачиного Приюта пришлось отозвать едва назначенного жреца, чтобы не дать повода Дарклинам для разрыва торговых связей с Дрифтмарком и Драконьим Сердцем, а в Королевской Гавани отказаться от планов по возведению большой базилики, ограничившись лишь едва подготовленными залами в паре особняков неофитов. В проповедях септонов появились первые нападки на «кровавых язычников», и Эйгону пришлось перейти к защите своего учения. Написанная им «Полемика» развенчивала безыскусное мифотворчество семибожников, разъясняя, насколько беспочвенны обвинения в жертвоприношениях детей и зарезанных после групповых изнасилований девиц. За нею последовали открытые послания общинам верующих, которые должны были укрепить их в уже сделанном выборе и дополнительно растолковать суть вероучения. И всё же принц-первосвященник отдавал себе отчёт в том, что за них ещё не брались всерьёз. Если его одноимённый племянник соизволит обратить свой королевский взор на религиозные разногласия в собственной державе, то ситуация неизбежно обострится. В такой ситуации играть в независимость и самостоятельность было не просто невыгодно – это становилось опасным и попросту глупым. Хотя Эйгона и звали полумейстером, он в достаточной степени оставался реалистом и политиком, чтобы отдавать себе отчёт в том, что для реализации своих целей ему необходимы союзники. Перебороть сопротивление Звёздной септы помог бы Железный Трон, но, как показывала жизнь, рассчитывать на племянника и окопавшихся подле него Хайтауэров, к которым присоединились Баратеоны и Ланнистеры, не приходилось. Единственным реальным выходом из сложившегося положения являлся союз с Чёрными, но здесь всё было не так просто, как принцу того хотелось бы. Вхагар свидетельница – они с Деймоном успели знатно друг другу поднасрать. Свои поступки Эйгон не идеализировал: то, что он позволил Визерису сменить наследника с брата на сына, вполне тянуло на предательство. Междоусобная война и гибель драконов, которые неизбежно случились бы, поддержи Эйгон тогда Деймона открыто, противоречили воле и желаниям богов, но брат никогда не был религиозен в достаточной мере, чтобы это осознать. В любом случае, ссора, обида и злопамятность с его стороны были вполне закономерны, как и месть в виде сближения с Зелёными. Потеря безусловного контроля над Дымной долиной и смена Ланнистерами лагеря оказались весьма существенными ударами по позициям Белых. И всё же у союза Зелёных и Чёрных не было будущего: как бы не улыбались друг другу король и его десница, Деймон не мог простить Эйгону, что тот сел на Железный Трон, который он уже считал своим по праву – уже одно это перечёркивало все возможные рациональные доводы против войны. Однако было очевидно, что каким бы могуществом не обладал Тирош сам по себе, его сил и богатства не доставало, чтобы тягаться с Семью Королевствами, иначе бы Чёрные не искали себе союзников на континенте, торгуя браками своих детей. То, что такая политика (пусть и не в чистом виде) привела представителей всех трёх ветвей дома Таргариенов даже в Винтерфелл, который всегда держался в стороне от большой политики, вершившейся на берегах Черноводной, говорило о многом. И Белые, и Чёрные нуждались в союзнике достаточно сильном, обладающем людьми, деньгами и другими ресурсами, а в идеале ещё и большим числом драконов, чтобы защититься от угрозы со стороны Зелёных. Как и предлагала Лейна, Драконье Сердце протянуло Архонтскому дворцу руку для примирения, позволив расставить на своей территории капкан для лютоволка и своевременно послав письмо, когда ловушка была готова захлопнуться. Будь речь о любом другом человеке, Эйгон бы сказал, что такой демонстрации доброй воли вполне достаточно для того, чтобы переступить через былое и заключить новый альянс, выгодный обеим сторонам. Но поскольку речь шла ни о ком-нибудь, а о Деймоне Таргариене, Порочном Принце, предсказать его поведение едва ли могла и жена. Кто знает, может, злопамятность в нём окажется сильнее прагматизма и сентиментальности? Принц Эйгон вздохнул и запахнул полы тёплого плаща. Мысли, крутившиеся в голове последние три месяца, прошедшие с объявления о помолвке Кригана Старка и Эйммы, не давали ему покоя и в день их свадьбы. К счастью, суровая реальность, холодным ветром пробравшаяся под верхние одежды, сумела его отрезвить. Хорошо, что Лейна уговорила их с Хелейной не морозиться почём зря – в одних священнических хитонах они уже точно замёрзли бы, а им ведь ещё предстояло провести обряд. Супруга его, напротив, как будто бы не замечала покусывающего щёки морозца, хотя, вероятно, дело было в тёплой шубе и нескольких слоях одежды под нею. — Пусто здесь, — негромко заметила Хелейна. — Mērī ao kōttō ivestretā konir, — недовольно поморщился переминавшийся с ноги на ногу Эймон. Действительно, поляну в богороще Винтерфелла можно было назвать какой угодно, но не пустой. Перед чардревом помимо Таргариенов собрались все знаменосцы Старков, причём многие со своими семьями, а также довольно представительная свита королевы Алиссы. И всё-таки Эйгон понимал, что имела ввиду его невестка столь парадоксальными словами. Возможно, для того чтобы слышать голос богов в перестуке ветвей, журчании воды и завывании ветра следовало родиться северянином, но принц на собственном примере, точнее, на примере Вермитора, убедился в безнадёжности упования на Старых богов Первых Людей. Дерево могло заговорить, только если его поджечь, да и то не в каждом случае. То, что это понимала Хелейна, радовало, в отличие от того, что её саму не понимал собственный муж, и дело было отнюдь не в вере. Эймон вырос убеждённым последователем возрождённой Веры Четырнадцати Огней, но оказался начисто лишён черт, необходимых её жрецу. Особой проблемы в этом не было – в конце концов, каждому полагалось своя доля. Куда больше поводов для беспокойства давала его общительность, которую все окружающие отмечали, как одно из лучших качеств молодого принца. Что и говорить, Эйгон сам считал способность сына легко заводить друзей благом, но в этом крылся и его недостаток: общительность требовала широкого круга знакомств, которые необходимо было поддерживать, а это требовало времени, которое Эймон крал у семьи. Для него ничего не стоило пренебречь обществом не только родителей, сестёр и младшего брата (на собственный счёт принц Драконьего Сердца не обольщался), но и жены ради полётов на драконах с кузенами, тренировок, охот и пирушек со всеми вытекающими последствиями с ними же, лордом Старком и другими приятелями. Конечно, новостью это не являлось ещё со Староместа – там вместо утешения изводимой снами Хелейны, Эймон предпочёл препоручить её заботам отца ради веселья, – но наблюдать столь избирательный подход родного сына к его собственной супруге было неприятно. Сказать, что Эймон брезговал ею, означало погрешить против истины. Порой он охотно проводил с Хелейной время, гулял, летал вместе с нею на драконах, читал или слушал её путанные велеречивые монологи, наконец, проводил с нею ночи… Чтобы потом найти повод снова увильнуть куда-нибудь и встречаться с принцессой только по необходимости следующие пару или тройку дней. Лейна тоже замечала эти увиливания, но объясняла их тем, что дети (хотя, какие они, Пекло побери, дети?) ещё слишком молоды и им нужно привыкнуть друг к другу. Эйгон же был склонен считать это самообманом матери, которая не желала признавать, что их сыну скучно с женой, причём во всех смыслах. Хуже всего было то, что Эйгон отчасти мог его понять. Сам он в браке не смотрел на других женщин, кроме Лейны, и даже теперь, несмотря на все оставшиеся в прошлом разногласия, был счастлив и немножко влюблён. И всё-таки принц понимал, почему Эймон порой предпочитал чужое общество. Дар, который первосвященник Веры Четырнадцати Огней делил со своей невесткой, был каким угодно, но не лёгким, и тем, кто им обладал, приходилось меняться. Эйгона в определённой степени выручили его увечная нога и годы в Цитадели, после которых язвительность и проявлявшаяся изредка нелюдимость легко можно было списать на жизненный опыт. У Хелейны такой отговорки не было, и дар сделал её замкнутой, почти блаженной, как про неё шептались. Не самая лестная характеристика для молодой женщины и явно не та, которая делает её привлекательнее в мужских глазах. — Дядя намеренно хочет извести всех ожиданием? — проворчал Эймонд. Младший брат короля не горел желанием отправляться на Север, но воле Государя подчинился, пусть и неохотно. Король Эйгон, третий своего имени, предпочёл остаться в Королевской Гавани, отправив представлять Железный Трон на свадьбе кузины свою супругу и младшего брата. Отговорка была простой: государственные дела на пороге зимы не позволяли Государю оставить столицу; на деле же причина крылась в обиде, затаённой молодым королём на своего дядю-десницу и лорда Старка. Деймон и не подумал спрашивать благословения на брак дочери с одним из великих лордов державы и просто поставил Малый совет перед фактом заключённой помолвки. Горькую пилюлю самоуправства пришлось подслащивать уже Эйгону, сочинившему от имени Кригана Старка соответствующее прошение, но это позволяло лишь соблюсти приличия. В итоге венценосный племянник, недовольно поскрипев зубами, возражать против брака не стал, но и на Север лететь отказался. Отсутствие его отчасти должны были компенсировать королева Алисса (хотя все понимали, к чьей партии она принадлежит) и принц Эймонд, но королевское неудовольствие все понимали без слов. — Боишься замёрзнуть? — поддела кузена Бейла. Тот лишь дёрнул щекой, не удостоив её ответом. — Прекрати, — тихо попросила Рейна, обращаясь, видимо, сразу к обоим. — Неужели нет другого места? — И правда, — поспешил вмешаться Эйгон, — вспоминайте о манерах хотя бы на людях. Эймонд снова скривился и с видимым неудовольствием промолчал. К счастью, от дальнейших тихих переругиваний их спасло появление невесты. Принцессу Эймму, укутанную в тяжёлый чёрный плащ с роскошной меховой оторочкой, расшитый красными и золотыми драконами с тирошийского герба, вели под руки родители. Девушка казалась слегка смущённой и взволнованной, как и полагалось быть невесте. Рейнира расточала вежливые политические улыбки: стоило признать, что ей хорошо удавались разнообразные маски, и даже сейчас ничто не выдавало в ней переживаний – должна же мать переживать за судьбу дочери на её свадьбе? На лице Деймона же блуждала его привычная полуулыбка-полуусмешка довольного собой человека, добившегося того, к чему стремился. Собравшиеся северные лорды расступались перед ними, послушно склоняясь перед владыками Тироша. Миновав первый ряд гостей, в котором стояли Таргариены, принцесса и её родители сделали ещё три шага и остановились перед чардревом. Напротив них, между чардревом и прудом стоял Криган Старк, а чуть в стороне его младший брат Эллард, державший в руках серый плащ для невесты, и детские друзья жениха – лорд Седрик Сервин и Кайл Рид. — Кто идёт предстать перед ликом богов? — вопросил лорд Старк. — Принцесса Эймма из дома Таргариенов, всадница Арракса, пришла, чтобы выйти замуж, — громко объявил Деймон. — Взрослая и расцветшая женщина, законнорождённая и благородная, кровь от крови дракона, она явилась просить благословения богов. Кто пришёл, чтобы взять её в жёны? — Лорд Криган Старк, лорд Винтерфелла и Хранитель Севера. Кто отдаёт принцессу Эймму из дома Таргариенов? — Принц Деймон из дома Таргариенов, король Тироша, Ступеней и Узкого моря, десница короля, всадник Караксеса Кровавого Змея и его законная супруга принцесса Рейнира из дома Таргариенов, всадница Сиракс. Дочь моя, берёшь ли ты лорда Кригана Старка в мужья? — Беру, — ответила Эймма, и голос её звонко прозвучал в заснеженной богороще. Деймон подвёл её к Старку, вложил её руку в его ладонь, и, смерив того выразительным взглядом отступил назад. Вступающие в брак одновременно преклонили колени перед деревом; Старые боги не признавали громких молитв и потому ритуальный обмен репликами сменило ритуальное молчание, но тишина в богорощу так и не пришла. Ветер, пролетевший, вероятно, над всем этим промёрзшим королевством, шелестел кроваво-красными листьями чардрева, стучал оголёнными ветвями облетевших каштанов, дубов, вязов и ясеней, свистел хвоей сосен и страж-деревьев. Эйгон поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. Свита королевы скучала, северяне склонили головы – видимо, тоже молились. В ветвях одного из деревьев мелькнул и тут же скрылся серо-рыжий хвост бесстрашной белки, удивившей принца. Разве богороща не место только для богов и тех, кто им поклоняется? С другой стороны, что есть богороща Винтерфелла, если не вековечный лес, оставшийся здесь с изначальных времён, и какой лес может быть без зверей? Наверняка сюда прилетают ночевать птицы и неудивительно, что здесь водятся белки. Может, их здесь как раз подкармливают? Наверняка по северным поверьям явление белки на свадьбе должно было что-то означать, но для принца это не значило ничего. Пусть виляния пушистым хвостом толкуют другие. Тем временем, Криган окончил молитву и первым поднялся с колен, и Эймма ненамного от него отстала. Задумалась или всё-таки решила последовать примеру своего избранника и попросить у листьев и ветра благословения? Даже если так, то значения это не имело – Старые боги, заточённые в своих чардревах, оставались глухи и немы, в отличие от богов Валирии. Лорд Старк расстегнул рубиновую брошь, удерживавшую плащ принцессы, и Эймма предстала перед людскими взорами в роскошном платье красного бархата, столь насыщенного цвета, что он казался кровавым. Украшавшая его лиф золотая нить с прикреплёнными на неё мелкими зёрнами бриллиантов искрила, хотя солнце так и не вышло из-за серых туч, а в разрезах подола и рукавов ярко горело золото парчи. Платье, настоящее произведение искусства, превосходный результат труда тирошийских мастеров наверняка стоил столько, что на эти деньги можно было кормить весь Винтерфелл в течение зимнего года. Воистину, вот главное доказательство того, что замуж выходит дочь владыки Тироша. Кто-то из присутствовавших леди не выдержал, послышались завистливые и восхищённые вздохи. Пробежала волна шепотков, но тут же стихла, стоило Кригану принять из рук брата серый плащ с вышитым на нём серебряным лютоволком Старков и укутать им принцессу, ставшую теперь его женой. Раздались одобрительные возгласы, посыпались поздравления, пожелания, здравицы, захлопали в ладоши, но церемонии на этом не окончились. — Пора, — коротко сказал Эйгон, и скинул на руки стоявшему за спиной сиру Льюису меха. Рядом из своего плаща выскользнула Хелейна и, отдав его Эймону, натянула на голову край белого покрова с вышитой каймой из синих чешуек. Принц-первосвященник и его ученица вышли вперёд к новобрачным. — Ōños sȳndrorro sikās, — сказал Эйгон. — Kessyt issa, — ответила Эймма, и Криган повторил за ней, пусть и не без запинки. За спиной едва различимо хмыкнул Деймон – видимо, его изрядно позабавило, что его новоиспечённый зять смог выдавить из себя хоть полслова на валирийском. Впрочем, никакой тайны в том не было, ибо положенные фразы лорду помог заучить Джейхейрис. Несколько предложений, сказанных с пониманием их смысла, конечно, не равнялись полноценному изучения языка, но, кто знает, может, у Кригана появится желание поучиться у своей молодой жены? По договорённости со Старком валирийский обряд решили провести за пределами богорощи. Знаменосцы Винтерфелла, обсуждая это решение, согласно кивали, приговаривая, что чужие боги не должны оскорблять место жительства Старых богов. На деле же причина была куда прозаичнее – лорд Старк отказался пускать в свой святой лес даже Арракса, дракона своей невесты, не говоря уже о зверях постарше и покрупнее. Получив надлежащий ответ, Эйгон развернулся и направился к выходу из богорощи; Хелейна, как было условлено, должна была пропустить вперёд новобрачных и пойти за ними следом, а уже за нею гости. В молчаливой процессии, нарушаемой лишь скрипом снега под сапогами, они прошли под сводом из облетевших древесных крон. Северяне не знали того, что их ждёт, и нервничали – наверняка молва успела рассказать им страшных сказок, что валирийцы приносят драконам в жертву младенцев, а перед этим совершают ритуальное омовение кровью свежезаколотой девственницы. Миновав пару небольших внутренних дворов, процессия покинула замок через Северные ворота. Здесь, в поле, гнездились молодые драконы, и снежное покрывало сползло с него, обнажив перепаханную лапами и хвостами землю, местами то сбитой в вязкую жижу, то обожжённую пламенем драконьих трапез. Люди Старков успели сколотить дощатый настил в ладонь высотой, чтобы их лорду не пришлось ступать по втоптанным в грязь обугленным костям, и выстлали его коврами. Пока старшее поколение драконов грелось парами (впрочем, Вхагар делала это в гордом одиночестве) на южной стороне, молодняк предпочитал сбиваться в кишащую кучу из хвостов, крыльев, гребней и переплетённых шей для сохранения тепла, не переставая при этом мелочно и шумно скандалить друг с другом. Чешуйчатый клубок исходил паром и дымом, шипел, рявкал и огрызался сам на себя, но опытный глаз сразу определял, как много в этом показушности. Драконы любили возмущаться и пререкаться на пустом месте не меньше, чем люди, и это многохвостое и многокрылое тело не слишком отличалось от кучи-малы, которую могла образовать пьяная компания загулявших приятелей или дурачащихся братьев и сестёр. То, что речь шла про летающих тварей, каждая из которых сжирала каждый день по корове, а то и не по одной, ничуть этому не мешало. Учуяв всадников, драконий клубок тут же распался: первой выскользнула Тессарион, а следом за ней Арракс, прочие же расползлись в стороны, заинтересованно смотря на людей. Естественно, северяне за спинами Таргариенов заволновались, до Эйгона долетели встревоженные возгласы, но ему было наплевать – если свита лорда Старка боялась идти дальше, то он сам её подгонять не собирался. Возрождая из пепла полузабытую веру предков, принц-первосвященник столкнулся с проблемой, не слишком существенной на первый взгляд, но имевшей фундаментальное значение для всего культа. Те немногочисленные осколки былых обрядов, ритуалов и традиций, что сохранились на Драконьем Камне и которым принц был свидетелем, отличались простотой. Крестьяне острова позабыли, что оставалось от старого культа, а то, что запомнили упростили до крайности, и касалось это не только обрядовой стороны, но и теологии. Из всех четырнадцати богов, Четырнадцати Огней Валирии, народная память сохранила лишь четверых: кроме Балериона, Вхагар и Мераксес, трёх старших богов, забвения избежала лишь Сиракс. Строго говоря, то, что чернь продолжала молиться Госпоже Очага о щедром урожае и богатом улове было логично, но ведь кроме неё оставались ещё другие дети старших богов. Несложно представить, почему люди предпочли не вспоминать о Вермаксе, Вестнике Огней, или Моргуле, Отце Мёртвых, но почему они забыли и Шрикос, Мать Живых, Эйгону понять не удалось. В конечном итоге, пробелы людской памяти ему пришлось восполнять самому посредством озарений ojehiknon и ветхим свиткам. Богам нравилась торжественность и высокая обрядовость, им льстили богатые святилища, слагаемые в их честь песнопения, посвящаемая им утварь, поэтому Эйгону пришлось воссоздавать, а то и придумывать заново многие ритуалы, которые ныне вошли в обиход Веры Четырнадцати Огней. Венчание, сохранившееся на Драконьем Камне в виде невнятного бормотания старейшинами под нос зазубренных и перевранных слов благословений с произнесением супружеских клятв на крови, было из их числа. Ярдах в двадцати от замковых ворот настил образовывал небольшую площадку, на самом краю которой установили переносной алтарь, охранявшийся парой драконьих стражников в чёрных доспехах и парой служек в пурпурных хитонах. При приближении первосвященника, блюстители ударили древками глеф об пол и сошли на землю, позволив его аколитам завершить приготовления. К тому моменту, когда Эйгон и шедшие за ним достигли алтаря, на каменной пластине столешницы уже появились подсвечник с витой валирийской свечой дымчато-серого цвета, почти плоское блюдо из драконьего стекла, курильница и пара ножей. Остановившись перед алтарём, принц дождался, пока шаги за спиной стихнут. Хелейна тоже вышла к нему, и, встав по правую руку, поманила Тессарион поближе. Эйгон выдохнул и, коснувшись щепотью стеклянного фитиля, произнёс: — Drakarys. Кончики пальцев привычно обожгло, по острой спирали сбежала вниз тёмная капелька крови, и на самом кончике свечи зажёгся неестественный свет. Зимней ночью его увидели бы и за лигу, а сейчас тусклый осенний день наполнился невиданной для этого края яркостью и глубиной красок. Чешуя подошедшей Тессарион горела синим огнём, а кобальтовые перепонки и гребни казались сполохами настоящего пламени. Позади Криган Старк не сдержал в себе ругательства – едва ли к такому зрелищу можно было подготовиться, как бы не старался Джейс проинструктировать приятеля. Дракон полудикий, неопытный и плохо объезжанный немедленно бы заволновался, дёрнулся, раздавил бы людей или спалил их вместе с помост, но связь между юной принцессой и Тессарион была крепка. Можно было начинать. Принц взял в руки один из клинков и, поднеся его ко рту, едва коснулся остриём губ. Валирийской стали хватило и этого прикосновения, чтобы рассечь тонкую кожу, позволяя сделать каждое слово священным. Положив нож на место, Эйгон дождался, когда Хелейна тоже освятит уста, и произнёс: — Nyke hen prānot perzys perzo iksin, gīhor perzo... Слова четвёртого псалма прозвучали под стенами Винтерфелла, заглушив собой и свист ветра, и казавшийся далёким шум живущего замка и Винтертона. Эйгон простёр руки над алтарём и скорее ощутил, чем действительно увидел, как в негоревшем пламени свечи что-то изменилось, шевельнулось, посмотрело на него в ответ. В Мантарисе соприкосновение с божественным вызвало у принца страх и оторопь от внезапности и обрушившегося на него Откровения. С тех пор многое минуло, но теперь, каждый раз зажигая стеклянные свечи, Эйгон чувствовал прикосновение чего-то пусть и по-прежнему непостижимого до конца, но знакомого, внимательного, строгого, но ласкового, дающего силы и поощряющего. В снах, этих посредниках между мирским и божественным, более тревожащих душу, чем помогающих, уже не было нужды – ojehiknon достигала той же цели, не оставляя после себя холодного и липкого ощущения кошмара на яву. Со слов Хелейны она ощущала присутствие богов так же, и для неё служение стало поистине освобождением от неясных и непонятных ей снов, посещавших её с детства. Строки псалмов, сложенных Эйгоном по мотивам заговоров-прошений с Драконьего Камня, сами собой слетали с языка, возносясь к серым небесам и туда, откуда приходил неестественный свет свечи. Время от времени к нему присоединялся кто-нибудь из драконов: то по одиночке, то парами или тройками молодняк свистел, щёлкал, клекотал, издавал трели, как будто бы хор присоединялся к молитвам жрецов. Рядом с первосвященником Хелейна приняла от служки запалённую щепку и от неё воскурила ладан, смешанный с пеплом Драконьей горы, в курильнице. Принц взял с алтаря свечу и с нею в руках начал обходить Кригана и Эймму; лица их вытянулись, стоило ему повернуться к ним – видеть неестественный свет не из-за чьей-то спины могло казаться почти нестерпимым. Напрягшийся лорд Старк и вовсе едва не отступил назад, но его невеста крепко держала свою добычу за руку. Следом за следовала с курильницей Хелейна, и свет стеклянной свечи плясал в благовонном дыму, как не плясал от порывов северного ветра, утративших свой холод и пронзительность. Четырнадцать раз они с Хелейной обошли новобрачных, поочерёдно обращаясь к одному из Четырнадцати Огней за благословением. Призвав внимание старших и младших богов на предстоящую перед ними пару, принц произнёс: — Ojehitteks zijo sparos sȳndrorro pāsābis Ōñot. — Ōños sȳndrorro sikās. — Эймма ответила как положено, без тени сомнения, и лорд Криган послушно повторил за ней. Вернув свечу на место, Эйгон снова взял нож и коснулся им кончика пальца. На обсидиановое блюдо упали одна за одной пара ярких и сверкающих, как рубины на солнце, капель крови и тут же растеклись по диску единым ровным слоем. Следом за ним то же проделала и племянница. То была маленькая, необременительная жертва за возможность совершения таинств именем и силами богов. Пусть сейчас они всего лишь венчали влюблённую пару, пренебрегать благословением не следовало: счастливый брак, спокойные роды, здоровые дети, долгая жизнь – лучшего подарка на свадьбу и пожелать нельзя. Для иных ритуалов, конечно, парой капель Эйгон бы не обошёлся, но даже полчашки собственной крови – невеликая цена за возможность выйти живым из драконьего пламени. Хелейна обернулась к Эймме, передав ей нож, дабы та порезала себе нижнюю губу, и следом за ней то же должен был проделать Криган. Принц тем временем принял у служки дымчато-чёрную обсидиановую чашу, тонкостенную, едва ли не полупрозрачную. Когда на дно её упала ещё одна капля его крови, Эйгон повернулся к лорду и его невесте. — Hen lantoti ānogar mērys mēremagon, — сказала Хелейна непривычно громко и уверенно. Жених и невеста послушно по очереди порезали себе ладони и, соединив их вместе, рана к ране, пролили ставшую общей кровь в подставленную принцем чашу, после чего Хелейна замотала сомкнутые руки пояском, расшитым драконами и лютоволками. — Jemot kīvio ñuhe tepan avy, ñuha ābrazȳrys, amīsagon. — Вопреки волнению первых мгновений обряда Криган говорил заученные слова клятвы спокойно, словно во всём ритуале не было для него ничего чуждого и необычного. — Jemot kīvio ñuhe tepan avy, ñuha ābrazȳrys, sagon pāsābare aōt se jorrāelagon. — Kostas aōha korze qana kesās bē mīznot aōhys ābrazȳro, kesrio syt Balerion, Āeksio Vīlībāzmo, jaelza kessa — засвидетельствовал клятву Эйгон. — Kostas aōha prūmia pāsābare kesās raqnot aōhys ābrazȳrot, kesrio syt Shrykos, Muña Glaeso, jaelza kessa. — Jemot kīvio ñuhe tepanaōhys perzys rāelan, harrirri ñuhor ānogar iemnȳ qelbrillā dakos, syt aō, ñuha valzȳrys. Jemot kīvio ñuhe tepan sagon pāsābare aōt se jorrāelagon avy, ñuha valzȳrys. Клятву Эйммы должна была подтвердить Хелейна: — Kostas aōha perzys zālza albie, kesrio syt Syraks, Ābrāzma Lento, jaelza kessa. Kostas aōha prūmia pāsābare kesās raqnot aōhys valzȳrot, kesrio syt Shrykos, Muña Glaeso, jaelza kessa. Обмакнув палец в пролитую в чашу кровь, принц-первосвященник начертал на лбу Кригана иероглиф «огонь», а на лбу Эйммы иероглиф «кровь». — Kostas pōnta kesās lanta, — провозгласил Эйгон. — Va mōriot lanta, yn prūmia mēre – prūmia zaldrīzo, jehys Izulī Ampā Perzī. — Kessyt issa, — сказала Эймма. — Kessyt issa, — эхом ответил ей Криган и снова поцеловал её.

***

Принц Эймон Таргариен Глотки у северян были лужёные, а желудки и вовсе бездонные. Свадебный пир продолжался уже который час: давно отгремели первые тосты и здравицы, давно спели приличные песни и отплясали все танцы, давно проводили молодых, а знаменосцы Старков и не думали заканчивать веселье. За дюжиной испечённых в яблоках поросят на столы ставили блюда с бараньими рёбрами, лосятину, за которой «вылетали» стаи фазанов, гусей и уток, на смену которым «выплывали» косяки копчёных сомов, жареной форели, солёного лосося, и всё это топилось в пиве, эле, медовухе, сидре и вине. Последнее, впрочем, изрядно опаршивело – приличное допили как раз под проводы. Северяне горланили свои песни, толкались в том, что считалось у них танцами, и пили, пили, пили… В какой-то момент Эймону показалось, что каждый из лордов выпил больше, чем обычно выпил его венценосный кузен, а переплюнуть Эйгона в одном из его главных увлечений было непросто. Эймон покинул Великий чертог Винтерфелла одним из последних Таргариенов: после него оставался лишь дядя Деймон с приглядывающей за ним Рейнирой – вдвоём они пытались если не перепить местных, то хотя бы не отстать от них. Едва ли король Тироша расчитывал обрести союз с Севером на дне чаши, но свойского отношения от Карстарков, Амберов Гловеров и Дастинов он добился. Родители ушли вскоре после проводов, Хелейна тоже, сёстры с кузенами пересидели их не на много. Сам принц оставался на пиру, несмотря на то что в какой-то момент перестал пить из опасений расстаться с выпитым и съеденным прежде, но и его выносливости настал предел. Выйдя на улицу, он долго стоял на нижней ступени и не мог надышаться морозным ночным воздухом. После гама и чада пиршественного зала здесь было удивительно хорошо. Впрочем, замок не спал: чернь и слуги Старков, не занятые в организации господского пира, устроили себе собственный праздник, не менее шумный и разудалый, как будто справляли свадьбу собственного родича, а не сюзерена и хозяина. Несмотря на общую усталость от долгого дня и шум в голове от выпитого, спать не хотелось совершенно, идти в отведённые Таргариенам в Гостевом доме покои хотелось ещё меньше. Хелейна после ритуалов становилась задумчивой и отстранённой, хотя и не настолько безучастной и странной, какой бывала до свадьбы. Разговаривать с женой, во всех смыслах, до утра было не о чем – если она и услышала бы кого-нибудь из дымных чертогов своих жреческих мыслей, то едва ли поняла бы о чём речь, даже заговори он с ней по-валирийски. Чтобы не тухнуть со скуки в протопленных комнатах, Эймон решил пройтись и заодно навестить Орбарис. Драконы наверняка спали вповалку и видели четырнадцатый сон, но принцу почему-то захотелось убедиться в этом лично. Последние дни ему, как, впрочем, и другим всадникам, редко выпадала возможность полетать, и его драконица наверняка скучала и таила обиду. Будь у неё такой же скверный характер, как у Вхагар, Караксеса или хотя бы бабушкиной Мелеис, то такого пренебрежения ему бы не простили. К счастью для него, Орбарис была молода, покладиста настолько, насколько мог быть покладистым огнедышащий крылатый зверь, и всё, что ему грозило – непродолжительные обиды, которые легко исцелялись ласковым словом и щедрыми подарками. В сущности, Орбарис не слишком отличалась от обычной женщины, а уж очаровывать женщин Эймон всегда умел. Принц вышел в главный двор, где несмотря на поздний час было многолюдно. Там, где днём тренировались стражники, сейчас горели костры, вокруг которых плясала и горланила песни челядь Старков. Празднично-хмельное настроение простолюдинов, не слишком отличавшегося от того, что царило сейчас в Великом чертоге, отзывалось в молодом человеке лишь пресыщенностью и раздражало своим шумом. Эймон недовольно цыкнул и помотал головой, тут же об этом пожалев: перед глазами сразу поплыло, желудок взбунтовался, мстительно всколыхнулась желчь, но от рвотного позыва принц удержался и медленно побрёл к Северным воротам. Винтерфелл уступал в размерах Драконьему Сердцу, и пары дней вполне хватало, чтобы запомнить выход ко всем четырём воротам. Под крытым переходом из арсенала в Великий Замок трое стражников, несшие караул, воровато передавали друг другу кожаную флягу, и Эймон поставил бы четырнадцать к одному, что в нём явно была не колодезная вода. Заметив кого-то высокородного, подвыпившие горе-воины попытались запрятать мех куда-то подальше, и один из них не придумал ничего лучше, кроме как отбросить её в сторону, в грязную снежную кашу. Отец непременно сказанул что-нибудь ехидное по поводу разбазаривания столь ценных ресурсов, но принц, проходя мимо, предпочёл всего лишь понимающе усмехнуться – пусть об этом болит голова у мастера над оружием Винтерфелла. Пройдя узким переходом, зажатым между двумя крепостными стенами, принц вышел к воротам. Здесь стражники оказались ответственнее и свои обязанности исполняли добросовестно, встав на вытяжку, словно их мог прийти проверять сам лорд Криган, найдись у него этой ночью дела поважнее. — Не закрывайте за мной, — предупредил их Эймон, — не знаю, когда вернусь, но не хотелось бы будить весь Винтерфелл стуком. — Как пожелаете, мой принц, — ответил старший из караула, рослый детина с топорщащейся бородой. — Всё равно Её Милость вышла. — Королева снаружи? — удивился принц. Странно, он был готов поклясться, что кузина Алисса тоже отправилась спать. — Одна? — С гвардейцем, разумеется. Мы предложили было пойти с ними, ну, для порядка… Но Её Милость сказала, что у драконов ей стража не нужна. Ну а мы дураки что ли в пасть к этой твари лезть? Ну, к дракону то бишь, не к королеве, конечно... — Это и правда было бы не слишком умно. Видимо, мысль навестить свою драконицу пришла не только одному Эймону, но так даже лучше – драконов потревожил не он, да и компания всегда уместна, тем более такая. Старший из стражников взял факел и провёл принца через калитку в воротах. От толстых стен прохода тянуло зимним холодом, хотя, возможно, в лёгкой дрожи, пробравшей молодого человека, виноват был не самый тёплый плащ. Провожатый его предпочёл остаться у калитки, а за нею принцу встретился сир Уиллис Фелл. — Мёрзнете, сир? — сочувственно спросил у королевского гвардейца Эймон. — Под тремя-то плащами? — усмехнулся тот. — Нет, мой принц, я подготовился. — Врёте, сир. У вас скоро сопля на носу в сосульку превратится. Рыцарь нахмурился и тут же утёрся, пробормотав что-то про пеклов холод. — Прощу прощения, мой принц, — сказал он виновато. — Тоже хотите навестить драконов? — Думал побыть единственным заботливым всадником, но, похоже, эта мысль пришла в голову не мне одному. — Её Милости захотелось развеяться. — Прекрасно её понимаю. Думаю, ей стоит напомнить о милосердии к тем, от кого зависит её жизнь. — Не стоит, мой принц, — запротестовал гвардеец. — Я не жалуюсь! — Успокойтесь, сир Уиллис, ваш лорд-командующий об этом не узнает, — отмахнулся от него Эймон и двинулся к лежбищу. Драконы спали, сгрудившись в кучу, укрыв друг друга крыльями, так что с трудом можно было понять, чья лапа попирает чей хвост. В лунном свете яркая чешуя казалась почти одинаковой, а пар и дым, вырывавшиеся из их пастей и ноздрей, ровными струйками поднимались в морозный воздух – казалось, что это печной дым поднимается над деревней-курганом какого-то маленького народца из старых басен. Не успел Эймон пройти по деревянному настилу и треть пути, как над общим клубком поднялась голова Орбарис – её всегда можно было признать по несимметричной паре отростков на рогах. Принц не успел ни позвать её, ни свистнуть, как его драконица тут же завозилась и, перебудив своих соседей, выбралась из кучи и поползла к нему. Недовольное шипение и щёлканье челюстями других драконов были не более чем формальным проявлением протеста – их старшие товарищи обладали куда как более крутыми характерами и таким ребячеством бы точно не ограничились. На краю настила, на котором отец и Хелейна сегодня священнодействовали, стояла Алисса, успевшая сменить парчу и бархат платья на кожу костюма для полётов и теперь ковырявшаяся в раскрытой пасти Красной Плясуньи. Сапоги принца гулко стучали по доскам – ковры с них убрали ещё днём, – но тайны из своего появления Эймон сделать и так не сумел. Кузина обернулась на звук его шагов и улыбнулась. — Тоже не спится? — поинтересовалась королева, стоило ему приблизиться, чтобы тут же вернуться к своему занятию. Небольшой кинжал сверкал то тут, то там, подцепляя осколки костей, застрявшие между плотно сидевших острых зубов. — Да, — легко сознался Эймон. — Думал похвастаться завтра перед отцом, что не забываю о драконах, но, кажется, у них нашёлся более заботливый покровитель. Ты же знаешь, что этим могут заниматься драконоблюстители? — Могут, но не очень долго. Красная Плясунья чем дальше, тем больше становится похожа на Караксеса – ещё пару лет и она только меня и будет к себе подпускать. — Все дети похожи на своих родителей, — философски заметил принц. — Люди или драконы – не так уж важно, что у них растёт из плеч: руки или крылья. — Слова сына Принца-Полумейстера. Эймон хотел было возразить, что насмешка кузины, несомненно, притворная, вполне соответствовала дочери Порочного Принца, но от лишних слов его спасло появление Орбарис. Дымчато-серая драконица боднула головой в бок Красную Плясунью, вынуждая её подвинуться, и та с недовольным ворчанием переступила чуть в сторону. Алисса едва успела отдёрнуть руки, когда распахнутая пасть резко сомкнулась, чтобы тут же раскрыться. — Будь на месте Орбарис кто-то другой, то немедленно получил бы струю огня прямо в морду, — усмехнулась кузина. — Будь на месте Орбарис кто-то другой, то слабым тычком дело не ограничилось бы, — возразил Эймон. — Она у меня воспитанная. Drīves, jorrāeliarza? Драконица послушно заклекотала, толком не понимая, с чем соглашается, и подставила шипастую голову для ласки. На самой морде чешуя уже ороговела, стала прочной и крепкой, настоящей бронёй, но прямо под челюстями ещё оставалась мягкой и чувствительной, и не было лучшего способа доставить удовольствие Орбарис, чем почесать ей под подбородком. Стоило принцу только коснуться её шкуры, как раздалось довольное урчание и золотисто-янтарные глаза закатились от наслаждения. — Тебя отлучили от супружеской постели? — через какое-то время осведомилась Алисса. Очевидный вопрос был задан прямолинейно, и приятнее он от этого не становился. Будь на месте кузины кто-нибудь иной, то непременно бы нарвался на соответствующий ответ, причём необязательно словами. И всё же в голосе кузины прозвучало что-то, заставившее Эймона сдержать раздражённую колкость, и ответить честно. — С Хелейной непросто, — признался он, — особенно после их с отцом ритуалов. Порой мы неплохо проводим время, но зачастую… — Тебе с ней скучно? — Скорее ей со мной. Она всё время зажигает стеклянные свечи или огонь и смотрит в них, смотрит, смотрит… Жаловаться, конечно, грех, от этого она стала спокойней. До того, как отец начал учить её своим жреческим премудростям, ей всё время снились сны, и, видят боги, они утомили меня так же, как и её. Одним утром слёзы без объяснений, следующим – перевёрнутая вверх дном спальня, потому что ей что-то там приснилось, через день она говорит за завтраком, что ни за что не позволит назвать её сына Джейхейрисом или Мейлором. — А что не так с именем Джейхейриса? — Пекло его знает, — поморщился Эймон. — Хорошее имя, а у Хелейны из-за этого истерика случилась. Я спросил у отца про Мейлора – в последний раз это имя дали брату Эйнара Изгнанника. Он был всадником Валириона и умер вскоре после бегства Таргариенов на Драконий Камень. С чего его бояться? — Вот она – сила кошмаров. — Кошмары или нет, но ты же знаешь, какой она бывала до свадьбы. — Странной, — кивнула Алисса, убирая кинжал в ножны на поясе лётного костюма. — Раньше я считала, что дело в поучениях Алисенты, а оказалось, что поучения дяди Эйгона ничем не лучше. — Хелейна сама выбрала этот путь, — возразил принц. — Если от этого ей спокойнее жить – пускай, я не против. Красная Плясунья утробно заклекотала, требуя от всадницы свою долю внимания, и кузина обняла подставленную морду. — Не боишься в какой-то момент обнаружить себя ославленным собственным отцом, как твой дядя Лейнор? — насмешливо поинтересовалась Алисса через несколько мгновений. — Отцу это не нужно, — фыркнул Эймон. — А я, в отличие от дяди Лейнора, никогда не уклонялся от исполнения мужского долга. — Тогда почему же ты сейчас исполняешь долг всадника, а не супруга? — С чего бы вдруг тебя так интересовала моя личная жизнь, кузина? — Возможно, я просто завидую твоей жене. — Хелейна бы удивилась твоим словам. — И всё же это она имеет мужа, который понимает, когда не стоит настаивать на своих правах. Мой усвоил это только после угрозы кинжалом. — Это объясняет, почему у вас только один сын. — Свой долг перед Железным Троном я исполнила, — решительно сказала Алисса. — Кто же виноват в том, что Эйгон привык трахать шлюх? Эймон пожал плечами. Сам он тоже не отличался праведностью и то, что не мог получить от жены, брал в относительно случайных связях. Венценосного кузена принц отчасти понимал и не мог осудить, не став лицемером… и вместе с тем не понимал, как можно пренебрегать обществом такой супруги, как Алисса. Право слово, зачем искать чужих женщин, если твоя собственная жена – красавица с бойким нравом и живым умом, не скрытым вуалью сомнительных сновидений, искусная драконья всадница, которая в кожаном костюме для полётов выглядит столь же привлекательно, как и в шёлковом платье с короной на голове, да ещё и родившая тебе сына-наследника? — Эйгон слеп, раз не в состоянии оценить того, что имеет, — ответил принц. — Можно подумать у тебя глаз ювелира, — фыркнула кузина. — Не нужно быть ювелиром, чтобы восхититься красотой рубина, как и не нужно быть садовником, чтобы насладиться ароматом розы. Довольно банальный комплимент, похоже, пришёлся Алиссе по душе – лицо её озарила улыбка благодарная и чуть смущённая. Не может быть, чтобы королеве не говорили приятных слов, она должна тонуть в лести куда более искушённой и витиеватой, чем эта. А может, дело как раз в том, что муж её молчит? — К слову о розах, — перевела тему кузина. — Как тебе оранжереи лорда Старка? Не думала, что увижу на Севере, да ещё накануне зимы, цветы, а голубых роз нет и в Тироше. — Криган очень гордится ими, — усмехнулся Эймон, принимая правила игры. — Но нет ничего необычного в том, что розы даже зимой цветут на земле с горячими источниками. — Ну, а голубые? Настоящие сапфиры! — Просто их поливают подкрашенной водой. Это простенький трюк – отец развлекал нас так в детстве. Брал белую розу и ставил в склянку с синей водой, вот тебе и сапфир цветущий. С кустами это тоже работает. Только не говори Кригану, что я раскрыл его секрет – он обещал нам охоту в Волчьем лесу, а так может и не взять меня. — И будет прав. Всё-таки какую-то долю занудства ты от своего отца унаследовал. — Каюсь, моя королева, не велите казнить, — Эймон склонился в шутовском поклоне, пряча ухмылку. Рядом шумно вздохнула обеспокоившаяся Орбарис. Драконица попыталась обойти всадника, что убедиться, что с ним всё в порядке, и в результате встала между ним и замком. Раздался треск ломающегося дерева – помост не выдержал веса Орбарис, но принц не обратил на это внимания. — Дайте-ка подумать, принц, — в притворной задумчивости протянула Алисса. — Может, у вас найдётся что сказать в своё оправдание? — Ваша Милость уже слышали сегодня эти слова – все дети похожи на своих родителей. — Да-да, а потом было про руки и крылья. — Гораздо важнее, что головы у всех свои собственные, а не родительские. Я бы свою терять не хотел, тем более что она ещё может послужить Вашей Милости. — Ну, что ж, раз так, то придётся вас помиловать. Носите себе на здоровье, но помните, что сами пообещали мне это! С этими словами кузина протянула Эймону руку и тот, продолжая разыгрывать необъявленный спектакль, поспешно прижал её к губам. Ладонь, согретая перчаткой, была горячей и мягкой, словно Алисса ни разу не бралась за поводья или рукояти драконьего седла. Впрочем, Пекло его знает, какие мази ей готовили служанки, принц никогда этим не интересовался; может, у тирошийцев есть что-то особенное? Алисса не спешила отнимать руку, а Эймон не спешил её отпускать. Почему-то принцу подумалось, что это до странного похоже на клятву верности, но глупая мысль пропала, едва появившись. Наконец, он распрямился и встретился взглядом с кузиной – задержка от неё не укрылась, но и недовольной она не выглядела. — Нам следовало стать лицедеями, — улыбнулся Эймон. — Такой спектакль – и ни единого зрителя, а ведь всё в лучших традициях этих рыцарских романов. — Я не слишком хороша в этом искусстве, — пожала плечами королева. — Да и ты, милый кузен, для Флориана Дурака слишком учёный зануда. — Да и ты далеко не Джонквиль, — принц выдержал небольшую паузу, достаточную для того, чтобы на лице Алиссы отразилось возмущение, но не дал ему вырваться: — Ей до тебя далеко. — Да как ты только посмел! — расхохоталась она, стукнув его по плечу кулачком. — Впрочем, актёр из тебя и правда неплохой. — Отец учил нас валирийской литературе сам, а он строгий учитель. Видимо, что-то от искусства древних у меня в голове всё-таки осталось. — Так и быть, если соберу при дворе труппу – отдам тебе главную роль. — Успехом у зрителей я определённо буду пользоваться, — ухмыльнулся Эймон и кивнул в сторону дракониц. Орбарис и Красная Плясунья внимательно разглядывали своих всадников, изогнув шеи, и не думали их прерывать. Алисса посмотрела вверх и сказала: — Они просто уже застоялись. Раз уж тебе не спится, не хочешь полетать? Или ты слишком пьян? — Северные морозы отрезвляют, а я давно не летал, — признался принц. Да, два дня для Таргариена – это давно! — Тем более ночью. — Тогда лезь в седло, мы вас ждать не будем! Кузина рассмеялась и поспешила к Красной Плясунье. Как настоящий рыцарь, Эймон дал ей небольшую фору, а потом последовал её примеру. Уже пристёгивая себя ремнями к седлу, он понял, что улыбается глупо и по-мальчишески счастливо.

***

Эймон приоткрыл дверь, и на узкую площадку лестницы для слуг упала полоса света. На освещении в Гостевом доме не экономили, по крайней мере, пока его постояльцами были Таргариены. Выждав несколько ударов сердца, принц выскользнул в коридор и бесшумно притворил за собой дверь: смазки для петлей тоже не жалели. Полы устилали толстые ковры с довольно замысловатым орнаментом: ветви разных деревьев ползли от углов вдоль краёв, переплетаясь и запутываясь. Голые и покрытые листвой разных цветов – они тянулись, обозначая дорогу, а по центру оставалось ровное серое полотно. Порой Эймон, глядя на него задумывался, не должно ли оно было быть белым изначально, а теперь всего лишь запылилось от времени, но каждый раз принц приходил к выводу, что это глупо. Старки – великий дом Севера, уж наверняка они были в состоянии держать должное количество прислуги, чтобы белое оставалось белым, и менять ковры во всём замке, когда они изнашивались. Красться, словно он вор или разбойник, казалось принцу странным, поэтому он не слишком таился – на этаже, отведённом королеве, по их уговору должны были остаться только она и её фрейлины. Слуг отпустили, а сир Уиллис охранял вход в покои на главной лестнице, предоставив женщин их женским тайнам. В их число с недавнего времени входил и Эймон. Просто поразительно, до чего его довело простое желание проведать драконицу после чужого свадебного пира. В ту ночь они с кузиной летали над Волчьим лесом едва ли не до самого рассвета, вспугивая сонных и недовольных птиц с насиженных веток, соревнуясь в скорости, высоте и лихости полёта. С Алиссой состязаться оказалось даже интереснее, чем с кузенами: Красная Плясунья была быстра и проворна, её всадница ловка в обращении с поводьями – сразу было видно, что обе взяли от своих отцов лучшее. Впрочем, Эймон с Орбарис не собирались сдаваться без боя: там, где младшей драконице не хватало опыта и силы, она брала настойчивостью и азартом. Хотя королева тогда и вышла из необъявленного турнира победительницей (позволить себе победить принц не мог), как она потом призналась со смехом, победа далась ей с трудом. Следующий день Эймон и Алисса не виделись друг с другом, отсыпаясь и отогреваясь, зато, когда спустя пару дней лорд Старк сумел оторваться от своей молодой жены и исполнить обещание гостям и вассалам, устроив масштабную охоту, кони принца и королевы то и дело сходились. Конечно, так получалось абсолютно случайно, как и случайно вышло так, что пока все загоняли вепря, их маленький отряд набрёл на берлогу успевшего уйти в спячку медведя, благодаря чему кузина и Хелейна обзавелись роскошными плащами из медвежьей шкуры, тяжёлыми и очень тёплыми. Ещё несколько дней ушла на нечаянные встречи, которые помогали устраивать фрейлины королевы. Разумеется, принц с королевой были у всех на виду, а разговоры их оставались почти невинными, но именно что «почти». Не трудно было понять, что тяготящаяся браком Алисса искала возможность не только поразвлечься в дали от мужа, но и отомстить ему за все многочисленные и показательные измены. Ситуация показалась Эймону довольно забавной, к тому же он был вынужден признать, что сам невольно увлёкся ею, заинтересованный горящим в ней огнём. Решение перейти черту ни к чему не обязывающего флирта пришло к нему само и показалось естественным. Уж лучше рога кузену наставит он, чем какой-нибудь слуга или рыцарь. Здесь, в Винтерфелле, это всё равно скрыть проще, чем в Красном замке, а даже если кто-то что-то всё-таки заподозрит, то и что с того? Дракон не обращает внимания на блеяние овец. В конце концов, королеву Рейнис тоже подозревали в изменах мужу из-за того, что она окружила себя менестрелями и лицедеями. Доходило даже до того, что находились сомневавшиеся в происхождении короля Эйниса, но эти беспочвенные шепотки не помешали ему сесть на Железный Трон отца. Ничего не случится, если проявить должную степень предосторожности, а от шепотков Эймона и Алиссу способны защитить драконы их семей. У тяжёлой двери в переднюю горницу королевы он замер и прислушался. Кто-то разговаривал, но ни слов, ни голосов не разобрать, а уж чем дальше от входа, тем безнадёжней будут усилия нечаянных свидетелей, если вдруг они появятся. Выдохнув, Эймон постучался, как ему было сказано: четыре коротких стука, пауза, ещё четыре стука, снова пауза и снова четыре стука. Разговор за стеной смолк, и несколько мгновений спустя дверь отворилась. — Принц Эймон, — улыбнулась заговорщически леди Лиза Ланни, — королева вас ждёт. Алисса говорила, что из всего двора может доверять лишь трём своим фрейлинам: двум, прибывшим с ней из Тироша, и дальней родственнице-пентошийке. Эймон бы предпочёл обойтись вовсе без свидетелей: в конце концов, с подвязками, шнуровкой платья и лентами на нижних рубахах он бы справился и сам, он не мальчик-неумёха, но кузина весьма обстоятельно объяснила, что дело отнюдь не только в одежде, и совсем без поверенных в их тайне не обойтись. Нужно было, чтобы кто-то позаботился о сбитых простынях, убедился в том, что на этаже не будет лишних глаз, а королевский гвардеец у дверей не получит даже шанса что-то услышать и заподозрит. Как оказалось, соблазнить томящуюся от одиночества королеву было не трудно, сложней было довести интрижку до закономерного итога. Леди Лиза проводила принца через уставленную креслами и стульями разной степени роскоши в горницу. В жарко натопленной комнате весело потрескивал огонь в камине, перед охранявшими его каменными волками раскинулась мохнатая медвежья шкура. Звериная морда слепо таращилась на языки пламени, скаля клыки, и принц впервые подумал, что хороший вкус впервые изменил Старкам и их слугам – трофей с чужой охоты смотрелся дёшево и слишком показушно, особенно после того, как медведя принц с королевой добыли сами, пусть и не без помощи местных охотников с псарями. На диване в своеобразном гнезде из подушек полулежала кузина в пёстром пентошийском халате, наброшенном поверх лёгкого красного платья. Любой другой гость, если бы его вообще допустили в эти покои, обнаружил бы, что королева готовится отойти ко сну, но хитрая, сладкая улыбка на блестящих, словно от вина, карминовых губах и озорной блеск в аметистовых глазах весьма красноречиво говорили Эймону о том, что в спальню Алисса хочет отправиться отнюдь не для сна. В кресле рядом с ней сидела с книгой в руках леди Кира Велгарис, на диване напротив леди Киллия Карларис баюкала, словно ребёнка, небольшую лютню. Как и леди Лиза, обе фрейлины напустили на себя вид заправских заговорщиц. Да уж, к государственным тайнам этих женщин явно привлекать не стоило. — Милый кузен, мы рады вам, — улыбнулась принцу Алисса. Эймон подошёл к самому дивану и, опустившись на колено, поцеловал протянутую ему руку. Похоже, ломать комедию вошло у них в привычку. Что ж, придётся соответствовать. — Я счастлив, что мой визит доставил удовольствие Вашей Милости. — Леди Кира сейчас читала мне стихи Гейлара Тирийского, «Сто пятьдесят четыре сонета о чувствах». На каком мы сейчас, Кира? — Семьдесят пятый, Ваша Милость. — Hegnīr ao iksā ynot hae havor ābraro issa, — Эймон тут же вспомнил первую строчку. — Очень нежные слова. — Приятно знать, что вы ценитель поэзии, кузен. — Это всё заслуга моего отца – как и все знания, которыми я обладаю. За исключением, очевидно, знания ратного дела. — Какое совпадение, — усмехнулась королева. — Мне любовь к Гейлару тоже привил родной отец. Он читал моей мачехе сонеты, когда она сидела со мной, маленькой. Я, конечно, не помню этого и уж тем более не понимала тогда смысла слов, но потом эти строки стали по-особенному отзываться в сердце. — К хорошему приучают с детства, — вставила свой грош леди Кира. — Верно. А вы, кузен, любите сонеты Гейлара? — Я боюсь разочаровать мою королеву… — Не бойтесь, королева сегодня добрая. — Гейлар хорош, он выдающийся мастер пера, но я предпочитаю ему песни Эймона Оринеона. — Не потому ли, что он ваш тёзка? — лукаво улыбнулась кузина, погрозив пальчиком, и принц перехватил его, снова прижав к губам. — Отнюдь. Мне кажется, что в его стихах больше любовного чувства, чем во всех сонетах Гейлара. — Весьма неожиданная точка зрения. — Обычно критиковать Гейлара не принято, — покачала головой леди Киллия, взяв подчёркнуто грустный аккорд. — Его авторитет непререкаем, — поддакнула из-за спины леди Лиза. — Я не посягаю на авторитет Гейлара, — возразил Эймон, — но он пишет о том, как страдает от любви и равнодушия своей возлюбленной на протяжении ста пятидесяти четырёх сонетов. Мало того, что его жалобы к концу начинают повторяться, так они ещё и столь выспренны, что кажутся почти вымученными. — А что же Оринеон? — спросила Алисса. — Я читала кое-что у него, но мне показалось, что его песни слишком… — Трагичны? Вероятно, так и есть, но в этом-то и причина, по которой они мне нравятся. Если Гейлар только притворяется, что страдает от любовных мук, то Оринеон пережил их и облёк в слова. Ему веришь. — Может быть, кузен, вы прочтёте нам что-нибудь из его стихов, чтобы убедить нас? Эймон с деланным смущением опустил взгляд. — Ваша Милость, я лишён таланта декламатора, этот навык отца мне не достался. — Ложь, причём наглая ложь, — безапелляционно заявила Алисса. — Из нас всех вы лучший актёр, я уже вам это говорила. — Всего лишь неплохой… И это слова Вашей Милости. — А ещё порой вы зануда, как сейчас, и это тоже мои слова. Но раз вы стесняетесь… — Возможно, принц Эймон стесняется только нас? — многозначительно обронила леди Кира. — Возможно… — протянула королева. Видимо, это было условным знаком, потому что после этого, все три фрейлины с поклонами удалились, плотно прикрыв за собой дверь. Эймон хотел было поиронизировать над тем, что новобранцы Королевской гвардии начали свой дозор, но его опередила Алисса. Свесившись с дивана, она заправила ему за ухо выбившуюся прядь волос и спросила: — Отчего ты не отпускаешь волосы? Тебе бы пошла коса, как у дяди Эйгона. — То, что подходит мейстеру, не слишком подходит для рыцаря, — хмыкнул принц, прижимаясь щекой к мягкой ладони. От кожи пряно пахло пентошийскими благовониями и чуть-чуть остро отдавало драконом. — Косы не спрячешь под шлем, а если выпростать их из-под него, то легко остаться не только без них, но и без головы. — Моего отца это не слишком волнует. — В отличие от моего, дядя Деймон всё же порой их обрезает. Мать как-то шутила, что, если срезать с головы отца его косу, он возьмёт её и тут же на ней повесится, не перенеся расставания с ней. Чушь, конечно, но они тогда были в ссоре… — Ладно, убедил. Ты не устал стоять на коленях? Я вроде бы тебя не наказывала. — Но и встать Ваша Милость мне не разрешала, — напомнил Эймон, возвращаясь к шутливо-верноподанному тону. — К тому же, я ещё не исполнил вашего приказа и не прочёл ничего из Оринеона. — Тогда почему же вы молчите, кузен? Принц улыбнулся и жестом фокусника извлёк из широкого рукава камзола припрятанную там белую розу. Стебель пришлось несколько раз обрезать, а шипы и большую часть листьев оборвать, чтобы цветок уместился в складке, а потом держать руку повисшей плетью, чтобы не слишком помять бутон, но, судя по удивлённым глазам Алиссы, все трудности стоили того, и сюрприз удался. — Rēkor tubī timpys issa, — проникновенно произнёс Эймон, — Hae nyke qūvir, hae nyke ozdārlinon, se lo pōnta daor timpys issa, sōna timpys sētetas. Se sōna gīhot toliot māzis. — Вы обокрали лорда Кригана, — сурово сказала кузина. — Мне пришлось, — покаянно признался принц. — Я не привык приходить с пустыми руками, а роза зимой на Севере, к тому же полученная таким разбойничьим способом показалась мне достойным подарком. — Мы же сегодня были в теплицах – там ни оставалось ни единого цветка, всё ушло на украшения к торжеству. — Пришлось полазать, но я отыскал последний куст с последним бутоном. Как видите, они белые, а не синие или фиолетовые. Видимо, их забыли полить подкрашенной водой. Надеюсь, Ваша Милость примет эту жалкую розу в счёт обещания будущих букетов? Алисса взяла цветок из его рук и поднесла к носу. — Одна эта роза стоит больше, чем все розы из богорощи Красного замка, — задумчиво сказала она. — Там их срезать приказываю я, когда мне хочется, и порой отец, когда находит время выйти из зала Малого совета. — Мой кузен не дарит цветов? Неужели он не знает о таких простых вещах? — Может и знает, но ничем этого знания не демонстрирует. Не будем о нём сегодня. — Если бы я знал, то исхитрился бы бросить к ногам Вашей Милости целую охапку роз, даже если бы пришлось угрожать Кригану. — Я тронута твоей решимостью, милый кузен, но это было бы излишне, — улыбнулась Алисса, отбросив шутовство и актёрское лицедейство. — Во-первых, Криган бы ни за что не позволил тебе обокрасть его ненаглядную Эймму. Мне кажется, если завтра она возжелает себе сетку для волос из звёзд и лунных камней, наш лорд Старк наизнанку вывернется, но исполнит её блажь. — Пожалуй, — покладисто кивнул Эймон. — Во-вторых, как бы, по-твоему, я объяснила всем, откуда у меня целая охапка цветов? Мне прислал их неизвестный рыцарь? Об этом бы тут же узнали Зелёные и ничего хорошего ждать по возвращению в Королевскую Гавань не пришлось бы. Мой король-муж приказал сделать мне такой подарок? Помилуй, это даже не смешно – все бы поняли, что это ложь ещё быстрее, чем с неизвестным рыцарем. — Ты сама сказала, что мы не будем говорить о нём сегодня, — напомнил принц. — Зануда, — фыркнула она и стукнула его розой по голове. — Но ты прав. А ещё ты допустил ошибку. — В самом деле? — Я знаю «Iosrūlirionon vāedri»Оринеона. Ты начал со второй строфы, а не с начала, и даже там пропустил пару строк. Похоже, твои знания не так безупречны, как ты бахвалишься. Эймон улыбнулся и перебрался с ковра на диван к потеснившейся королеве, нависнув над ней. Рукой он пробрался под дразняще распахнутый пентошийский халат, огладил округлые бёдра, поднялся от них к спине. Лишнего белья под тонким атласным платьем не оказалось, а шнуровка сзади оказалась завязана на самые слабые узлы. Готова ко всему, ну конечно же. Алисса не выдержала и подалась вперёд, жадно впившись в его губы своими. Прежде, чем разум уступил место колотящемуся сердцу, Эймон успел отметить, что вкуса вина на них всё же нет. Когда воздуха в лёгких уже стало не хватать, они вынужденно и с сожалением отстранились. — Может быть, я намеренно ошибся, чтобы меня поправили? — негромко спросил принц. — О, ну раз так, то придётся освежать тебе память… Впрочем, о поэзии в тот вечер они больше не говорили.