Новогодняя мозаика

      Дазай Осаму с размаха упал на колени перед невзрачным серым могильным камнем. Он редко позволял себе подобные искренние проявления чувств — все же не зря его до сих пор считали одним из самых опасных мафиози за всю историю Портовой мафии. Но в Новогоднюю ночь броня из самодостаточности, хитрости, изворотливости и блестящего интеллекта давала трещины, и молодой человек приходил в давно изученное наизусть место, в котором его мятущаяся душа могла хоть ненадолго обрести нечто похожее на раскаянье.       Дорожка была привычная, можно сказать, проторенная, и в праздничную ночь, после небольшого, почти семейного банкета в ВДА, ноги сами понесли Дазая сначала в элитный алкомаркет, чтобы докупить еще пару бутылок качественного виски в компанию к той, что приятно оттягивала ему правую руку, а потом и на кладбище, к могиле старого друга-почти брата. На душе у Осаму было как никогда муторно и гадко, он от всей души не любил Новый год и потому, что тайком завидовал всем тем, кто мог отменить его в кругу семьи, и потому, что этот праздник очень любил Ода, и праздновать без него казалось глупым, кощунственным и ненужным.       Могильный камень был присыпан тонким слоем свежевыпавшего снега и оказался ледяным на ощупь. Дазай плотнее закутался в свое тонкое желтое пальто, которое ничуть не защищало от колкого и холодного ветра; положил обе ладони на скромное, ничем не примечательное надгробие со знакомым до последней черты, все еще отчаянно дорогим сердцу и душе именем. Ему хотелось выть по волчьи, чтобы высвободить наконец тоску и всепоглощающе-жадную, неизбывную пустоту, днем и ночью заживо жрущую его изнутри. Но голос, как назло, полностью пропал, и Дазай только и смог, что жалко прохрипеть слова извинений за беспокойство да снова опрокинуть в себя несколько глотков обжигающего гортань дорогого, коллекционного виски, от которого он теперь практически не пьянел.       — Почему ты ушел?.. — прошептал Осаму глухо и обиженно, остро ощущая себя брошенным на улице ребенком, у которого больше никого не осталось. Он снова протянул руку к камню, приложил раскрытую ладонь к имени старого друга, единственного, кому можно было без страха доверить спину. Про Чую, наверняка развлекающегося сейчас в обществе Анэ-сан или самого Мори, он думать совершенно не хотел, но в голову при одном только упоминании имени влетел ураган ярких образов-воспоминаний.       Вот он впервые останавливают Чую после применения Порчи, вот Рыжик злобно орет на него и грозится сломать ему ноги, а вот Дазай, перед тем как окончательно уйти из Портовой мафии, накрывает Чую, смертельно уставшего на сложном задании, своим плащом, срезая на память прядь его вьющихся удивительно мягких рыжих волос.       Запах Чуи, его нагловатый и дерзкий голос, осторожные, но уверенные касания, когда рыжий мафиози перебинтовывал Дазаю поврежденную руку после операции, отборная портовая ругань, сыпящаяся с тонких, капризных губ по поводу и без, пронзительный, встревоженный взгляд светлых глаз, который Чуя бросил на Дазая после победы над Крысами… Все эти маленькие фрагменты как разбившаяся мозаика резали душу Дазая острыми гранями, не давая ему и шанса на блаженное забвение.       — Ты бы видел его, Ода — он стал таким красивым, таким хищным, таким… совершенным. Надеюсь, ему повезет, и он сможет найти кого-то, кто о нем позаботится, раз я не смог, — голос все никак не возвращался, выдавая вместо обычного баритона хрип пополам с простуженным сипением, однако Дазай не сдавался, изливая душу могиле друга и истово надеясь, что Ода все-таки его каким-то образом слышит. — Но знаешь, поделом мне: нечего было уходить из мафии и предавать его. Но я бы иначе не выдержал. Если бы не обещание тебе, Ода, мы бы уже сто раз встретились. А так все не судьба. Режу вены — а на руках твоя тяжесть. Прыгаю с моста — а в ушах твой голос. Пью таблетки, чтобы наконец не проснуться — а перед глазами твои глаза и кровь на моих руках. Я убивал так много, что не смогу и сосчитать, я знаю человеческое тело как свои пять пальцев, но я и представить себе не мог, что крови в тебе может быть столько. А знаешь, Одасаку, я бы очень хотел… чтобы быстро и не больно… только если я умру, Чу ведь тоже не вытянет. Ты и он, он и ты. Знаешь, как тяжело? Я даже напиться толком не могу, все как в прорву падает! — Дазай сделал еще несколько судорожных, резких глотков и вылил часть виски на могильный камень.       На дереве над ним сидели некрупный трехцветный кот и маленький черно-белый котенок, оба, казалось, внимательно слушали его полупьяные лихорадочные бредни, но Дазаю было плевать на этих нечаянных свидетелей, непролитые, запертые глубоко внутри слезы жгли грудь и глаза, а холод в душе забивал уютное алкогольное тепло от виски.       — Зачем ты меня об этом попросил, Ода? Зачем? Я всего лишь глупый мальчик, который все никак не научится жить для себя. Почему ты, глупый старший брат, меня так и не научил?! Почему?!       — Ебучий придурок, ты затрахал уже самоубиваться! — от подножия пригорка, на котором располагалась могила Одасаку, раздалось привычное громкое ворчание, и по протоптанной Дазаем дорожке быстро поднялась невысокая изящная фигурка в длинном черном плаще и с черной же шляпой на рыжих кудряшках.       — Чу? Ты чего тут делаешь? — на несколько мгновений Дазай растерялся, не понимая, что могло привести носителя Арахабаки в столь уединенное и мрачное место в канун семейного праздника.       Накахара молча приблизился к нему, окинул могилу Одасаку цепким взглядом, подмечая струшенный Дазаем свежий снег и общую ухоженность этого крохотного участка.       — Потому что банкет закончился и мне стало скучно, — наконец ответил он, наклоняясь к пакету и ловко открывая вторую бутылку виски.       — Я тебе не клоун, Чу, — с необыкновенным для себя ожесточением возразил Дазай, как никогда желающий, чтобы его оставили в покое наедине с болью и тоской. Но Чуя, сделав несколько некрупных глотков, успокаиваться не желал, подходя еще ближе и становясь прямиком над могилой и все еще коленопреклоненным Осаму.       — Да-да, я помню, Скумбрия. Я тоже не был клоуном, и слугой твоим не был, а ты все равно повел меня с собой так, будто я ебанная игрушка, которой можно поиграть и выбросить, как надоест. Зато к нему бегаешь, как по часам. И правда: куда уж мне соревноваться с идеальным покойником.       — Закрой пасть, Слизняк, и не смей плевать в сторону Оды, — рявкнул разъяренный Дазай, поднимаясь на ноги и нависая над мафиози, благо более чем двадцатисантиметровая разница в росте легко ему это позволяла.       — А то что, убьешь? — Чуя язвительно улыбнулся и слегка приподнял брови, подначивая, снова отпил из «своей» бутылки, демонстративно не замечая ярость, исказившую черты лица Осаму. — Давай, Скубрия. Вперед. Мы же оба знаем, насколько ты у нас беспринципный, — Накахара практически выплевывал слова, и Дазай не выдержал, грубо хватая его за отвороты плаща и притягивая к себе, чтобы съездить кулаком по слишком красивому лицу.       Но что-то в тактильных ощущениях показалось ему странно знакомым, и он бесцеремонно отогнул ворот плаща, рассматривая его подробнее в тусклом свете фонаря. Осознание того, какой он отбитый дурак, пришло к нему мгновенно, едва он узнал старый шов чуть ниже воротника, который сделал лично, когда шальная пуля прошла по касательной и распорола темно-коричневую, почти черную ткань, оставив заодно на его теле тонкий шрам. Чуя всего лишь перекрасил этот старый плащ, обновил подкладку, пришил новые пуговицы и сделал карманы. Но плащ был тот же самый, и Дазай едва не заорал от бешенства и злости на самого себя.       — Что, сказать нечего? Правда глаза колет? — Накахара принял его безмолвие на свой счет и продолжил изгаляться, с каждой секундой улыбаясь все более шало, зло и потерянно. — Я ненавижу тебя, слышишь? Я бы давно уже сдох и тебя с собой забрал, но я обещал Мори-сану, я должен служить мафии. И я буду, даже если ради этого мне придется терпеть твое петушиное общество до скончания веков.       — Ненавидь. Презирай. Унижай, сколько хочешь. Только ты сейчас стоишь в моем плаще, Чуя, — сладко улыбнулся Дазай в ответ, борясь с желанием наклониться и поцеловать мафиози, раскрасневшегося от ярости и крепкого алкоголя.       Чуя размахнулся и отвесил ему шикарную, звонкую пощечину, такую, что у Дазая мигом вспыхнула болью и обиженно загудела правая щека.       — Ублюдок. Подавись ты этим плащом! И чувствами моими подавись, сдохнешь, и я о тебе даже думать не стану, — голос Чуи был тихим, уверенным и от того страшным. Дазая почти пробрало. Почти, потому что он не сумел удержать в узде свой полупьяный мозг, и на язык само прыгнуло колкое:       — А о ком будешь, сладкий? Что, уже появился кто-то, перед кем ты свои стройные ножки раздвигаешь? Я-то помню, какая шикарная у тебя растяжка…       Владелец Порчи почти успел отвесить ему симметричную пощечину, как на Дазая сверху спикировал разъяренно шипящий кот, больно впиваясь когтями в волосы и полосуя плечи сквозь пальто.       — Дазай, какого хуя?! — Чуя растерялся, непонимающе глядя на то, как Осаму с тихим матом вертится на месте, пытаясь справиться со взбесившимся животным.       Но, прежде чем мафиози опомнился и применил свою опасную и мощную способность, кот соскочил со знатно потрепанного атакой Дазая, напоследок сорвав брошь с его шеи, отбежал на приличное расстояние и громко обшипел двух молодых мужчин.       — Какого… Дазай! — Чуя подскочил к нему, сверкая встревоженными голубыми глазищами в пол-лица. Дазай отнял расцарапанную руку от не менее расцарапанной щеки и бессмысленным взглядом уставился на кровь, густо покрывающую его пальцы. — Я эту тварь сейчас!..       — Не надо. Кажется, я узнал этого кота. Это сенсей Мори-сана и Фукудзавы-сана, еще прилетит тебе от них, — Дазай вовремя поймал Чую за запястье, упреждая от резких движений в сторону возможного опасного противника, и прикосновение к обнаженной коже обожгло обоих похлеще огня.       Чуя опустил взгляд вниз и вырвал руку, почти сразу же присаживаясь на корточки, чтобы подобрать упавшее в грязь украшение. Дазай достал из кармана плаща чудом забытый там чистый платок и попытался приложить к лицу, но напоролся на потерянный, ошарашенный взгляд другого эспера снизу вверх и замер, не смея двинуться — брошь в руках Накахары, являющаяся на самом деле крохотной закрывающейся шкатулочкой, была открыта, и на узкой, маленькой ладони Чуи лежал срезанный несколько лет назад рыжий локон, заботливо перевязанный ниткой, чтобы не распался.       Чуя, пожалуй, впервые за время их знакомства, по-настоящему растерялся, жадно глотая приоткрытым ртом холодный воздух. Локон слишком сильно выделялся на фоне его кожи, особенно светлой и нежной, как и у многих рыжих людей. Дазай на всякий случай как можно более незаметно махнул коту и котенку рукой, прося удалиться на безопасное расстояние — зная взрывной и резкий характер Накахары, ожидать можно было чего угодно: от внезапной истерики до мощного взрыва, способного смести все окрестные памятники в радиусе двадцати метров.       Кот в ответ независимо дернул трехцветным гладкошерстным хвостом и уселся неподалеку, но так, чтобы своим телом прикрыть младшего товарища, спешно подкатившегося к нему под бок.       — Чу, прости. Я дурак. Наговорил тебе много лишнего. Я не хотел, — первым повинился Дазай, с осторожностью протягивая к Накахаре руку, все еще кровоточащую от нескольких глубоких царапин.       Чуя опустил взгляд на протянутую ладонь, затем покопался свободной рукой в кармане, достал оттуда еще один платок и, осторожно отложив локон и раскрытую брошь на могильный камень Оды, начал перебинтовывать располосованную ладонь бывшего товарища. Дазай в полном молчании позволил ему это сделать, давая бывшему напарнику время на то, чтобы собраться с мыслями.       — Ты тоже прости. И за него, и вообще. И плащ я тебе верну, если хочешь, только пошли отсюда, нужно обработать, вдруг он заразный, еще помрешь, — наконец Чуя поднялся на ноги, выпалил все это скороговоркой, взял Осаму за рукав плаща, чтобы не причинить боли случайным касанием, спрятал во внутренний карман плаща украшение и прядь, и потянул Дазая к выходу, демонстративно не замечая странного кота.       — Чу, он мне теперь маленький. И тебе он больше идет. Ты маленький и плащ маленький, вы идеально друг другу подходите, — облегченно рассмеялся Дазай, понимая, что буря, кажется, обошла стороной. Молодой мужчина послушно выпрямился, оставляя свою бутылку возле могилы Одасаку, но забирая пакет и ту бутылку, из которой пил Чуя.       — Ты кого маленьким назвал, швабра лохматая?! — взвыл Чуя белугой, но Дазай уже не слушал его, наклоняясь и подхватывая свою слегка истеричную принцессу под спину и колени. Чуя взвыл еще хлеще, ничуть не стесняясь использовать обсценную лексику: — Ебаный ты нахуй, Дазай, немедленно поставь меня на землю!       — Пойдем домой, Рыжик, — миролюбиво предложил Осаму, с удовольствием ощущая на руках уютную тяжесть тренированного и сильного тела.       Чуя насупился, но затих, впервые за время их давней размолвки позволяя себя нести. Он был миниатюрным и тонким, хоть и жилистым, и Дазай на ходу задумался о том, чтобы зайти по дороге в круглосуточный и купить что-нибудь вкусное к ужину. И вино. Много вина.       — Пойдем. Только не в вашу ужасную общагу, давай лучше ко мне, — пробурчал Накахара недовольно, и все-таки попытался вырваться, но как-то вяло и неохотно.       — Пустишь к себе? Меня? Это что, сон? — улыбнулся Дазай, подкидывая Чую на руках, чтобы перехватить поудобнее.       — Правда. Завтра сниму новую квартиру, чтоб не надоедал, — еще противнее заворчал тот, независимо скрестив руки поверх портупеи.       — Какой же ты у меня злой, — фыркнул в ответ Дазай, в последний раз оглядываясь на могилу, чтобы пожелать Одасаку, где бы там ни была его душа, удачного и счастливого праздника.       — Скумбрия? — раздался осторожный голос Чуи, когда мужчины спустились с пригорка, и бывший мафиози зашагал по пустынной главной аллее, еле расчищенной от небольшого слоя грязного снега.       — М? — Осаму вынырнул из своих грез, в которых он кормил с рук сыром сидящего у него на коленях Чую, и скосил взгляд на слегка смутившегося портового пса.       — Тебе больно? — Накахара, немного осмелев, напоказ обвил шею напарника рукой, укрепляя собственное положение.       — Ни капли, Чу. Это ерунда, правда. И я за дело получил, так что не жалко. Лучше скажи, куда идти.       — Давай такси вызовем, я-то сюда с помощью способности добирался, туда-сюда минут десять, а если пешком пойдем, все сорок займет.       — М, хорошо, ты не замерз? — Осаму перехватил Чую одной рукой, второй же залез в карман пальто и быстро набрал номер такси. Чуя, прошипев себе под нос тихое «позер!» все-таки назвал в трубку свой адрес, и Дазай уютно прислонился спиной к кладбищенской ограде, чтобы скоротать обещанные десять минут ожидания.       Молодой мужчина попытался представить себе квартиру Чуи, фантазируя то о минималистичном дизайне в стиле хай-тэк, то о заставленном вином погребе со скромным ложем где-нибудь в уголке. Все эти годы вынужденной размолвки он предпочитал обходить упоминания Чуи стороной, по максимуму избегать любой личной информации о нем, чтобы не бередить душу старыми, так и не зажившими до конца ранами. Ему было хорошо и спокойно в обществе Накахары — можно было не скрываясь и не боясь обидеть поддразнить, повеселиться и подколоть, к тому же он до сих пор не боялся доверить Чуе спину в бою, а это уже говорило о крайней степени близости со стороны вечно застегнутого на все пуговицы Дазая. Но жизнь рыжего была слишком тесна связана с мафией, и обещание Оде, да и собственные зачатки совести, победили. Дазай отдавал себе отчет в том, что в мафии есть место либо для него, либо для Мори, и что конкуренции старший не потерпит. Открыто конфликтовать и мутить воду он не хотел, власть ему была совершенно ни к чему, да и Мори он искренне уважал. Так что Осаму просто запихнул свою гордость поглубже, отдал Чуе плащ и ушел, надеясь лишь на то, что рыжий мафиози сможет и без него найти свой собственный путь. И Чуя нашел. Стал еще наглее, хитрее, умнее, лучше. Только тоска в глазах стояла та же самая, что и в их «счастливые» пятнадцать, как, впрочем, и неизбывный голод по простому человеческому теплу, уже давно общий для них двоих.       — Тебе удобно так? — из размышлений его вырвал голос Накахары, полный подозрительного нетерпения. Дазай послушно вынырнул из грез и наконец перехватил мафиози как положено, двумя руками.       — Извини, задумался. Купим закусок?       — Можно, но есть идея получше. Не скажу, пусть будет сюрприз.       Дазай ласково фыркнул, полной грудью вдыхая запах алкоголя, мандаринов и солнца, исходящий от спокойно расположившегося на его руках Чуи. Осаму мог врать кому угодно — хоть правительству, хоть мафии, хоть Мори, хоть Фукудзаве, но себе соврать не получалось — общество Чуи было нужно ему, как воздух. Он ужасно, невыносимо, безумно скучал по этому голосу, запаху, по настороженному взгляду и вальяжным манерам. По всему тому, что делало грозного и властного носителя Арахабаки тем самым Накахарой Чуей, которого Дазай был готов в прямом и переносном смысле носить на руках. Его взрывным и лукавым Рыжиком, сладко засыпающим на плече Осаму после тяжелого трудового дня, полного чужих смертей и рек крови, обильно текущих по улицам Йокогамы. Тем самым озлобленным, но ранимым и нежным внутри ребенком, которого Дазаю, несмотря на всю подавляющую и разрушительную силу Чуи, хотелось задвинуть за спину и никогда оттуда не выпускать.       Громко просигналило такси, и детектив выпрямился, отлипая от ограды. Усталый Чуя на его руках пригрелся и задремал, и Осаму не стал его будить, послав в сторону вышедшего их встречать водителя предупреждающий взгляд из разряда особо опасных.       Аккуратно пристроив свою драгоценную ношу на заднем сидении, Дазай обошел машину и сел рядом, удобно располагая буйную головушку рыжего на своем плече. Чуя сонно заворочался, но не проснулся, а затем и вовсе придвинулся к Дазаю поближе и уткнулся носом ему в шею, еле слышно сопя и обжигая кожу под бинтами собственным дыханием. Искренне улыбнувшись, Осаму оставил на лбу бывшего напарника мягкий поцелуй, пристегнул и себя, и его, и знаком приказал водителю трогаться.       Попросив остановить у круглосуточного магазина, находящегося ровно за два дома от многоэтажки Чуи, Дазай осторожно растолкал Накахару и расплатился с таксистом. Мужчина хоть и глядел на них странным взглядом в зеркало заднего вида практически всю дорогу, деньги взял и послушно подождал, пока все еще слегка сонный Чуя с тихим ворчанием вылезет на уличный холод.       — Ты иди в магазин, купи сыра, фруктов каких-нибудь и риса, у меня закончился, а я скоро к тебе присоединюсь, — Чуя зябко поежился от сильного порыва холодного ветра и придержал рукой шляпу, не давая ей слететь на грязный тротуар. Мафиози почему-то выглядел смущенным, но Дазай не стал анализировать и сопоставлять факты, впервые за последние годы просто пустив все на самотек.       Ответственно купив все, о чем его попросил Накахара, и добавив от себя свежего мяса, сладостей и несколько пачек хорошего чая, Дазай расплатился собственной картой, не жалея о потраченных на дорогие продукты деньгах, подхватил два тяжелых пакета и с улыбкой пожелал кассиру счастливого Нового года. Милая девушка лет двадцати пяти покраснела и прощебетала ответное пожелание, провожая Осаму заинтересованным взглядом, но Дазай так и не обернулся, торопясь на встречу со своим маленьким шумным Рыжиком.       Чуя встретил его со стороны своего дома, спустя несколько десятков размеренных шагов Осаму. Дазай мимоходом подумал, что бывший напарник решил просто немного прибрать перед приходом нежданных гостей, а потому не стал задавать лишних вопросов и легко позволил мафиози перехватить один из забитых до отказа пакетов.       — Мы столько не съедим, — взвесив купленное в руке, уверенно сказал Чуя, настороженно хмуря тонкие брови.       — На завтрак останется, — с улыбкой отозвался Дазай, за что получил маленьким кулаком в плечо.       — А ты и на завтрак планируешь остаться, вобла сушеная? — фыркнул Накахара, но Дазай знал его в достаточной мере, чтобы ясно видеть, что парень совсем на него не злиться, более того, не против его компании и на утро.       — Если позволишь.       — Как будто тебя когда-то останавливало мое мнение, — пробурчал Чуя себе под нос, но почти сразу умолк, ведь это было неправдой: Дазай хоть и был наглухо отбитым интриганом и подлецом, всегда в критических ситуациях прислушивался к мнению напарника, и, если Накахара накладывал жесткое вето, Осаму без слов подчинялся.       Они молча дошли до пятиэтажки мафиози, поднялись по узкой лестнице на третий этаж и вошли в квартиру, пахнущую так же, как и ее хозяин — мандаринами, солнцем и немного пылью.       Чуя нажал на выключатель, и старенькая желтая лампочка осветила его скромное жилище, оказавшееся совершенно не таким, каким его себе представлял Осаму. Начать хотя бы с того, что квартирка была крошечной: небольшая прихожая выходила на кухню, слева располагалась достаточно просторная для таких скромных апартаментов ванная, справа была дверь, ведущая в спальню. Никаких ковров, только голое деревянное лакированное покрытие не первой свежести. Старые, выцветшие персиковые обои с геометрическим узором и отсутствие плафонов у ламп сразу же бросались в глаза, но в целом помещение выглядело жилым и не лишенным своеобразного уюта.       Чуя разулся, вдвинул ноги в пушистые тапочки с черными помпонами и бросил перед Осаму гостевые белые картонные тапки, явно стыренные из какого-то отеля, если судить по сложному логотипу, нарисованному на стельке. Стянул пальто и шляпу, повесил их на низкую вешалку с отломанным зубцом. Перехватил пакеты и потащил на кухню, в то время как Осаму медленно дошел до ванной, продвигаясь осторожно, как кот на чужой территории.       — Помой руки и обработай царапины, бинты, перекись и пластырь в аптечке над раковиной, — бросил парень, не глядя на Дазая.       Ванная комната была чистой и обжитой: на металлической полке над просторной деревянной ванной теснилась россыпь баночек и скляночек с яркими этикетками. Стиральная машинка была приоткрыта и наполовину заполнена скомканной одеждой, с нее свисало свежее полотенце темно-синего цвета, в стаканчике над раковиной уныло торчали единственная растрепанная зубная щетка и почти законченный тюбик с мятной зубной пастой.       Осаму подошел поближе к раковине и протянул руки, намереваясь достать мыло и открыть воду, но его внимание привлек ярко-синий предмет, почти сливающийся по цвету с полотенцем. Выполненный из силикона в известной знатокам фаллической форме, достаточно крупный — всего на пару сантиметров меньше, чем член Дазая — с тремя кнопками и обтекаемым корпусом.       Дазай с трудом подавил нервный смех. Желание подколоть Чую стало практически невыносимым, хотя где-то на задворках сознания слабо билась счастливая мысль о том, что раз у рыжего есть подобные игрушки, парой он так и не обзавелся.       Тщательно вымыв руки и быстро, профессионально обработав царапины на лице и руках, детектив все же поддался искушению, осторожно взял орудие удовольствия за твердую ручку и, пакостно улыбаясь, вышел на кухню, предварительно спрятав вибратор за спиной.       — Помоги разобрать, — кивнув на пакет с алкоголем и фруктами, попросил Чуя, стоя у маленького разделочного стола и криво нарезая сыр.       — Интересные у тебя штуки в ванной лежат, часто пользуешься? — вместо ответа промурлыкал Дазай, демонстрируя закаменевшему мафиози свою находку.       Чуя медленно повернул к нему голову, его глаза испуганно расширились, но быстро скрылись за темно-рыжими густыми ресницами. Парень побледнел так, что едва видимые в обычном состоянии веснушки проступили на скулах и носу слишком четко и ясно. Дазай успел слегка испугаться и пожалеть о своем решении подразнить друга, когда Накахара отмер, вскинул на него нечитаемый взгляд и уверенно выдал, ни разу при этом не покраснев:       — Ну, ты же меня не трахаешь, что мне еще остается делать.       Дазаю словно зарядили кулаком под дых. Молодой человек окинул бывшего напарника физически ощутимым взглядом, замечая легкую небрежность в обычно аккуратной одежде и общий опасно-уверенный настрой. Последней каплей стала верхняя часть портупеи в виде кожаного чокера с ремешком, натянувшаяся под кадыком особенно сильно, когда мафиози судорожно сглотнул.       Осаму сорвался с тормозов, двумя текучими шагами подлетая к Чуе и впиваясь в его губы настойчивым поцелуем. Руки Накахары вскинулись было, чтобы обнять, но носитель Арахабаки вовремя вспомнил, что они все еще испачканы сыром. С трудом оттолкнув от себя Дазая, с каждым мигом становящегося все более жадным и требовательным, Чуя повернулся к крану, быстро вымыл жирные руки, наскоро протер их какой-то тряпкой и сам запрыгнул на детектива, крепко обхватывая его руками за шею, а ногами — за бедра.       Осаму машинально подхватил его под ягодицами, помогая удержаться. Чуя заглянул ему в глаза дикими небесными безднами и сам потянулся к губам, целуя напористо и сладко. Дазай жадно и охотно ответил, тут же перенося одну руку на голову партнера и зарываясь пальцами в любимые рыжие волосы. Мягкость прядей под рукой, тяжесть Накахары в руках, он сам, жмущийся к нему, целующий с таким отчаяньем и голодом, словно Дазай был куском хлеба посреди бесплодной пустыни, окончательно выбили у Осаму все имеющиеся предохранители.       Бывший пес Портовой мафии усадил нынешнего пса Портовой мафии на обеденный стол, к счастью, пустой, и слегка отстранился, чтобы начать порывистыми, грубыми движениями стягивать с парня все слои его привычных одежек. Чуя не отставал, при этом умудряясь совершенно по-блядски облизывать розовые, пахнущие вином и мандаринами губы, щурить лукавые светлые глаза и точно так же нетерпеливо расстегивать рубашку Осаму.       — Малыш, у тебя есть смазка? — пробормотал Дазай ему в висок, пытаясь одновременно стянуть с себя узкую неудобную одежду и не выпустить Чую из рук.       — О резинках даже не спросишь? — усмехнулся Накахара подначивающе, путаясь в брючном ремне Осаму.       — Во-первых, я тебе доверяю, а во-вторых, если есть смазка, то скорее всего, будут и резинки.       — В кармане плаща, — Дазай поймал довольную и лукавую полуулыбку Чуи губами с недовольным стоном отстранился, чтобы на первой космической притащить из коридора баночку со смазкой и большую пачку презервативов.       — А ты, я смотрю, заранее рассчитывал на секс, — приятно удивился детектив, откладывая свою ношу на стол и снова принимаясь за одежду бывшего напарника.       — Конечно, рассчитывал. Стал бы я иначе оббегать все ближайшие аптеки, ища открытую, пока ты покупал нам ужин, — прошипел Чуя, задыхаясь и царапая обнаженную спину Осаму короткими ногтями.       Дазай глухо охнул и снова наклонился для поцелуя, пытаясь вместе с этим стянуть с Чуи его облегающие брюки.       — Ненавижу твои одежки. Как вижу тебя в них, так и стоит намертво, и чокер этот блядский, ты хоть понимаешь вообще, что я каждый раз чувствовал? — прорычал Дазай, хватая Накахару за бедра и притягивая к себе вплотную, так что бедра Чуи наверняка больно ударились нежной внутренней частью о его твердые бедренные кости. Наощупь расстегнув и приспустив штаны вместе с бельем, детектив на секунду прижал к себе мафиози и бережно поцеловал острое плечо с бледным детским шрамом, поддаваясь захлестнувшему его с головой острому приливу всепоглощающей нежности.       — А ты думаешь, зачем я их таскал? — хрустально рассмеялся Чуя, ответно обнимая Дазая за спину двумя руками.       — Хитрец, маленький и жадный, — Дазай отвечал машинально, лишь бы забить диалог, практически полностью поглощенный созерцанием совершенного гибкого тела под собой. Вспомнив, о важных вещах и подготовке, Осаму коротко чмокнул Чую в пересохшие теплые губы и выпрямился, поглаживая мафиози по подрагивающим от холода и возбуждения бокам: — Малыш, у тебя давно было?       — С живым человеком давно, где-то месяцев семь назад, а с игрушкой позавчера, — Накахара прильнул к Дазаю всем телом, будто согреться пытался, и Осаму наконец вывалился из своеобразного ступора, опрокидывая бывшего коллегу на столешницу и нависая сверху.       — Хорошо. Доверься мне, — Дазай увлек бывшего напарника в глубокий французский поцелуй, в то время как его пальцы, действуя ловко и аккуратно, вскрыли смазку, выдавливая немного бесцветного прохладного геля. — Расслабься, Чу.       Дазай легко закинул ноги партнера на свои плечи, благо идеальная растяжка Чуи все еще была при нем, и приставил к нему указательный палец, толкаясь неглубоко и мягко, чтобы не испугать и не навредить. Накахара стыдливо зажмурился и свел брови к переносице, но послушно расслабил мышцы, позволяя войти до конца. Внутри него было очень тесно и жарко, и Дазай с трудом удержался от того, чтобы ускорить подготовку. Вместо этого он снова и снова покрывал лицо и грудь любовника десятками мелких поцелуев, позволил Чуе сжать свою шею ногами, низко наклоняясь над распростертым по столу слабо стонущим парнем. Уткнулся носом ему в шею, широким движением языка облизал кадык, вставляя в поплывшего мафиози уже два пальца.       Когда количество пальцев увеличилось до трех, а проход расслабился достаточно, чтобы без вреда принять член, Дазай ненадолго отстранился, вытер руку о бумажную салфетку и натянул презерватив, обильно поливая его сверху смазкой — сделать Чуе больно он не хотел в любом случае.       Парень покорно ждал, и когда Осаму наконец приставил к нему свой член, готовясь войти, покрасневший и зацелованный Накахара лишь слабо и неразборчиво застонал, требуя новой ласки.       — Ты совершенен, — прошептал Дазай ему в губы и толкнулся, потихоньку погружаясь в одуряюще тесный жар чужого тела. Чуя всхлипнул, выгнулся в его руках, но Осаму был на чеку и не позволил ему навредить себе, вовремя подложив под макушку свободную ладонь. Он старался действовать как можно медленнее и аккуратнее, но Накахара, как оказалось, ждал от него совсем иного, потому что, вынырнув из дурмана, мафиози окинул Дазая недовольным взглядом и пнул его под ягодицы, заставляя войти одним рывком.       Дазай потрясенно охнул, в то время как Чуя откинул назад свою безумно красивую шею, открывая небольшой острый кадык, сладко и низко простонал и закатил глаза, крепко сжимая руки поверх бинтов на плечах детектива. Осаму приник к подставленной коже губами, оставляя на ней яркие жгучие следы принадлежности. Чуя впился ногтями ему в лопатки, Дазай в ответ лишь скупо усмехнулся, ощутимо прикусывая тонкую и острую ключицу.       Они оба не продержались бы долго — слишком велика была жажда и слишком спонтанным оказался их взаимный порыв. Дазай хоть и старался действовать неспешно и всячески растягивал удовольствие, не продержался и пятнадцати минут, дурея от покорности Чуи, его запаха и вкуса губ, давно ставшего их общим. Сам же Накахара кончил в тот момент, когда Дазай, все еще твердый, попытался вытащить, особенно удачно задев простату.       Что ж, теперь Дазай Осаму мог с полной уверенностью сказать, что кончающий от его члена Накахара Чуя — это лучшее, что случалось в его насыщенной разнообразнейшими событиями двадцатидвухлетней жизни.       — Дазай… — устало выдохнул мафиози, отпуская чужую талию и растекаясь по столешнице довольной лужицей. Осаму напоследок ласково чмокнул межключичную ямочку любовника и выпрямился, стаскивая и завязывая использованный презерватив.       — Сукин ты сын, у меня теперь спина на части развалится!       Не успел детектив до конца устранить последствия их непреднамеренного, но очень удачного соития, как Чуя уже предъявлял претензии, рассерженно сверкая глазами. Осаму на это лишь тепло улыбнулся, прихватил с разделочного столика сыр и ловко запихнул небольшой ломтик в рот бывшего напарника, побуждая его замолчать.       — Ну что, Чу, я лучше твоей игрушки?       Накахара обжег любовника негодующим взглядом, дожевал кусочек до конца и вдруг окинул Дазая задумчивым взглядом:       — Знаешь, швабра, а я не распробовал. Мы слишком быстро закончили… ну сам посуди, что я мог понять за такой короткий срок?       Дазай едва не подавился воздухом от подобной неслыханной наглости. Здраво мыслить ему мешали густой запах секса, заполнивший маленькую уютную кухню, и залюбленный, растрепанный, с его метками на шее и груди, с потеками спермы на плоском животе обнаженный и красивый, как картина, Чуя. Который только что, кончая, несдержанно выкрикивал его имя.       Член Дазая встал, как по команде. Накахара, глядя на это, лишь слабо улыбнулся и прикрыл глаза, откидываясь на локти и еще лучше демонстрируя всего себя.       — Ты же только что жаловался на то, что у тебя спина болит, — хриплым-хриплым голосом проговорил Дазай, немыслимым усилием воли удерживая себя от повторного раунда на этом же столе.       — Жаловался. Давай я тебя начну втрахивать в эту чертову деревяшку! — возмутился Чуя вполне искренне. — Помоги мне вытереть все это и отнеси в спальню. Там хотя бы кровать есть.       — Если мы продолжим, ты точно завтра не встанешь, — Дазай честно держался буквально на последней нервной клетке.       — Завтра и у тебя, и у меня выходной. Заживляющая мазь есть в аптечке. Дазай, хватит тормозить. Дают — бери.       — Сколько раз за ночь ты хочешь? — титаническим усилием воли взяв себя в руки, мягко проговорил детектив, подходя к любовнику вплотную и помогая ему очиститься от спермы.       — Сколько сможешь, припадочный, — фыркнул Чуя недовольно, но его тело словно само по себе ближе прильнуло к телу Дазая, пока тот нес Накахару на руках прямиком в спальню.       — Ты зря это, сладкий, я долго могу.       — Неужели? — Чуя изящно выгнул тонкую бровь, и Дазай окончательно уверился в мысли, что спать этой ночью они точно не будут.       Люди за окном громко праздновали наступление Нового года, слышались взрывы громкого смеха, в воздух взлетали и разрывались с громким шумом разноцветные салюты. Дазай Осаму же упрямо пропихивал в расслабленное горло аккуратный, ровный член любимого человека, беспрепятственно позволяя Чуе разматывать многочисленные бинты, скрывающие под собой десятки уродливых шрамов. И думал он в этот момент только о том, что этот Новый год, пожалуй, самый счастливый в его жизни.       А после, с первыми лучами рассвета, когда оба любовника все же утихомирились и, крепко обнявшись, устроились посреди разворошенной постели, Осаму услышал тихое, но уверенное:       — Давай сделаем татуировки? Я знаю мастера, он сделает очень красиво, и шрамов не будет видно.       — Выбьешь мне ошейник вокруг шеи, Чу? — усмехнулся Дазай, лениво поглаживая обнаженные ягодицы устроившегося прямо на нем Накахары.       — Зачем, Скумбрия? Ты и так мой со всеми потрохами, — рассмеялся Чуя низким грудным смехом и неожиданно больно впился зубами в плечо детектива, кусая почти до крови. — И только посмей от меня сбежать, ушлепок мафиозный.       — Я уже давно не часть мафии.       — Можно убрать человека из мафии, но не мафию из человека, — философски отмахнулся Чуя, снова расслабляясь в чутких руках Осаму. Даже нежно поцеловал саднящий глубокий укус, извиняясь за причиненную боль. — Ты все еще тот самый Дазай, который не колеблясь пристрелит невинного, если это поможет масштабному делу и спасет еще больше невинных.       — Ты такой же, — усмехнулся Осаму, отвлеченно думая о том, что он совсем не хочет, чтобы это чудесное, уютное утро заканчивалось.       — Да, и мне это нравится. Слушай, а ты не знаешь, куда Мори-сан так спешил вчера ночью? Он ловко сбил след, и я потерял его в толпе.       — Полагаю, к Фукудзаве-сану. Новый год отмечать.       — Пиздец, как думаешь, насколько быстро они решат слить мафию и агентство? — голос Чуи звучал подавленно, почти обиженно, и Дазай едва удержался от веселого смешка.       — Полностью не сольют, у нас слишком разная специфика работы, но мне кажется, что совместных заданий на благо Йокогамы в ближайшем времени будет становится все больше. В том числе и с шин-соукоку, — Дазай многообещающе понизил голос, и Чуя встрепенулся, выглядя при этом искренне расстроенным.       — Только не говори, что мелкие тоже вместе? Бля-я-я, я Мори-сану сотку проспорил, — Накахара уткнулся Дазаю в грудь и громко застонал.       — На Хигучи ставил?       — Да. Ну почему этой малой? Чем он так хорош, а?       — Добрый очень, светлый, хоть и наивный, как дитя, — немного подумав, ответил Дазай. — Ты даже представить себе не можешь, сколько дерьма этот мальчик пережил, но несмотря на все смог не сломаться и остаться ясным и доверчивым солнышком, в отличие от Акутагавы и нас с тобой. Рю-куну именно такой на самом деле и нужен: чтобы не забывал, что по-настоящему в жизни важно.       Чуя хмыкнул и сполз на кровать, прижимаясь к горячему боку Дазая и кутаясь в одеяло. Первые лучи солнца робко освещали крохотную квартиру: разбросанную по полу смятую повседневную одежду хозяина, смазку, салфетки и презервативы на прикроватном столике, книжные полки, заполненные журналами, мангами и бутылками с алкоголем, разнеженного и сонного полностью обнаженного Накахару в собственнических объятиях Дазая.       Осаму поймал ладонь любовника, чувственно целуя тонкие вены. Он как никто другой знал, насколько Чуя силен и с Арахабаки, и без него. Знал также, насколько слаб, раним и нежен Накахара изнутри. Дазай представил себе довольное лицо Одасаку, если бы тот был жив, и его глупый младший братец пришел рассказать о своей удавшейся авантюре по завоеванию сердца гордого и принципиального мафиози.       «Как странно, Ода… В груди так тепло, и спать очень хочется. Как думаешь, это и есть счастье?..», — додумать Дазай не успел — вырубился, пригревшись в тепле.       Чуя же широко зевнул, ласково потерся о плечо Осаму щекой и погладил кончиками пальцев ветки шрамов, распространившиеся на практически все подтянутое, крепкое тело бывшего напарника. Спустя несколько минут заснул и он, убаюканный ровным дыханием в кои-то веки спящего сном младенца Дазая.