Stoned

К утру пахучий дым под потолком рассеивается; из окна косят бледно-жёлтые лучи. Салим — человек режима: слишком много ночей проведено в тисках железной армейской дисциплины. Теперь не подъём по приказу, но тик-так биологических часов заставляет открыть глаза. Просыпается он не рывком, просто медленно поднимает веки, разминает затекшую со сна шею и упирается носом в щекотку волос. Осман ведет взглядом вниз вправо — реальность с размаху дает под дых крепким кулаком: рука, перекинутая через его грудь, пальцы с криво подстриженными ногтями на плече, перья перебинтованного орла, мерное сопение и, похоже, что-то мокрое на плече. Всё разом возвращает реальность в сонную голову. Салим готов поперхнуться счастьем, вяжущим узлы в желудке: это Джейсон, шайтан его дери, спит с открытым ртом на его плече и, похоже, пускает слюни… Наверное. Осман не готов заявить об этом с полной уверенностью. Волосы будут щекотать подушечки пальцев, если попытаться легко коснуться, и Салим в секунде от того, чтобы резко не вскочить, рассеяв наваждение. Проклятое тело тут же напоминает о том, что он мужчина. Очень одинокий мужчина. Тело не обманешь. Что чувствует Салим? Пиздецкую растерянность. На этой подушке не спал никто, кроме его жены, и та так давно, что и запаха ее не осталось. Сам он смутно помнит, чем закончился прошлый вечер. Уверен только, что накурился славно — песок в пепельнице на тумбочке у кровати перемешан с пеплом и истлевшими окурками. Следующее пронизывающее доказательство — потрепанная кепка, которую он задевает, когда осторожно встаёт. Вроде у него была другая? Салим больше не уверен, что это Джейсон Колчек. Что, если он обдолбался настолько, что приволок кого-то очень похожего? Бред. Вряд ли в Ираке можно сыскать двух настолько похожих американцев. Игра в пазлы со своей памятью не дает ответа ни на один вопрос, они крутятся в растертой ночным дымом голове. Долговязое тело Колчека лежит на покрывале чуть поперёк: синяя футболка, камуфляжные штаны и разгрузочный ремень для подсумка. «Death before dishonor» скребет по полосатому одеялу. И это все слишком просто, чтобы откинуть вопросы и поверить. *** — Пиздец. Пиздец от меня пасёт, — Джейсон брезгливо наклоняется к своим подмышкам, взъерошенный, похмельный, дёргает футболку и корчит морду. Из-за акцента иногда сложно разобрать его слова. — У тя душ тут есть? Вода там горячая? Осман кивает неспешно, всё ещё не решаясь принять и осознать, что в его доме ворчливым грязным американским солдатом снует старший лейтенант Джейсон Колчек. Настоящий. Словно он был здесь всегда, а теперь просто вернулся домой. — По коридору направо, первая дверь, — простые, заученные движения: Осман добавляет в кофе ярко-оранжевые рыльца шафрана, ставит кофейник с длинным носиком на плиту, ждет и разливает по маленьким чашкам. Салим предпочитает чай, как и большинство иракцев, но Джейсон — чужак. Американец. Салим верит избитому стереотипу: все американцы пьют кофе по утрам. Простые ритуалы помогают не сойти с ума — Салим неуверенно складывает две глиняные тарелки в раковину. Обе пустые. Присутствие Джейсона ощущается до слабости в коленях, до головокружения, до сжимающихся стен. Выброс адреналина. Шум крови в ушах. Сухость во рту. Пустые тарелки. Две чашки кофе. Шум воды в ванной. Пора бы уже поверить. Больше не один. Форменная куртка Джейсона остаётся лежать скомканной на стуле. Кажется, модель М-62 или М-65 — Салим не помнит точно. Да и не нужно, он хорошо помнит другое: добротная куртка, два больших кармана на животе и груди, две системы шнуровой утяжки. Пехота не брала пленных, под автоматами американцев заставляли раздеваться по пояс и ставили на колени, пленные думали, что это просто ещё один акт унижения от иракских солдат, что все обойдется. Но ничего не обходилось. Куртки, сложенные в кучу чуть подальше от расстрельных, оставались не заляпанными кровью. Очень практично. Куртку Джейсона сейчас мог бы носить любой из смертников. На полу у стула — сложенный лист, видимо, выпал из кармана. Салим тянется убрать, ищет нужный кармашек и цепляется взглядом за улыбающуюся рожу, как на детском рисунке — человечек в шлеме. В шлеме иракской армии. Глаза съедают каждое слово, Осман не понимает и половины, но лыбится до оскаленных зубов. Джейсон однозначно «ебнутый», что бы это ни значило. Единственный «ебнутый» американец, которого Салим не хочет отпускать. «أنا على قيد الحياة طالما أنا في قلبك.» Простая строчка в самом низу, выведенная синей пастой, несколько слов, которые Джейсон не разберет, но Салим хочет верить, что он будет хранить фразу-обещание у сердца. Рука выводит неровный круг, линии, криво нарисованный козырёк кепки, и дурацких улыбающихся человечков на смятом листке становится двое. У второго в оттопыренной руке палка-автомат. Салим складывает лист, засовывая обратно в нагрудный карман. Он видел много таких курток. Но эта особенная. Джейсон успел нахвататься Востока по горло — иракские рубежи, пестрые узоры в домах, где скрываются боевики, чёрные хиджабы смертниц, песок на каждой военной фотографии. Бесконечная красота пустынь, кровь и бессмысленность войны. Но в ванной Салима дурацкий восточный орнамент на плитке и сладковатый запах мыла кажутся таким тёплыми, что Джейсон останавливается, наполовину раздетый, замирает с дурацкой улыбкой и дышит, пытаясь запомнить. В углу стоит плетеная корзина с грязным бельём. Колчек чувствует себя фетишистом, ебнутым на всю голову, когда вытягивает оттуда футболку, чуть больше размером, чем остальные, явно футболку Салима. Поехавший. Только поехавший будет вжиматься носом, пытаясь выжечь в памяти запах кожи, пота, специй, травы — Джейсону кажется, что он жить не сможет без этого запаха. *** — Это… я мыло возьму? — удивительно, что от гонора Колчека и след простывает, стоит Салиму вернуться и протиснуться в ванную. В клубах дыма Джейсон в одних трусах застирывает свою футболку и носки под лейкой душа. Спокойно, рассудительно, с толком, уж в армейке научили. Один черт моментально высохнет под палящим солнцем. — Можешь оставить, — Салим тянется, выключая воду. Джейсон не шарахается и не рассыпается, стоит задеть его. Шипит только, когда Осман задевает быстрым касанием мокрую повязку. Нехорошо. Надо перевязать. — Я, по-твоему, здесь должен с голым пузом рассекать? — огрызается Колчек, и Салим слишком внимательно не смотрит. Это же так просто: притянуть за талию и сделать все то, что он делал с тем ненастоящим Джейсоном. Боднуть в шею и признаться, что жизнь вооружилась наточенным ножом и изводит, требует его рядом. Осман терпеливо улыбается, когда приносит свою футболку. Колчек испытывающие смотрит на протянутое, аккуратно сложённое тряпьё зелёного цвета, нелепо трясёт головой, стряхивая воду с волос. Он бы забрал ту, что в корзине. Он бы тыкался носом в неё каждую ночь и передёргивал, как тот салага в распаряге. Тихо и будто никто не слышит. Отставить, старший лейтенант Колчек. Не нужно. Просто… не нужно. Не сейчас. — Ты это… убери, — Джейсон межуется, тянет на себя штаны в песочных разводах. Сгорел, как пацан, под этим спокойным, чистым взглядом. Никто не смотрел на него так понимающе. Так, будто знает всего Колчека: от выменянного на наркоту родительского фотоаппарата до цветов, вырванных с клумбы и подаренных какой-то телке. От каждого спасённого и до каждого убитого им человека. Под этим взглядом так просто сдаться. — Нормально. Высохнет. — Ты всегда можешь прийти сюда. За этим, — Салим осторожно кивает в сторону мокрых вещей в ванне. Джейсона прошибает, как последнюю суку. Он может вернуться. Салим разрешает. Нет, Салим просит вернуться. *** — Как ты нашел. Мой дом, — Осман говорит рублеными фразами, сейчас он с трудом вязал бы слова на арабском — английский даётся с еще большим усилием. Ничего не меняется с прошлого вечера: все та же белая скатерть в красный цветок на столе, рассыпанный рис у плиты, разбросанная одежда в комнате Зейна — только дом перестает быть пустым. Внутри больше не пусто, и не важно, что пазлы воспоминаний рассыпались и не дали полную картинку вчерашнего вечера. Внутри Салим целый. — По запаху. Как псина, — ржёт Колчек, махом выпивая кофе на три глотка. Салим, не спрашивая, наливает ещё. — Что с рукой? — на простой вопрос сил хватает. На то, чтобы поднять глаза выше красной кожи предплечий и измотавшегося, мокрого, серого бинта — нет. — Ты уже вчера спрашивал, — в семье Колчека никто не варил кофе по утрам, заливали кипятком коричневую бурду, пахнущую жжеными тряпками. — Хуйня, повезло. Салим думает, что следующий раз Джейсону может не повезти. — Твой сын, — Колчек ведёт головой, легко кивая на холодильник. — Зейн. Футболом занимается? В любой другой ситуации Джейсон и не заметил бы. Откровенно говоря, ему было бы кристально похуй. Но только не сейчас, не теперь, когда он заметил прижатую дурацким магнитом с надписью «BAGHDAD» фотографию. На ней будто молодой Салим — сынишка, выигравший в генетическую лотерею и явно прихвативший черты лица своего отца. — Немного. Увлечение… как хобби? Было в школе, — Колчек готов отдать весь ебучий кокс мира, отказаться от выпивки и начать пиздец какой здоровый образ жизни, чтобы увидеть ещё раз эту гордую улыбку на лице Салима. Папаша, еб твою мать. Только благодаря его безграничной заботе о сыне у Джейсона появилась возможность сидеть вот так просто за столом рядом. С рукой не хуйня, и Салим злится на беспечность Колчека, накладывая новую повязку. Первая медицинская помощь — дисциплина, которую Салим не пропускал в военном училище. Он не пропускал ни одной дисциплины. — Хуя се, у тебя есть кальян? — Джейсон старается запомнить каждое прикосновение: иракский офицер делает ему перевязку, а он пялит на стеклянную колбу с трубками в гостиной. Охуеть. Пиздатый сюжет для BBC. — Я живу в Ираке, — Салим пожимает плечами, не отрывая взгляда от перевязки. Так охуенно ее не сделает ни одна лазаретная медсестричка в мультике. Это странно и правильно одновременно: сидеть на цветастом диване, таращиться в разноцветный ковёр со странным узором, изучать подушки, раскиданные у пузатого телека. А ещё у Салима есть видик и кассеты, на которых роспись арабских закорючек. Охуеть. Салим сидит тут вечерами, возможно, с сыном, включает какой-нибудь арабский вариант «Лица со шрамом». Готовит ужин. Моется в ебучей ванне. Живет. А ты ублюдок, старший лейтенант Колчек. Джейсон собирается быстро — он никогда не любил долгие прощания. Они не обнимаются, не жмут друг другу рук, разве что Салим медленно кивает в ответ на пережёванное акцентом «у тебя моя футболка». Когда дверь закрывается, Колчек злобно смотрит на сраную пальму и ебучие растения во дворе, раздраженно пинает камень и уходит. Зейн возвращается домой через час. *** Ирак — не Америка. И нужно быть конченным долбоебом, чтобы этого не заметить. Это в Штатах ты можешь проснуться в Вашингтоне, а вечером оказаться в Новом Орлеане и начать новую жизнь. В Ираке не так просто потеряться, особенно, когда зона увала отходит на восток за суннитский треугольник. Можно, нехило обосравшись, сбежать из места, которое даёт тебе чувство охуительной безопасности, которое обнимает надежностью, просто потому что один араб заебись как готовит и варит кофе по утрам. Хотя Колчек и тут себе пиздит. Жрачка и кофе здесь ни при чем, но у Джейсона хватает сил признаться себе, что он просто ссыканул. Потому что с Салимом Ирак другой. Потому что становится непонятно, что ты тут делаешь. Потому что конкретно вот этот бородатый мужик в тюрбане, сидящий с другими такими же мужиками в какой-то, блять, забегаловке — вот конкретно они ни в чем не виноваты. Как и те люди, которые легли вместе с Близнецами. Господь, безусловно, хранит Америку, но где-то в Атлантике он что-то явно не поделил с Аллахом. И похуй, что эти два чувака вроде как одно и то же. От таких мыслей ебнуться можно, поэтому Джейсон пьёт с сослуживцем, которого точно так же почти насильно отправили в увал. Узнать американского солдата в Багде не сложно. Попробуйте его, блять, не узнать. Сержант Тревор Эйбрамсон, если Колчек верно запомнил, здесь уже неделю. Он говорит, что заебался уже парить яйца на гражданке, и Колчек понимающе кивает, прикладываясь к бутылке. Иракское пиво на вкус, как моча. Номер в занюханной гостинице, в Бадре других нет, с этими сраными коврами и подушками напоминает о доме Салима. Хотя жаловаться — грех, обстановочка, как на фронтовой, когда они тягали арак с пацанами: военные байки, верность Штатам и ненависть к талибам. Башка Джейсона, наконец, прилетает в правильный аэропорт имени Дяди Сэма. Этот Тревор, косая сажень в плечах, напоминает, кем является Колчек на самом деле. Они сидят на полу, пьют за тех, кого с ними нет, не чокаясь, пьют под «ура», пьют за тех, кто любит и ждёт. Эйбрамсон выглядит так, будто у него есть кто-то, кто и ждёт, и любит, это подтверждает фотка его жены и детей в бумажнике. Джейсон немного завидует Тревору: у того нет абсолютно никаких сомнений в собственной военной правоте. Широкие скулы, выжженные волосы, голубые глаза и огромные руки — хоть сейчас заворачивай на фотосессию для билборда с рекламой Корпуса морской пехоты. Прикажи такому сесть в самолёт и разьебать торговый центр в Нью-Йорке ради демократии и Соединенных штатов, он и бровью не поведёт. Жаль, что мозгами тоже не раскинет. — Ты знаешь, что местные бабы поголовно с бритыми кисками? — Тревор пихает локтем под рёбра Джейсона. Футболка Салима мнётся под ударом. Джейсон давится пивом и качает головой. Откуда ему знать? — Завёл себе кого здесь? — Колчек только делает вид, что удивляется. Это на гражданке семейные ценности, бейсбол и прогулки в парке с детьми по выходным. Здесь все по-другому. — Какой нахуй? Ты че, ни разу не оприходовал шахидку? — Эйбрамсон считает это смешным. Изнасиловать местную. Джейсон чувствует, как помимо воли каменеет его лицо. — Типа им по вере положено. Подмышки, пизда, гладкие, как у ребёнка. Мужики тоже с бритыми яйцами ходят, прикинь? Разговор перестаёт нравится Колчеку. — Все бабы поголовно как с куста, — Тревор смеётся. Колчеку до зуда в костяшках хочется ему вмазать. Это нихуя не смешно. Есть война. Есть ребята с СВД. Есть просто люди. И только конченные твари не видят разницу. — Завали, — видимо, Джейсон слишком громко рявкает. Ему похуй. — Джейсон, ты че? Это нормальное дело… — Старший лейтенант Колчек, — с нажимом повторяет Джейсон. Тревор, видимо, не врубается, что перегнул. Колени немного болят, стоит подняться с пола. — А теперь ты встаёшь и выходишь, блять, отсюда, пока я тебя, сука, не отпиздошил. — Ладно-ладно, мужик, хули завёлся? Из-за шахидок, что ли? — Эйбрамсон медленно поднимается, чтобы тут же выхватить от Колчека по ебалу наотмашь. — Ты ебнутый? — Тревор держится за щеку, ошалело пялясь на Джейсона своими чистыми голубыми глазами. У его детей такие же, Джейсон видел на фото. Колчеку пиздец как хуево — он сползает по двери, которая захлопывается за сослуживцем, плюхаясь на задицу. Ему мерзко. От этого разговора, от самого себя, от того, что он делал, от того, что застрял. Он собирает в кулак подол футболки, прижимает ее к лицу, вдыхая до сраных звёзд в глазах. Затыкает себе рот, сдавленно сопит в ткань. Колчек прямо здесь хочет сдохнуть, задохнувшись запахом дома одного ебучего араба, который отказывается лезть из головы. От воспоминаний того, как просто отпустил его Салим, слабо подняв руку на прощание, хочется выть. За тех, кто любит и ждёт, так? Неувязка в том, что Джейсона никто не любит и не ждёт. Нахуй. Нахуй это дерьмо. Чтобы не найти наркоту в Ираке, нужно быть либо ленивым, либо полным долбоебом, Колчек не относил себя ни к первым, ни ко вторым. Он был чистым ровно с того дня, как за ним закрылась сраная дверь, отрезав мир, в котором тебя ждали, от того, где ты нахуй никому не нужен. Джейсон не наркоман. Ему просто нужно расслабиться, раскатать порошок, закинуться и почувствовать себя пиздато. Пиздато, да. Вытереть ноздри, догнаться с пальцев и завалиться на кровать со сраным балдахином. Они везде вешают балдахины? Нет, у Салима не было, Джейсон точно помнит. Джейсон стягивает футболку и зарывается в неё носом, как тогда в ванной. От футболки пахнет домом. Не тем домом, в котором пьяный отец засыпает, размазывая щекой блевотину на полу, или в котором ты просыпаешься от криков. Тем самым домом, которого у него никогда не было. Куда приходишь, сбрасываешь одежду у порога, где тебя ждет горячий ужин и мягкая кровать. Домом, которому нет места на войне. Только сейчас он себе может позволить то, на что духу не хватило раньше. Ох, блять, как же заебись. Вот так мокрой от слюны рукой, вперёд-назад, прижимая к роже сраную тряпку. Резко и часто. Чтобы кровь в ушах и ебучая зелёная футболка вместо кляпа, Колчек почти душит себя, пока вздергивает сжатым кулаком головку. Как тогда, в пещерах, когда эти глаза с пиздецки расширенными зрачками, когда крем вместо смазки, когда пыль пиздецки древних развалин. Башка отлетает, когда после доверяешь так, как никому никогда, блять, не доверял. Так, чтобы и себя, и жизнь свою ебаную в чужие руки, чтобы, если пулю в лоб, то от него. И это пиздец. Полный пиздец, потому что Джейсон сжимает себе горло, сдавливая цепко над кадыком, представляя Салима. И это легко, потому что вот его запах, лезет с тряпки в нос. *** Джейсон не может не прийти ещё раз. Мнётся, отворачиваясь, изучает сраную пальму и стучит. Раз-два-три, пауза, раз-два. И облегченно выдыхает, когда Салим открывает дверь. В этот раз они пиздят без остановки, пиздят обо всем: Колчек рассказывает о беспробудно пьющем отце, Осман — о строгих порядках его семьи — отец и мать были глубоко верующими. «В отличие от меня», — добавляет Салим, разжигая уголь для кальяна. В этот раз никакой травы, только сладкий, дымный фруктовый табак. И арак, который притащил Джейсон, но и его они пьют размеренно, не торопясь, больше, чтобы расслабиться. Сегодня Салим не хочет терять ни минуты, забываясь в опьянении. — Окееей, — тянет Джейсон, обрывая фразу, чтобы глубоко затянуться. Они, блять, задымили весь дом, но этот дым обволакивает мягко, забирая из башки все дерьмо, которое не дает спать, — твоя жена. Типа это твоя первая любовь? Или как там у вас? Салим фыркает, чуть касается пальцами руки Джейсона, когда забирает трубку кальяна. — Нет… — Осман пялится на цветастые подушки у телевизора, усаживаясь удобнее на диване, скрестив ноги по-турецки. — Первая любовь… что ж, Джей-сон, ты правда хочешь это узнать? Конечно, он, блять, хочет. Он хочет знать всего Салима, забить свои протухшие мозги его голосом, его движениями, его образом, потому что без этого теперь совсем никак. Только сосущее чувство пустоты. — Это девушка с картинки для взрослых. Я был совсем мал. Выменял ее на гильзы от патрона, — забавное воспоминание. Он был совсем мальчишкой, интересующимся, пылким, несдержанным и игнорирующим строгие правила. За что и получал положенные десять шлепков от отца. — С белой кожей, чёрными волосами, почти без одежды. Хранил ее под матрасом. Боялся, отец найдёт. Салим трет большим пальцем выбритый подбородок. Кажется, он никому не рассказывал об этом — не та история, которой стоит делиться с первым встречным. Осман говорит, как придумал ей имя — хотел назвать ее как-нибудь по-американски, но ничего более умного, нежели «Джессика» не придумал. На ней было черное белье, черные чулки, она стояла, согнув в колене ногу, касалась своей груди, прикусывала губу, и Салиму казалось, что лучше женщины в своей жизни он не найдет. Салим почти не ошибался. Колчек не смеется, он прекрасно понимает эту первую влюбленность. Фантазия подростка делает девушку с картинки идеальной. — Учительница физкультуры, — Джейсон опирается пяткой о край дивана, положив руку на колено. — Такая… ну, подтянутая. Блондиночка. Хвост, короче, тугой… — Любишь блондинок? — губы обжигает анисовая водка, Салим утыкается носом в кулак, сглатывая. Нет. Я, кажется, люблю тебя. Домашнего, надежного, рядом с которым можно перестать дёргаться при каждом шорохе. Джейсон тупо кайфует от того, как хорошо и тепло рядом с кем-то. И от того, что необязательно кого-то смачно трахать, чтобы почувствовать удовольствие. Колчек остаётся неподвижным, ощущая, как вязко по телу разливается легкость, можно прикрыть глаза и промотать видением — вот они на полу на аляпистых подушках дышат сбивчиво, касаясь друг друга под неразборчивый арабский говор из телека, глубокие поцелуи, мокрые от духоты волосы. Салим. Человек, который показал, что такое дом. Человек, к которому хочется вернуться, так вернуться, чтобы долго и счастливо. У судьбы очень странный юмор: вместо подтянутой девочки с большими глазами и глубокой глоткой, она подсовывает Колчеку мужчину лет на десять старше, с уставшим взглядом и теплыми руками. И не из ебучего Кентукки, нихуя. Из Ирака. Считай, из числа бородатых ублюдков, жадных до крови, которые хотят вырезать всех американцев. Дикие, необразованные, беспощадные. Джейсон снова смотрит на Салима, на то, как он запрокидывает голову вверх, выпуская густой дым, как ходит кадык на шее, смотрит на мелкую черноту щетины, и все политпросвещение летит к хуям. Девушка, застреленная на чек поинте, ясен хуй, не враг. Но это, типа, война. Такое бывает. К сожалению, ни одна война не обходится без смертей гражданских. А Салим? Лейтенант республиканской армии Ирака. Убивал людей. Таких, как ты. Таких, как рядовой Браун, чьи кровина и моча испачкали тебе ботинок. Таких, как Ник, и, кстати, хуй знает, жив ли сейчас сержант Кей или лег, подорвавшись на партизанской растяжке. И вот к этому Салиму снова хочется прижаться крепко, так же сильно хочется, как тогда в пещерах, когда наркота почти отпустила, когда понял, что выжил-то чудом. Но Джейсон не жмется. Камон, чувак, ты мужику жизнь сломал, для тебя это было тогда что-то типа «покувыркались и баиньки». А он до сих пор отойти не может. Джейсон благодарно принимает трубку от кальяна. Они замолкают, дышат задымленным воздухом и говорить совсем не хочется — они хорошо говорят друг с другом своим молчанием. Ни неловкости, ни стесненности. — Джейсон, я… — Салим, наконец, решается что-то сказать, сглотнув тяжёлый ком в глотке. — Тшшш… — Колчек и не думает открывать глаза, и это «тшшш» звучит, как «делай». Как «не тупи» звучит. Салим ни в чем до конца не уверен, и это пиздец как дурацки — в сорок лет завязнуть в такой мягкой, цепкой зависимости, от которой не сбежишь. Пандора выпускает чудовище, и у чудовища татуировка на левом предплечье и привычка дрянно выражаться. Джейсон рядом, и это не страшно. Страшно, что он уйдет и не вернется, и даже не узнать, почему он больше не стучится в дверь. Даже могилы его не найти при случае. Поэтому не тупи, Салим. Можешь не успеть. И становится все равно, что у Джейсона таких Салимов было, возможно, с пару сотен. Осман даже не боится, что его оттолкнут, тычется носом в висок, старается не дышать шумно, и так легко представить, как эти руки с мозолями от автомата ведут от поясницы вверх по спине и сжимаются на плечах. Тело крупно передергивает, сбивается дыхание. По телеку крутят какой-то фильм, Салим выхватывает фразы, проваливаясь в вибрирующую темноту закрытых глаз, и не двигается. Джейсон хмыкает, чуть поворачивая голову. Салим палится. Можно ощутить дыхание на щеке, и это выносит сердце из груди хлеще выпущенного патрона. И выученная вина плавится, тонет в клубах сладкого дыма — щёлк, и её нет, есть только обветренный жаркой пустыней рот Салима. Колчек сам не понимает, почему целует так неловко — будто в первый раз в жизни пробует, робеет, ещё вдох и обмазал бы слюной подбородок. Но Салим отвечает, вольно, нескромно, не думая, и этот запал мигом отрезвляет. Никаких слюней, только долгий, вдумчивый поцелуй. Джейсон трогает ему ухо, оглаживает шею, притягивая ближе, и дымный воздух становится совсем невыносимым. Салим, даром что одинаково с Колчеком пил, не смазывает ни одно движение: мягко целует уголок рта, лижет нижнюю губу, цепляет едва ощутимо кончик языка. У Джейсона по хребту мурашки от его напористой нежности — жарче, жарче, жарче. Он дуреет, совсем не соображая, тянет футболку Салима, прекращая поцелуй. Он, наверное, выглядит пиздецки растерянным, вжимаясь в мягкий диван, и какая-то почти нездоровая фиксация на руках Салима заставляет тереться щекой о его ладонь. Джейсон пришел не для того, чтобы трахаться, и даже не для того, чтобы смазано сосаться на диване, он даже, блять, не знает, зачем пришел, но сейчас хочет одного — чтобы эти чертовы руки трогали его, и Салим, кажется, все понимает. Осман сходит с ума от того, каким податливым может быть тело Джейсона, словно созданное, чтобы позволять смуглым пальцам себя касаться. От дыма у Колчека сладкий на вкус язык. Салим чувствует соль кожи и бешеный стук под ребрами. Кажется, сломай ему грудную клетку, вырви и сожри сердце — Джейсон только захлебнется в приторной нежности. Вот он я, весь — забирай, не жалко. В голове у Колчека шумит, мутным звоном отзываются собачьи жетоны, он сам тает, кусая губы, когда Салим становится перед ним на колени и медленно-медленно целует живот. Джейсон держится, не скулит, как девка, только напрягается, когда чувствует мокрые прикосновения языка у ремня. Салим ведет щекой по бедру, смотрит снизу вверх, глаза черные-черные, и Джейсон замирает под этим взглядом. Вечно гнущийся под грузом чужой ответственности, обязанный все знать наперед, считающий каждую пулю, всаженную в бойца отряда — он чувствует себя абсолютно беспомощным. — Не надо, — руки Османа замирают над пряжкой ремня. — Ты хочешь, — гулкий, с терпким напором голос обезоруживает. Колчек охуеть как хочет. Хочет так, что еще немного и сдохнет. И все же не надо. — Я, бля… — Джейсон делает что-то пиздецки неправильное, а может, наоборот, должное — он, блять, так запутался. Джейсон отталкивает Салима, у которого на лице все оттенки эмоций: от непонимания до разочарованного отрезвления. — Я, бля, пойду. Ты идиот, старший лейтенант Джейсон Колчек. Мало того, что идиот, так еще и конченный мудак. Он хватает футболку, рана на руке так не вовремя начинает ныть, словно отбивая проповедь. Не достоин, блять, от слова «совсем», ебанное ты животное. Ни рук этих, ни взгляда, ни ошеломляющей надежности, проваливай нахуй и не порть жизнь человеку. Хватит с тебя. Джейсон даже не прощается, выносит дверь ноющим плечом — боль отзывается пощечиной, сухой ветер целует горячие щеки, надо отдышаться и успокоиться. Трус. Сраный ты трус, морпех.