Исключение из правил

Уэнсдей Аддамс       Следующей ночью я практически не спала. Мне редко снятся сны, ведь обычно я вижу кошмары наяву, но сегодняшняя ночь стала особенной в этом отношении. Нечасто я могла проснуться раздосадованной, с самого утра ощущая какую-то тяжесть в теле или же ломку в костях, но сегодня с самого подъема я чувствую себя, на удивление, ужасно; и не в том смысле, что ужасно — это хорошо, а в самой, что ни на есть, привычной для человеческого понимания, интерпретации. Меня словно лупили всю ночь, поили дурманом и снова били ногами, поочередно применяя палки.       Из своего сна я толком ничего не запомнила. Вместе с тем, кого я очень хорошо знала, но в то же время, не могла вспомнить после пробуждения, мы спускались вниз, по ступеням. Шаги приходилось делать маленькие, и очень-очень частые, в помещении было темно и сыро, а откуда-то издали словно веяло могильным холодом. Эти ощущения я не смогла спутать даже во сне.       Дойдя до нижней ступеньки, мы повернули, и через узкую прорезь в стене вошли в комнату. Теплый свет от обилия свечей, щелчок, и… утро. Я не помнила более ничего, хотя во сне мне казалось, что картинка уж слишком яркая и похожая на явь. Выкроить из этого полотна хоть что-то конкретное и убедительное, с чем можно было бы работать и связать события, что происходили в моей жизни, возможности не представлялось. Я растерянно осела на кровати.       В голове невольным образом возник облик Ксавье. Я практически до крови закусила нижнюю губу и обреченно провела ладонями по бледному веснушчатому лицу. Если бы он был здесь, то наверняка помог бы мне разобраться в трактовках своего сна, а быть может, я бы вспомнила и еще какие-нибудь важные детали. Но Ксавье не было, да и сон мой мог быть самым обыкновенным субъективным восприятием образов, что обычно возникают в сознании спящего человека. Проще говоря, сон — как сон, не видение.       Я снова вспомнила, с каким лицом он уходил вглубь леса, оставив меня одну. Именно в тот самый момент я почувствовала зловредное покалывание внутри и ощутила ярое желание закричать во все горло. Несмотря на свою вероятную правоту, я долго не могла унять переживания. Неизъяснимая грусть лежала на сердце, и все ранее аргументированные мною доводы, что наполняли душу вкусом первой победы, вдруг заменились каким-то мрачным предчувствием. Если Ксавье монстр — мне очень жаль. Если Ксавье не монстр — жаль, что я ошиблась.

***

      До дня Кровавой Луны оставалось чуть меньше трех дней. Мисс Торнхилл освободила меня от занятий по ботанике, чтобы я могла подготовить украшения и закончить все свои дела, касательно праздника. Так или иначе, по предмету у меня была оценка «отлично», а сама преподавательница вместе с директрисой Уимс, конечно же, были ну, просто несказанно рады тому, что я смогу проявить свою творческую инициативу. Ксавье освободили вместе со мной, но он не пришел. Несмотря на то, что в моем списке подозреваемых юный художник занимал приоритетное первое место, и я открыто, с превеликой гордостью, заявила ему об этом, сейчас он был бы как нельзя кстати. — Ты не знаешь, где может быть Ксавье? — дождавшись Аякса возле кабинета, поинтересовалась я. — Привет, Уэнсдей, — парень улыбнулся, поправляя рюкзак, — Не знаю, правда. Я не видел его с тех пор, как он уехал с отцом. Разочарованная ответом, я поджала губы и даже слегка притопнула ногой. Действительно, они ведь все думают, что Торп встречался с отцом. Получается, что последним человеком, который его видел — была я. — Спроси Бьянку, она может знать. Самая отвратительная перспектива, но если призадуматься, сирена никогда не доставляла мне неприятностей, которые могли бы напугать меня, сломить, или заставить сомневаться с собственной важности или же правоте. И все же… Говорить с ней о Ксавье… — Бьянка, — твердо и решительно произнесла я, как только увидела темнокожую девушку среди толпы подруг. Сначала даже не поняв, Барклай недовольно сморщила нос и посмотрела на меня сверху вниз, кивая Дивине, чтобы та ждала её в классе. Я тоже ждала, пока вторая русалка удалиться и оставит нас наедине. Звонок уже прозвенел, но Бьянка смиренно ожидала, чем заставила меня удовлетворенно кивнуть и приблизиться к делу. — Ты видела Ксавье? После того, как он вернулся со встречи с отцом. — Ожидая насмешки, язвительной улыбки, или чего-то похожего, я стиснула зубы, глядя на голубоглазую одноклассницу исподлобья. И каково же было удивление, когда Барклай лишь устало выдохнула, качая головой: — Нет, не видела. Он на звонки не отвечает, — затихнув на секунду, она вновь взглянула на меня, словно ожидала какой-то реакции. — А звонить его отцу я как-то не решилась. — Он не встречался с отцом, — коротко сказала я. — В тот день мы виделись с ним в лесу. Не знаю, что он там делал, но мы разговаривали и немного повздорили. Это было вчера, а сегодня его нет в школе, это… — подняв вверх правую руку, я словно пыталась что-то нащупать в воздухе. Понять или же придумать нужное слово. — Это очень подозрительно. — И зачем ты мне все это рассказываешь? — Девушка нахмурилась, скрещивая руки на груди. И самое интересное, что на подобный вопрос у меня не было ответа. Вероятно, выпалила не подумав, а быть может, просто боюсь признаться себе в том, что начинаю отчаиваться. Мой главный подозреваемый пропал, но во всей этой истории меня меньше всего волнует то, что он — подозреваемый. Ксавье просто пропал, а это странно. — Не знаю, — я пожала плечами, — Вы же вроде как пара.       Девушка горько усмехнулась. Я пристально смотрела на нее, замечая, как она нервно теребит кусок своей школьной юбки, и как быстро-быстро моргает, дабы смахнуть выступившую перед глазами пелену еле заметных слез. Сейчас Бьянка не выглядела самопровозглашенной королевой Невермора, скорее наоборот… Она как будто хотела, чтобы о ней и её неудачных отношениях никто не знал. В какой-то момент мне даже стало жаль её, однако радовать девушку своим уходом я не спешила, продолжая стоять на месте, но прекратив сверлить ее взглядом. — Мы не пара. — Наконец выдавила она, тяжело выдыхая. — Мы не сошлись, и уже никогда не сойдемся. — Почему? Я продолжала интересоваться их отношениями, хотя это далеко не первостепенно, и вообще не должно было меня волновать. Я знала, что они не вместе, но почему-то мне очень сильно хотелось послушать версию Бьянки. Что она чувствует? О чем думает? Это интересно. Я ведь не могу испытывать чувства любви, но очень сильно люблю узнавать новое. А посему, если любовь — это «то самое — новое», то о ней мне будет очень интересно узнать. — Потому что он меня не любит, и, наверное, никогда не любил. Скорее всего, это моя вина. Я была слишком зациклена на его чувствах к себе и напрочь позабыла о том, что в отношениях нет места принуждению и равноценные шаги навстречу друг другу должны делать оба человека. Я внимательно слушала её исповедь, которая невесть откуда возникла. Не думала я, что Бьянка так разоткровенничается, тогда как она не думала, что я и вовсе заведу с ней разговор. Наверное, так обычно и бывает. Поддержка, информация, общение… Все из уст тех, от кого и вовсе не ждешь. — Ты можешь ошибаться, — слегка смутившись, я вдруг осознала, что совсем не умею поддерживать. Будь то первая, вторая, или же десятая попытка. Вряд ли получится сносно, но я все же продолжила. — Все ошибаются, и ты можешь. Из моих уст это звучало весьма иронично. Все ошибаются, да, но вот я — это совсем другое дело. Я не могу ошибаться. Умею, еще как, но совсем не могу себе этого позволить. Потому что где одна ошибка, там и вторая. А за ошибки, порой, приходится платить немалую цену. — Мне бы хотелось, — Бьянка говорила тихо и выглядела поникшей, а в голосе её не было и капли яда, злобы или отголоска неприязни. — Но после того, как я увидела, как он смотрит на тебя, какие рисунки он рисует, как одержимо себя ведет… Именно тогда я все и поняла.       После её слов дыхание перехватило. Я старалась выглядеть невозмутимой, но зрачки мои расширились, а сердце стучало так, что вот-вот было готово вырваться у меня из груди. Словно какое-то новое ощущение отозвалось во всем моем существе: растерянность — не растерянность, страх — не страх… лихорадочный трепет пробежал по коже частыми мурашками. — Уже не смотрит, благодаря тебе. — Я усмехнулась, чтобы неконтролируемые речи не показались Бьянке уж слишком печальными, но все равно аккуратно ущипнула себя за руку и плотно стиснула зубы. Обычно я не обладала привычкой внезапно краснеть или падать в обморок, испытывать потрясающие взрывы эмоций и чувств или резкие перепады настроения, поэтому сейчас, даже от малейшего изменения спектра, мне вдруг поплохело. Разговоры о любви делали со мной что-то невероятное, я словно начинала чувствовать себя больной или отравленной. — О чем ты говоришь? — Сирена вопросительно изогнула бровь. — Я знаю, что ты помогла ему забыть обо мне при помощи своего амулета, — отчеканила я, словно эта речь была заготовлена уже давно. — И как, помогло? Она даже не отрицала, хотя в лице слегка изменилась. Либо жалела о содеянном, либо же, наоборот, печалилась, что особых плодов её усилия не принесли. Так, или иначе, я была немного другого мнения. — Помогло. — Я кивнула. — Не помогло, Уэнсдей. Исход должен был быть совершенно другим, поэтому радуйся, Ксавье тебя не забыл.       Неожиданно для меня, Бьянка заговорила бойко и с воодушевлением. Защитная реакция, дабы не выглядеть жалкой? Я ведь все на свете интерпретировала с точностью до наоборот. Мое искривленное лицо произвело на Барклай особое впечатление. В тоне ее голоса дрожали саркастические ноты, и она, видимо, старалась говорить с легким укором, что совершенно никак меня не трогало, скорее, удивляло. — Я не хочу больше говорить об этом, у меня нет времени, — я пожала плечами, мельком глядя на огромные настенные часы, — Ты точно не знаешь, где он может быть? — Не знаю. — Она замолчала, сверля меня взглядом, и в таком положении мы простояли еще где-то с минуту, пока тишина не начала напрягать. — Ты не знаешь Ксавье так же хорошо, как знаю его я. Я не могу сказать, что мои попытки предотвратить его любовь к тебе уж совсем не сработали, но это далеко не тот эффект, которого я ожидала. — В голосе сирены все более отчетливо чувствовалась горечь, будто бы меня накормили недозревшей редиской.       Сейчас она была абсолютно откровенна и честна со мной, поэтому я не хотела видеть в её словах двойные смыслы, упрек или злорадство. Парень, которого она любила, упрямо добивался расположения другой. А та другая, казалось бы, и вовсе недостойная, была ходячим трупом, полностью лишенная эмоций. И каково после этого королеве Невермора? В любом случае, даже если чужие человеческие чувства не имели для меня абсолютно никакого значения, Бьянку можно было уважать хотя бы за честный разговор. — Будет здорово, если ты хотя бы попытаешься быть к нему более внимательной, он заслуживает счастья. — Ты думаешь, я смогу сделать его счастливым? Издеваешься? — Я невольно улыбнулась. — Такого я не говорила, — и слабо улыбнувшись мне в ответ, Бьянка скрылась за дверью кабинета, оставив меня один на один со своими мыслями.

***

      Как только я оказалась в комнате Ксавье, то сразу поняла — парень в ней не ночевал. Ровно заправленная кровать, порядок на рабочем столе и закрытые створки шкафа. Не то, чтобы я была частым гостем в этой спальне, но все те разы, что я невольным образом оказывалась на пороге, или же под кроватью, в комнате юного художника всегда царил творческий беспорядок. Окна были открыты на проветривание, а кровать была небрежно застелена темно-синим пледом. Пахло черникой и корицей, и хоть корицу я терпеть не могла, именно в этой комнате запах ощущался немного иначе. Не так приторно и отвратительно, скорее наоборот, открывался с разных сторон, некоторые из которых выглядели очень даже притягательными для моего обоняния. Сейчас же все выглядело абсолютно по-другому. Присев на край кровати, я вдруг поймала себя на мысли о том, что даже не знаю, что ищу здесь, в этой комнате. Я шла по коридору в надежде, что застану Ксавье за рабочим столом, что-то нервно чиркающим у себя в блокноте. Но когда оказалась стоять посередине пустого помещения, то мгновенно ощутила полное негодование и опустошение.       Прошедшее вчерашнее впечатление при общении с Торпом оставило во мне какое-то смятение и даже боль. Эти чувства были только заглушены во мне на время, но теперь, при полном осознании, все, что было сказано и сделано менее суток назад, предстало вдруг передо мной с чрезвычайною яркостью. Я потеряла Хайда, но даже это не так страшно. Если Ксавье и правда был монстром, то он обязательно очень скоро появится вновь, и в этот раз я буду к этому готова. Но…если он не Хайд, и с ним действительно что-то случилось, то последние слова, которые он услышал из моих уст, я обратно забрать уже не смогу. Хоть бы с ним все было хорошо. Пусть даже если он монстр. С этим я разберусь.       Взор упал на прикроватную тумбочку. Обычно я не против прошерстить чужие вещи, особенно, если благодаря этому мне откроется пара-тройка тайн, но рыться в вещах Ксавье мне почему-то не хотелось. Наверное, из-за того, что художник и сам всегда был не прочь показать мне что-то, что я бы на его месте предпочла скрывать; мои портреты, например. Для меня эта вещь довольно-таки интимная, особенно, если портреты могли оживать, но, даже зная о моих любознательности и пренебрежении личным пространством, он все равно продолжал делиться сокровенным. А если и был против, то не выражал в грубой форме свое недовольство, или же прятал вещи слишком плохо. — Так и быть, — прикрывая глаза, я тяжело выдохнула, аккуратно приоткрывая дверцу тумбы. Там-то как раз и царил творческий беспорядок, и вид его заставил меня невольно улыбнуться. — Посмотрим, что ты скрываешь, Ксавье Торп. Чего там только не было, к слову: помимо художественных принадлежностей и рисунков, полки были заполнены вырезками из журналов, стикерами, фотографиями и какими-то цивиловскими журналами. На самой нижней полке лежала рекомендация для посещения психотерапевта, увенчанная четырьмя подписями. Винсент и Ксавье Торпы, Ларисса Уимс и… Валери Кинботт.       Значит, все официально. Ксавье не распространялся на счет своих посещений врача, но после слов директрисы и этой записки, картина начинала прорисовываться. У парня действительно были проблемы, и школа, практически единственное место, где ему смогли бы помочь. Помочь познать свои силы, помочь научиться верно трактовать сны, и, самое главное — помочь не бояться своих кошмаров. И поэтому вновь я стояла на перепутье двух дорог, которые не только ни приближались друг к другу, а вообще имели противоположное направление.       Ксавье — либо обычный изгой с проблемами в семье и с трудностями в познании самого себя, коих в Неверморе большинство, либо же, он — самый настоящий психопат, которого школа не только не смогла изменить, а скорее наоборот — только подкинула дополнительное поле для «творчества». И мне безусловно нужно было встретиться с Кинботт, очередная сессия как раз была назначена на сегодня. Она должна была проводиться на базе Невермора, поэтому мой дополнительный побег из школы в виду познаний нового, отменится.       К сожалению, я всем своим нутром начала ощущать возможную деградацию. Я очень надеялась, что Ксавье, в итоге, не окажется монстром, но никого другого подозревать я была не готова. В ближайшие пару часов мне нужно было узнать еще кучу вещей — как всегда, но перед тем, как покинуть комнату одноклассника, мой взгляд упал на первую полку, где аккуратным образом красовался сложенный сиреневый пакет. Две сотни приглашений. Я не стала пересчитывать, так как знала, что там все четко. Красивейшие — черные с фиолетовым отливом и 3D элементами. Создание подобного шедевра точно заняло не одну ночь. Я робко улыбнулась, убирая творение Торпа к себе в сумку. Рядом никого не было, а посему — скрывать эмоции было не обязательно. Я была восхищена и шокирована такой прекрасной работой, но Ксавье в этом я никогда бы не призналась.       Покинув комнату, я плотно закрыла дверь, поворачиваясь к ней спиной. Разглаживая худыми пальцами юбку, я старалась думать о будущем и о том, что мне еще предстоит узнать и совершить. Не о прошлом, не об ошибках, а том, как их исправить и впредь быть более внимательной. Мысленно отчитывать саму себя было неприятно, но себе я доверяла, и пусть лучше я буду разбираться с самой собой, чем кто-то другой захочет попытаться заглянуть ко мне в голову и попробовать навести там порядок.       Я услышала стук знакомых пальцев по полу буквально за пару секунд до того, как мысль об уходе отсюда могла появиться у меня в голове. Взволнованный, практически бегом, Вещь направлялся ко мне. От придатка буквально веяло тревогой, я присела на корточки, и он тут же запрыгнул мне на руки, стараясь унять дрожь в пальцах. — Вещь? — вопросительно наклонив голову, я прищурилась и чуть подалась вперед.       Оглядевшись у меня на коленях, мой верный друг начал свой рассказ; не повествуя ни о чем лишнем и не делая пауз. То, что он рассказал, повергло меня в шок. Голова закружилась и я тут же потеряла равновесие, усаживаясь на холодный пол. Человек, пострадавший от монстра в последний раз, был еще как мне знаком. Директриса Уимс, конечно, сказала, что я его не знаю, дабы попытаться замять случившееся и избавиться от назойливой проблемы, имя которой — Уэнсдей Аддамс. Но правда все равно добралась до меня, пусть и таким образом, пусть и не сразу. И теперь, на одно волнение, одну проблему и один нерешенный вопрос стало больше. Последним пострадавшим был Юджин Оттингер — мой пчелиный друг.

***

Ксавье Торп       Я помню, что несколько раз пытался прийти в себя, цепляясь за грани сознания, стараясь вновь не свалиться в бездну небытия. Не могу сказать, что привык к кошмарам в повседневной жизни, но по сравнению с теми снами, что я видел последние сутки, мои стандартные видения — это просто какой-то мультфильм с рейтингом 0+.       Все, что я помнил, это признание Тайлера и яркий мигающий свет, который, то пытался заставить меня собраться с силами и приподнять тяжелые веки, то наоборот, будто бы делал их в стократ тяжелее. Я видел странные сны, метался из стороны в сторону, и, кажется, даже путешествовал между мирами. В каждом из них я был изгоем и примерно в каждом втором — страдал. А если страдал не я, то обязательно кто-то из моих близких. Очень часто там была и Уэнсдей.       Я слышал голоса и смех, ощущал прикосновение и покалывание в области шеи. Совсем не чувствовал своего тела, но зато полностью ощущал, что оно мне не принадлежит. Как я понял, прошло лишь двое суток, хотя ощущение у меня складывалось совсем иное. Полагаясь на собственные догадки и время, что я не спал и не бодрствовал, я бы сказал — что прошло не меньше месяца. Я совсем потерял счет времени. — Пора приходить в себя, изгой, — кто-то ударил меня в область солнечного сплетения, но боль притупилась и я лишь слегка стиснул зубы, пытаясь разомкнуть глаза. В помещении было тепло и светло, но свет этот был тускловатым, исходящим от множества свеч. Во сне я тоже видел что-то подобное, вот только там были светлячки, что словно были заперты внутри меня и желали прогрызть себе проход наружу.       Наконец, я собрался с силами и открыл глаза. Чуть щурясь, стараясь привыкнуть к свету, я взглянул на свои окровавленные ладони и худые колени, которые сейчас, почему-то, выглядели особенно остро и некрасиво. Я не был связан, но тем не менее, не мог шевелиться и подчинять себе свои же конечности. Я сидел на полуразрушенном каменном постаменте, провалившийся в вакуум или же застрявший где-то между небом и землей. Практически ничего не понимал и никак не реагировал на происходящее. — Выглядишь ужасно, — вновь раздался тот же голос, который я потихоньку начинал узнавать. Тайлер Галпин — Хайд.       Мне пришлось очень постараться, чтобы поднять на него свой взгляд. Изначально казалось, что я хорошо знал Тайлера и помнил его образ, однако сейчас он выглядел совершенно по-другому. Обезумивший, с широкой больной улыбкой, парень стоял прямо напротив меня, держа в руках какой-то странный предмет. Он говорил со мной, издеваясь. — Та-а-айлер, — прошипел я сквозь зубы, облизывая пересушенные губы. Засаленные волосы небрежными прядями свисали с двух сторон, обрамляя лицо, но у меня не было абсолютно никаких сил на то, чтобы отодвинуть их ото лба. Я точно понимал, что все это время, что я здесь, меня жестко накачивали наркотиками или же снотворным. — Сукин ты сын, — последнее, что я смог из себя выдавить, пока силы вновь не начали сочиться из меня с бешеной скоростью. — Ну же, не так быстро, Торп. Мы только начали веселье, — прокрутив непонятным предметом перед моим лицом, Галпин приблизился, стискивая свои пальцы вокруг моей шеи. Надавливал не сильно, но этого хватило, что бы я вновь открыл глаза, стараясь ухватиться за воздух. — Передай привет своей подружке, — в его руках была камера, теперь я это понял. — Скажи Уэнсдей, как тебе плохо, попроси, чтобы пришла за тобой.       Её имя словно выгравировали у меня на лбу. Тот самый образ, её тембр голоса, запах. Я вспомнил все. Все картины, что я рисовал, все свои чувства, что так усердно старался закопать глубоко внутри себя. Я испугался. — Не трогай её, — небрежно вырвалось из моих уст. Я пытался пошевелиться, но каждая из этих попыток заканчивалась провалом. От перенапряжения и тщетных попыток справиться с самим собой, на лбу выступили еле заметные капельки пота. Ерзая на месте, я не мог принять бесполезность своего существования. — Что тебе надо? Юноша рассмеялся. — Её я не трону, пока что. Она будет со мной, будет подчиняться мне, если захочет жить, конечно же, — тембр его голоса сменялся ежеминутно, с шепота переходил на крик, а потом вдруг снова становился невообразимо тихим, что я не всегда имел возможность разобрать сказанное. — Но для этого нужно, чтобы она немного пострадала, понимаешь? Позови её, Ксавье, будь хорошим мальчиком. Скажи ей, как тебе плохо. Далее последовал удар. Намного более сильный, чем предыдущий. Настолько сильный, что я даже взвыл. Хотелось заметаться, но при первом же движении нестерпимая боль остановила меня и я снова впал в беспамятство. Все, о чем я только лишь мог думать — это Уэнсдей. События прошлых дней словно и вовсе улетучились, и я не цеплялся ни за слова, ранее сказанные, ни за воспоминания. В глазах начинало темнеть, и я с непреодолимым страхом начал ощущать, как откатываюсь назад. — Скажи, как тебе больно. Скажи. Скажи-и-и.       Тайлер вновь приблизился, цепкой хваткой стискивая мои волосы. Ударив меня головой о стену, он вновь рассмеялся, направляя объектив прямо на меня. Галпин был в возбуждении, словно наэлектризованный жгучим нетерпением. Самый настоящий психопат, ожидать от которого можно было всего чего угодно. Но меня это не особо волновало. Ведь я уже был здесь. — Скажи ей, как тебе больно, — истерический смех вдруг сменился другой, более внушающей страх, эмоцией. Словно два огонька в ночи, его глаза воспылали диким огнем, и он тут же извлек из кармана шприц с содержимым голубого цвета. — Скажи, чтобы пришла тебе на помощь, или я тебя убью.       Осмотрев это небольшое помещение, лишь отдаленно напоминавшего комнату, и впитав всю обреченность теперешнего положения, я усмехнулся себе под нос. И, может быть, сейчас я, все-таки, не мог ничем ответить прямому своему обреченному состоянию, но, даже скитаясь меж двух миров, я четко понимал — Уэнсдей никогда не окажется в этой пещере, не из-за меня. — Уэнсдей, — и собрав все оставшиеся силы воедино, я уставился в камеру, широко улыбаясь. — Не приходи.