Любовь и кофе!/Love and Coffee!

      Я понятия не имею, почему я продолжаю возвращаться к чтению «Любви и кофе», несмотря на то, что полностью осознаю, что то, что я продюсирую — или, точнее, штампую — в течение примерно пяти лет, невыносимо ужасно. Обычно эта практика приносит мне только разочарование, даже если я убежден, что она вообще заслуживает внимания. Похвала остается без внимания в тот день, когда вы понимаете, что единственное мнение, с которым вы должны жить, — это ваше собственное.       Кроме того, чем дольше вы пишете и чем больше слов незаметно появляется на бумаге или экране, тем меньше чувств вы вкладываете в них. По крайней мере, когда я напечатал первый том, еще до того, как у меня появилось хотя бы малейшее предчувствие, что имя Нагатомо Эцудзи станет таким же знакомым тысячам, как имя Юкиношита Юкино для меня, мне казалось, что что-то определенно происходит, пока я печатаю.       Но эмоции, которые одолевали меня на протяжении всего первого тома, и эмоции, которые не дают мне покоя даже сейчас, идентичны. Опять же, могу ли я так катастрофически упрощать вещи, называя это эмоциями? Я скажем так, не чувствую чего-то конкретного. Более того, принуждение - это сама Юкиношита Юкино, взрывающаяся вокруг меня, хлынувшая в мои пальцы, чтобы быть принятой, как один из этих электрических трансформаторов.       Ее присутствие вытесняет слова из моего подсознания. Может быть, Юкиношита, Юкино и эмоции теперь для меня просто взаимозаменяемы, и эти два слова больше не имена собственные, а абстрактные существительные. Неужели слова вообще так работают?       Наверное, она моя муза. Моя прекрасная, удушающая муза.       Справедливости ради, когда я говорю, что читаю «Любовь и кофе», я читаю это только для нее. Это бы все объяснило. По сути, это я жалкий, задумчивый идиот. Люди говорят о том, что они нашли в «Любви и кофе», но смыслы, которые они находят, столь же непонятны, сколь и совершенно бессмысленны и претенциозны, потому что мои предложения блуждают вокруг смысла, которого не существует.       Они находят отклик у своего автора именно потому, что их автор не искал смысла, а предположение о том, что письмо должно его иметь, невежественно и глупо. Это история о девушке, которая, скорее всего, остается на другом конце планеты, обернутая иллюзией школьного романа и лайт-новеллы, а также Нагатомо Эцудзи и трех его любовных увлечениях.       Я перечитываю её, потому что, клянусь, чувствую Юкиношиту на страницах так же, как вы чувствуете жар, вырывающийся из батареи, оставляя ожоги на моих руках. Быть сожженным кем-то, скорее всего, предпочтительнее, чем скучать по нему со всей беспомощностью солдатской вдовы.       У девушек из «Любви и кофе» тоже есть эти почерневшие шрамы. Они как тема и вариация. Художник найдет себе предмет, воплотит его на холсте, а затем снова реализует его на трех разных полотнах, возможно, в несколько отличающемся стиле, как если бы это был человек с разными цветными волосами или одеждой.       Первую девушку, которую Эцудзи встречает в кафе, кажется, во второй главе (хотя он видит ее и расплывчато комментирует это), зовут Канава Кагами. Я не могу точно сказать, когда роман «Любовь и кофе» появился в глубине моего сознания, только то, что он расцвел во время полета обратно в Чибу, а пролог появился на следующий день после возвращения. Воспоминания все еще были остры в моей памяти.       Я прекрасно понимал, что написание Юкиношиты Юкино напрямую, вероятно, вызовет у меня желчь в горле, поэтому, создавая девушек, я тщательно выбирал её качества и осторожно распределил их, одни или другие разбросал там, одни или другие разбросал здесь, чтобы они могли казаться такими же общими, как образы стандартных персонажей, которых вы видите в большинстве ранобе, но в остальном для меня это очень очевидно. Они подобны уродливым, искаженным мозаикам некогда прекрасного целого.       Первая из этих головоломок - Канава Кагами; Легкомысленная, но доброжелательная и умная официантка. Это её первая работа, её первый шаг из зоны комфорта, и она старается быть более активной и самостоятельной, а не нелюдимой и замкнутой. Позже Эцудзи узнаёт, что она ненасытный книжный червь, который выкапывает и поглощает книги, как стервятник труп другого животного.       У нее длинные каштановые волосы и шоколадные глаза, которые, как я описал в первом томе, очень напоминают кофе, который она изо всех сил пытается подать; Ponkan 8 посчитала, что нужно дать ей огромную грудь, которую я определенно не уточнил в тексте (иллюстрации «Любви и кофе» до сих пор являются одним из самых раздражающих аспектов сериала).       Вторая часть появляется, когда примерно в середине тома Эцудзи, к сожалению, оказывается в паре с девушкой для научного проекта, и они решают встретиться и обсудить его после школы в кафе. Мачико Мэй на самом деле довольно популярна (что вызывает немало монологов Эцудзи) среди множества друзей, которые часто прерывают свои встречи множеством пассивно-агрессивных оскорблений.       Тем не менее, я хотел, чтобы она поначалу выглядела довольно пугающе, учитывая её решительный и соревновательный характер и страстные тирады обо всем, чем она была увлечена (её разговоры с Эцудзи, как правило, больше похожи на саркастические шутки и споры... кокетливые позже, но тем не менее ссоры). У неё угольно-чёрные волосы до плеч и зелёные глаза, похожие на чайные листья, пишет Эцудзи, прежде чем использовать это в качестве оправдания, почему он не находит её красивой, что, кстати, так и есть.       Опять же, иллюстрация Ponkan 8 ужасна. Ни в одном из своих описаний я ни разу не уточнил, что эти три девушки были красивы, потому что, действительно, можно ли когда-нибудь считать красивым такое отвратительное искажение, как они?       Затем у вас есть последняя часть. Аракаки Аканэ. Я полностью признаю, что мне было труднее всего писать о ней, потому что, хотя у Мэй и Кагами есть части женщины в Нью-Йорке,которые корчатся, как будто в невыносимой агонии, именно она ближе всего подошла к подлиннику.       Я написал её с длинными алыми волосами (все знают, что обычные цвета волос не применяются в ранобэ) и блестящими голубыми глазами. Для ее фигуры я использовал слово «пышная» - самое близкое, что я смог найти к синониму привлекательности, которое почему-то не производило такого же впечатления. Она ещё более непопулярна, чем Эцудзи, потому что, несмотря на то, что они оба одиночки, риаджу года не игнорируют Аканэ и часто мучают ее из зависти к её оценкам и внешности.       В результате её личность противоречива; В один момент она может превратиться из уверенной в себе и спокойной в застенчивую и социально неуклюжую. Отношение и предрассудки других людей ослабили её решимость в отношении того, кем именно была.       Иллюстрации Аракаки Аканэ в Ponkan 8 — это то, против чего я не возражаю. В отличие от двух других, она не чувствует себя фетишизированной. Главным образом потому, что после того, как я увидел их первоначальную интерпретацию, я отправил в Сёгакукан ругательную, пронизанную ругательствами жалобу, требуя, чтобы они либо смягчили её, либо, черт возьми, уволили его.       Что-то мне подсказывает, что они на самом деле не прочитали мое письмо в первом черновике. Если не забуду, отправлю Кацомото просроченную на четыре или пять лет благодарность за цензуру.       Поскольку все три девушки в равной степени представляют опасность для литературы в целом, меня сбивает с толку, что «Любовь и кофе» вообще может быть предметом споров о лучшей девушке. Но ожесточенность этих споров достовляет мне большое удовольствие, так что это своего рода позитивное замешательство. Серьёзно. Иногда, если мне действительно хочется посмеяться, я захожу на самый популярный сайт фанатов «Любви и кофе», который называется «28 грехов» в честь популярной шутки из сериала, и смотрю на некоторые оскорбления, которые три стороны бросают друг в друга.       По какой-то непонятной причине они проводят ежемесячный опрос, чтобы проверить популярность трех персонажей и, кажется, он меняется каждый месяц, что неизбежно вызывает новую волну уморительно оскорбительных постов. На самом деле, результаты настолько разнообразны, что они ведут учет персонажа с наибольшим количеством побед в месяц. Мачико Мэй в настоящее время удерживает первую позицию с огромным отрывом в один балл.       Количество идиотов в Интернете, безусловно, является одним из величайших чудес человеческого мира. Вы не поверите, сколько конкурсов фан-артов «Любовь и кофе» проводится на DeviantArt. И вот что: на различных сайтах по сериалу размещено более двадцати тысяч фанфиков, только на Archive Of Our Own около пятнадцати тысяч. Двадцать чертовых тысяч.       Некоторые из них насчитывают более ста тысяч символов. Одно только представление о том, сколько времени было потрачено впустую, вызывает у меня тошноту. Эти люди дают мне возможность побороться за мои деньги.       Знаете ли вы, в чем основная разница между Канавой Кагами, Мачико Мэй, Аракаки Аканэ и Юкиношитой Юкино, помимо очевидного, в том, что, поскольку трое из них являются вымышленными, а одна реальна? На первый взгляд разница может показаться тривиальной и смешной, но для меня она бросается в глаза ясно и болезненно, как пуля в живот.       Все три моих персонажа предстают перед зрителями с помощью этих длинных описаний, и в двух случаях это драматическое вступление (или, по крайней мере, настолько драматичное, насколько это возможно в романтической новелле о потреблении кофе). Возьмем, к примеру, Аракаки Аканэ - Эцудзи встречает её, потому что, пока он сидит и наслаждается латте, она проходит мимо со своим, но её сбивает с толку группа девушек напротив него. Она резко падает, кофе разливается повсюду, все в кафе смеются, как гиены и т.д. и т..       Это также была сцена печально известной первой иллюстрации Ponkan 8 Akane - все, что я скажу, это то, что кофе не был похож на кофе, когда его вот так рисовали на её одежде. К сожалению, я не шучу.       Но Юкиношита Юкино? Когда она вошла в Pirelli's на четвертый день моей поездки в Нью-Йорк, невольно спровоцировав бурю, которая будет бушевать в моей жизни, я даже не поднял глаз. Я уже около двух часов сидел в своем любимом кресле с видом на всё кафе и мое внимание было приковано к книге, название которой выскользнуло у меня из памяти. Дождь легонько стучал по стеклянным окнам, и она села рядом с ними, появившись на сцене с неизменным совершенством, как будто она была тем, чего не хватало Pirelli's за все время существования заведения, не зная по-настоящему, что ему не хватает её.       Юкиношита Юкино оказала бы такой эффект на большинство вещей. Вы знаете, что даже когда мы оказывались лицом к лицу, она как будто всегда оставалась на одной стороне кафе, а я на другой, проклятый моей настойчивостью в том, что участие само по себе было проклятием. Она была чем-то недостижимым, о чем можно только мечтать и желать, но такова природа этого чего-то, что оно рассыплется от недостойных рук, если они остановятся так низко, чтобы прикоснуться к нему.       Когда я, наконец, поднял глаза и увидел ее у окна, смотрящую на дождь, держа руки на коленях, я все еще не заметил ее, потому что был слишком далеко, в десяти или около того столиках. Я, вероятно, заметил, что она была абсурдно красива, и что её волосы и лицо были забрызганы каплями дождя, но не слишком остро, чтобы действительно заметить это.       Прошел час или около того, в дополнение к еще одному латте. Я вернулся к своей книге. Часы пробили пять часов вечера, а всего через 60 секунд минутная стрелка разменяла первую минуту шестого. В конце концов, остальные посетители собрали свои вещи и быстро и неуклюже вышли через дверь и затерялись в ужасной погоде. Юкиношита Юкино, я и скучающий официант остались одни.       Именно здесь я действительно начал искать. Опять же, не слишком её замечая. Более того, я рассматривал и признавал ее существование и то, что она делала, не осознавая этого полностью.       Где-то среди быстро мерцающего, угасающего времени она начала что-то писать. Она вытащила из сумки блокнот и написала. Она писала довольно торопливо. Я, должно быть, подумал, что это напоминание о работе или о чем-то таком. Срочность только возрастала. Одна страница увеличилась до двух страниц, затем до трех, а затем внезапно девушка остановилась. Она выронила ручку, и та скатилась со стола, а девушка обхватила голову руками.       Я моргнул. Она оставалась в таком положении добрых пару минут, как будто взорвалась сама по себе. Наконец она подняла голову и снова стала смотреть в окно, только на этот раз руки её дрожали, что было видно даже с другой стороны кафе, а ее ноги беспокойно тряслись под столом.       Затем, подобно сломанному, ржавому старому компьютеру, отчаянно нуждающемуся в ремонте, я, наконец, понял, что вся жизнь идет слишком медленно. Это были не капли дождя на ее щеках. Это были слезы. Юкиношита Юкино плакала. Молча, наедине, не потревожив ни души.       Мне стало не по себе. Думаю, мне пришло в голову, что я должен что-то сказать или предложить свою помощь, но прежде чем я успел набраться смелости, необходимой для такого вмешательства, Юкиношита Юкино встала, надела пальто, взяла сумку и вышла за дверь, оставив на столе пару банкнот, которых, вероятно, было слишком много.       Монстр Нью-Йорка снова проглотил её быстрее, чем выплюнул, предоставив мне этот крошечный, недостаточный взгляд на нее только для того, чтобы снова вырвать его, как будто играя с добычей. Я взглянул на официанта. Он возился с кофемашиной. Я был единственным человеком во всем мире, который стал свидетелем ее слабости.       Ни разу ей не пришло в голову, что за колонной в углу сидит ублюдок, который уже тогда мог и должен был что-то сказать. Насколько она знала, в кафе она была одна.       Следующие тридцать минут или около того я провел, неловко ерзая в кресле. Внезапно Pirelli's перестал ощущаться таким безопасным местом как мне казалось последние три дня и мой латте остыл от пренебрежения. Время приближалось к шести и официант сообщил мне, что они скоро закроются. С благодарностью я направился к двери. Незадолго до того, как я добрался до неё, мысленно готовясь к дождю, который только усиливался, мой взгляд вернулся к столу, за которым сидела Юкиношита Юкино, чье имя в то время я не знал. Ее вторая кружка мятного, травяного чая, все еще слегка дымилась, дымка от неё поднялась и остановилась на стеклянном окне. И там, тихо и неподвижно, лежал ее блокнот. Она забыла его на столе.       Я уставился на него. Затем я посмотрел на официанта. Он убирал столы рядом с тем местом, где я сидел.       Я подошел, схватил его и засунул в куртку.       Боже мой, черт возьми,       Какого хрена я вообще делаю. Господи, черт возьми, Христос.       Мне нужно позвонить Комачи.       И я определенно перестану писать это, потому что становлюсь чертовски подавленным, и какого черта я должен что-то делать, если это меня вгоняет в депрессию, это имеет смысл, не так ли, впервые с тех пор, как я начал писать       ОФИГЕТЬ. ЧЕРТ ВОЗЬМИ.       Офигеть — отличное слово. Очень приятно печатать и еще приятнее кричать, когда в доме больше никого нет. Блин, черт, черт, черт, черт, черт, черт...       Я собираюсь приготовить кофе.