pacify him, he's getting on my nerves

Время шло незаметно, неделя за неделей. Чонгук с Хосоком активно, быстро сближались сильнее и сильнее, всё становилось куда очевиднее, чем прежде. Они активно сдвигались с мёртвой точки. Механизм был запущен. Шестерёнки нещадно и быстро шевелились, не желая останавливаться. Как-то, в ночь с воскресенья на понедельник, когда ещё луна стояла на небе и бушевал ветер, Чонгук на редкость скверно спал и ворочался. На лбу появилась испарина, он переворачивался с боку на бок, при этом бормоча что-то. Хлопковая чёрная пижама с жёлтыми полумесяцами вся измялась и задралась на животе. Мокрые от пота волосы торчали в разные стороны, прилипая к лицу. Ему снился сон от первого лица. Снился Хосок. В этом сне тот сидел на его, чонгуковом, столе и болтал туда-сюда своими стройными ногами. На лодыжке, поблёскивая, звенел серебряный браслетик с сердечками. Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь. И так до бесконечности. Хён был одет в изумрудного цвета шорты, которые едва ли прикрывали что-то, и топ нежно-розового цвета. Можно было разглядеть пупок и узкую талию. Руками Хосок опирался по обе стороны от себя. – Подойди, – произнёс хён, но как из-под воды, его голос был тихим и практически едва различимым, – Подойди, – повторил он, и Чонгук, как заворожённый, поднялся с кровати и направился к нему. Шаги давались тяжело, будто пол был сделан из какой-то липкой жидкости. Он походил на болото, булькал и засасывал вниз. Ногам стало жарко, очень жарко, и этот жар подходил всё выше и выше, – Чонгу-у-ук, – глухо звал Хосок, улыбаясь как лиса, будто насмехаясь, – Чонгу-уки, – хён протянул руку и позвал его пальцем. Было ощущение, будто тот не видел болота, в которого засасывало донсёна. Его глазки-полумесяцы будто смеялись и весело блистели от солнца в распахнутом окне. Хосок начал задорно смеяться, откинув голову назад. Смех был звонким, радостным, словно у ребёнка. Рыжие волосы пушились. Топ задрался, открывая живот ещё выше. Красивый, маленький животик, – Почему ты идёшь так медленно, малыш? Ты не хочешь подходить? Не хочешь меня? – Хосок не унимался и снова смотрел на донсёна, – Не хочешь своего любимого хёна? Не хочешь взять меня? – он наклонил голову набок, словно игриво и насмешливо. Хён закусил губу. – Хочу, – ответил Чонгук взволнованно, стараясь шевелить ногами быстрее. Получалось скверно, но продвижение всё равно было. Когда он оказался рядом, то смог рассмотреть ближе лицо. Оно было идеальным – впрочем, как и в жизни. Отличная кожа, ровный нос, родинка на губе. Браслетик всё ещё назойливо бренчал. Звук становился ещё громче. Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь. Он начинал оглушать. Сквозь него было очень глухо слышны слова Хосока. – М-м, я вижу, как ты смотришь на меня. Я всё знаю. Я всё вижу. Я абсолютно всё вижу, – рыжие волосы обрамляли лицо, развеваясь от лёгкого ветерка. Его руки легли на чонгуковы плечи, притягивая за затылок. Тоненькие пальцы слегка массировали. Они были холодные. Очень холодные, как льдина. Но несмотря на это, внизу живота становилось жарко, переходя ниже. Под ногами будто бы больше и не было никакого болота. Руки притянули донсёна ещё ближе: так, чтобы их лица стали почти касаться друг друга. От этого сердце пропустило удар и после забилось пуще прежнего. Донсён громко выдохнул, не зная, что ответить. Все слова застревали в горле и першили там, будто сухой кашель. – Тебе понравилось спать со мной? – Хосок продолжал, шепча прямо в губы, его дыхание опаляло и щекотало, словно пёрышко. Из его рта пахло какой-то жвачкой. Какой-то тропической жвачкой с манго и… Чонгук всё не мог разобрать, что ещё, – О-о тебе понравилось прижиматься ко мне? – он издевался, – Тебе понравился мой браслетик, да? – как по велению, браслетик зазвенел. Дзинь-дзинь, – Какой понравился больше, м-м? – наглая улыбка с приоткрытыми губами. Так, что было видно зубы и язычок. Тот закусил его, прыснув смехом, – Какой именно, а? Тот, первый, который купил я, или тот, что подарил мой парень? – эти слова ударили под дых. Чонгук растерялся, – Разве тебе не нравится мой парень? – Хосок наигранно свёл брови и опустил уголки губ, – Интересно, почему, хм-м, – протянул он, отводя взгляд в сторону, но тут же возвращая его обратно, – Мой парень тебе не по душе, потому что он трахает меня, а? Потому что он меня трахает, а не ты, да? – у Чонгука предательски начал подниматься член, ткань брюк натянулась, – Ты хочешь трахнуть меня, я знаю. Я всё знаю, глупый. Я знаю, что у тебя стоит на меня. Я знаю, что ты дрочишь на меня, – после этих слов хён громко и слегка иронично рассмеялся, пальцами перемещаясь на шею. Наконец, Чонгук смог понять, что это был за запах. Запах химозного кокоса. Такого приторного и пластикового, будто. Чонгук молчал, не зная, что сказать, – Я знаю, что ты хочешь меня. Хочешь-хочешь-хочешь, – дразнил, хихикая Хосок, – Боже, ты уже думал, как именно хочешь меня взять? – он нарочито фальшиво задумался, трогая подбородок указательным и большим пальцами и отводя взгляд в сторону, – О-о, да, ты думал. Там, в примерочной, помнишь, когда я прикоснулся к тебе? М-м, тебе понравилось, правда? Ты думал, как взять меня именно там, да? Впечатать меня лицом в зеркало, раздеть меня, и хорошенько трахнуть. Ты просто мечтал об этом, как мальчишка. Но ты ничего не можешь сделать, дурачок! Ты ничего не можешь сделать, потому что ты боишься, что я отвергну тебя. Ты о-очень этого боишься, маленький мальчик, – он продолжал издеваться, но в штанах всё равно становилось жарче. Теперь руки Хосока прошлись попредплечьям, взялись за галстук на шее. Галстук? Чонгук удивлённо опустил взгляд и увидел, что на нём была белая, выглаженная до идеала, рубашка и чёрный галстук. Ниже – такие же чёрные брюки со стрелочкой. Господи, он никогда не ходил в такой одежде после окончания школы. Ему не нравилась она, сковывала все движения и выглядела дурацко. Хосок рванул за галстук и от этого их лица впечатались друг в друга. Теперь он шептал ему на ухо, – А он и правда тебя отвергнет. У него есть парень. Ты видел, как они друг друга любят. Видел, какие они счастливые вместе. А ты третий лишний, просто мальчишка, который живёт с родителями. Пф-ф, – когда Хосок сделал это, ухо обожгло тёплое дыхание. Одной из рук хён отпустил галстук, но начал вести от груди по животу с нажимом. Руки продолжали быть холодными, но это не имело значения. Это не мешало члену Чонгука предательски встать так, что ткань натянулась до упора. Он упирался во внутреннюю часть бедра старшего. Это было приятно, но в то же время тошнотворно. Потому что Чонгук чувствовал себя таким униженным, таким никчемным, ему хотелось защитить себя, но он не мог вымолвить ни слова. Это было просто ужасно. Стоять, как истукан, и выслушивать то, как его поливают грязью. При этом со вставшим членом! Браслетик на ноге стал звучать громко, как заезженная пластинка граммофона. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Хосок оттолкнул от себя донсёна, уперев ладошки в плечи. Это не было больно и удар был не сильным, но Чонгук таки немного отдалился, буквально на шаг. Теперь Хосок смотрел на него исподлобья с вызовом и злостью. – Сделай уже хоть что-нибудь и перестань быть жалкой мямлей! – это было сказано так громко, что слова будто отразились от стен эхом. Донсён даже закрыл свои уши, чтобы не слышать. Дзинь-дзинь! Чонгук резко проснулся в холодном поту, распахнув в удивлении глаза. Перед взором был только белый потолок. Он обернулся по сторонам – никакого Хосока, никакого звона – просто пустая душная комната, в которой было темно. ‘Значит, ещё не утро’, – подумал парень и встал, чтобы на всю распахнуть окно и подставить лицо под свежий ветер, закрыв глаза. Единственное, что осталось от этого ужасающего, отвратительного и унизительного сна – болезненно вставший член, который упирался в хлопковую пижаму. Один из жёлтых месяцев, приподнятый тканью, задорно улыбался ему, как бы здороваясь – ‘Доброе утро, дружок! Как спалось?’. – Господи, блять! – негромко выругался Чонгук, отходя от окна и усаживаясь обратно на кровать с насквозь промокшими простынями. Хосок казался будто вездесущим: он был в строительном магазине, он был в торговом центре, он был на улице, был в его мыслях и даже, чёрт возьми, во снах! Парень упёрся локтями в колени и уронил лицо в ладони, потирая с силой. Ему казалось, что он оказался в кошмаре, который сочился из каждого аспекта его жизни. Так себя чувствуют влюблённые люди? На свете так много влюблённых людей, и они ощущают себя так? Чонгуку хотелось застрелиться. Снести к хренам собачьим свою голову, и окунуться в вечный сон, лишь бы этот кошмар закончился. Но вместо этого он достал из-под подушки телефон, нажал кнопку блокировки и взглянул на экран. На заставке стоял Ёвон из ‘pentagon’, пару уведомлений из ‘какао’ от Тэхёна и Хосока, из ‘дискорд’ от тиммейтов, спам из приложений для заказа еды навынос и покупки одежды. Время 7:30. Значит, уже утро, но Чонгук обычно вставал, чтобы пойти в строительный магазин к 8:40, потому что тот был буквально в двух шагах, а остальное время уходило на то, чтобы позавтракать и собраться. Ну, что ж, сегодня его было чуть побольше. Парень выпрямился и потёр глаз рукой, после проходясь по растрёпанным волосам и пытаясь хоть немного их пригладить, но резкая вибрация телефона заставила взрогнуть. Чонгук глянул на телефон в руках и удивился звонку Хосока. Ну вот, Хосок даже в то время, когда не должен быть! Это удивило, потому что в такой промежуток времени они не созванивались. Да и вообще не созванивались с утра, только если перекидывались смс, потому что виделись и так в девять часов. Он решил взять трубку, вдруг было что-то важное. Как потом выяснится, это оказалось катастрофой. Чонгук приложил к уху трубку. На другой стороны провода послышались какие-то неразборчивые голоса и шорохи: то сильные, то совсем слабые – ничего больше. Парень нахмурился и посмотрел на телефон ещё раз, чтобы убедиться в том, что это точно был Хосок и связь была хорошей – всё оказалось в порядке, поэтому, решив в последний раз приложить трубку, чтобы впоследствии без угрызений совести отключиться от звонка, но более громкий шум его удивил: – Юнги, блять, из-за тебя телефон упал, – Хосок зашипел, впечатанный рукой так, что щека вдавилась в стену: губы тут же сложились в трубочку, остальная часть лица смялась на левую сторону. Это оказалось не сильно, но больно, так как поверхность была сделана нарочито под бетон со штукатурным колючим покрытием розового цвета, но Хосоку это нравилось. Ему всегда прельщало когда над ним доминируют, даже если это иногда переходило грань. Ладонь Мина крепко держалась сначала на затылке, не уменьшая давление, потом перешла на заднюю часть шеи, давя. Хосок глухо застонал, когда Юнги задрал голубую рубашку в клетку, снятую с него самого же вчера ночью, вверх и опустил боксёры вниз так, чтобы они самостоятельно упали на пол. – Ничего с ним не случится, – незаинтересованно ответил тот, резко и жёстко шлёпая по заднице. Ещё один стон, но громче. Ещё один шлёпок, ещё один стон. Они были на кухне, у столешницы. Хосокова грудь больно упиралась в деревянную поверхность, он согнулся пополам, будто бы поверженный напором Мина. Такие игры на подчинение и послушание. Нежный секс тоже был хорош и ничем не уступал жёсткому. Просто должно быть равновесие. Золотая середина. Когда всё однообразно, то рано или поздно становится скучным, – Давай, прогибайся, – сказал – нет, приказал. Хосок резко выдохнул, скуля от того, как ему нравился этот тон и покорно прогнулся в талии, чтобы задница была чуть повыше. Юнги опустился, натягивая сильнее вверх рубашку до скрипения швов и ниток, и целуя лопатки, потом резко кусая кожу и оттягивая её назад, оставляя глубокие бордовые следы, далее снова покрывая спину, позвоночник и поясницу поцелуями. Повсеместно он широко лизал кожу так, что она становилась невероятно мокрой. Хосок просто скулил, мычал, стонал. Рука всё ещё была на его шее, сжимала и упирала в стену. Член Мина стоял, плотно прижимаясь меж ягодиц и скользя туда-сюда шёлковой кожей. Где-то естественная смазка размазывалась от трения. – Юнги-и-ах, – выдохнул Хосок, слова выходили из его рта приглушенно и немного искаженно, при этом смешиваясь со стонами. Мин царапал кожу до ярких красных отметин на боках, чувствуя ногтями все костяшки выпирающих рёбер, и громко, тяжело в спину, носом упираясь в лопатки. Он засунул руку под столешницу, обхватывая член своего донсёна, проходясь по головке большим пальцем. Вверх-вниз. Вверх-вниз. У Хосока будто землю из-под ног выбили, он застонал, открыв широко рот. Чонгук убрал трубку от уха и шокировано уставился на экран с горящими кнопочками и ‘звонок с ‘скидка за улыбку’ с выпученными глазами, словно у лемура, испуганной чихуахуа или человека, увидевшего призрака. Осознание того, что в данный момент он буквально слышал то, как парень, в которого он был влюблён, занимался сексом с другим человеком медленно доходило до него. Он понимал, что телефон его хёна просто случайно упал где-то рядом. Болезненно стоявший член явно давал о себе знать, потираясь о ткань и яростно реагируя на пошлые звуки из телефонной трубки. Его только раззадоривало услышанное. Чонгук с минуту боролся сам с собой. На одном его плече словно сидел белоснежный ангел, шепчущий, – ‘так нельзя, это неуважительно и гнусно, ты же не такой, верно, парнишка? ты уважаешь личное пространство любимого, и никогда не совершил бы подобного’. А на другом крался демон на цыпочках, хихикая и напевая, – ‘эндель, мендель, гендель, гу, хорошо у нас в аду!* давай, собрат, сделай это. никто ещё не умирал от качественной дрочки!’*. Он ничего не мог с собой поделать, когда вернул сенсорное чудо технологии к уху и засунул вспотевшую ладошку в штаны, принимаясь за механические, отточенные до идеала за столько лет, движения. Это было куда большим облегчением, чем закрыть сессию, выпить ледяной воды в жаркий день и выиграть подряд десять матчей в ‘овервотч’ вместе взятые. Щёлкнула крышка бутылочки со смазкой. Хосок был прекрасно растянут, потому что они занимались сексом буквально вчера. Около девяти часов назад. Но это не мешало их молодым телам стать распалёнными вновь. Поэтому Юнги лишь второпях размазал прозрачную консистенцию по члену и беспроблемно вошёл в тело под собой до упора, издавая громкий стон. Долгожданное тепло окутало его с головы до ног. Каждый раз, как в первый. – Уф-ф, – издал Мин, сводя брови на переносице. Хосок захлебнулся воздухом, мыча. Его лицо тёрлось о шершавую, колючую поверхность с такой силой, что можно было смело предположить – останется глубокий отпечаток и даже возможно – пару-тройку неплохих царапин. Юнги нагло улыбнулся с открытым ртом, оценивая открывшийся ему вид. Куда уж лучше Эйфелевой башни, Колизея или Статуи Свободы, – Молодец, детка, я тебя обожаю, – довольный голос смешался с тяжёлым, частым и густым дыханием, будто он пробежал с десяток километров. Вот, что бывает, когда вы решаете попить кофе с тортом перед работой. Быстрые, грубые, рваные и обширные движения продолжились. Воздух накалялся, словно оранжевый уголёк, раззадоренный лесным ветром. Шлепки раздавались по всему помещению. Воздух был спёрт, будто в бане. Его можно было пощупать. Мин наслаждался покорностью своего парня, его желанием, чтобы им обладали, хотели подмять его под себя. Наблюдать это казалось горячее любого порноролика на просторе всего интернета, журнала сомнительного содержания или стриптиз-клуба. Как только случился их первый раз, Юнги сразу понял, что общие желания и темп складывались как кусочки единого пазла. Каждый секс с Хосоком казался лучшим. И, скорее всего, таким и являлся. Если честно, многие посчитали бы так же. У Хосока практически не было границ, имелся опыт, необузданное желание. И он хотел быть желанным в ответ, быть присвоенным и продавленным. Их отношениям могли позавидовать многие. Яркие, чистые чувства, преданность, неимоверные эмоции, которые они испытывали друг с другом, идеальная совместимость характеров. И это ещё не считая не конфликтности Хосока, а это ключевой момент во взаимопонимании! В общем – баланс, которого обычно сложно добиться. Именно поэтому их совместное сосуществование продлилось так долго. По началу пришлось съехаться чуть ли не в первый день знакомства: Чон только приехал в город, даже особо местности не знал, ему нужно было срочно снимать жильё, а кошелёк оказался практически пуст. Да и выглядел он как забитый уличный и голодный котёнок. По счастливому стечению обстоятельств Юнги уже снимал однокомнатную квартиру, поэтому любезно пригласил поселиться у него на время, которое впоследствии затянулось на года. И совершенно не прогадал, получив в виде вознаграждения самого лучшего парня на свете, который сдувал с него пылинки и обожал каждой клеточкой тела. Конечно, конфликты имели место быть, куда уж без них, но они тонули на фоне остального спектра прекрасного отношения друг к другу. Пока давление на шею не прекращалось, Хосок приоткрывал рот, чтобы выстанывать имя Мина, которое переодически смешивалось с нечленораздельными звуками. Юнги громко, размашисто и нещадно шлёпал его по заднице, иногда сжимая смуглую кожу в руке так, что оставались следы-полумесяцы. Прямо как очаровательные глаза его любимого донсёна. Он вовсю бегал глазами по телу перед собой, стараясь запомнить каждую деталь, и при этом шипел сквозь зубы, местами закатывая глаза от удовольствия. Господи, как это было идеально. Всё тело обливалось потом, как если бы жара на улице достигала сорока градусов. Мышцы понемногу начинали ныть. Кажется, боли на следующее утро сложно будет избежать, если вообще возможно. На столе невозмутимо остывал кофе в двух белоснежных чашечках-демитассах на маленьких тарелочках: один – с лимоном, другой – со сливками. Рядом разместились блюдца с недоеденным тортом и грязные десертные ложечки. – М-м, Юнги-а, жёстче, – слегка искажённо, хныкая попросил Хосок, который казался пуленепробиваемым. Юнги это развеселило. Он нагнулся, не останавливая движений бёдрами, чтобы коснуться уха парня влажными губами, улыбаясь с приоткрытым ртом так, что были видны зубы: – Да что ты говоришь? – Мин дразнился, это заводило ещё сильнее. В таких условиях их растаявшие тела были готовы слиться друг с другом, как липкое мороженое летним днём, – Господи, ты самый грязный и пошлый человек, которого я встречал. Мне и так кажется, что я тебя сейчас буквально убью, а ты просишь такое? – он шептал, Хосок же на это просто тяжёло дышал и стонал, – звуки становились всё громче и громче, изо рта стекала густая слюна. – Быстрее, – единственный ответ, который услышал Юнги, из-за чего член стал ещё тверже, – каменным, по ощущениям. Как после этого не исполнить просьбу? Чонгук на том конце провода дрочил настолько быстро, что громкие хлюпающие звуки издавались на всю комнату. И это притом, что смазка для него была редкостью. Чёрт возьми, он очень надеялся на то, что родители, которые никогда не закрывали дверь, ведущую в их комнату, не слышали этого позора. Иногда он откидывал голову назад, и влажная щека скользила по сенсору экрана, норовя ненароком нажать на какую-либо кнопку. Потная чёлка прилипла ко лбу. Сзади, по затылку, струились прозрачные капельки, которые мерзко скользили по напряжённой спине. Осознание, что это был тотальный позор, красной мигалкой сигнализации надрывалась в голове даже в такой интимный, скрытый от посторонних глаз момент. Это было даже хуже, чем пёрнуть на весь класс, объевшись гороховой каши из столовой. После этого его еще долго называли ‘оркестром’. И даже хуже, чем, когда мать листала фотографии с какого-то мероприятия, по типу субботника с одноклассниками и физруком или выступления талантов, где школьники исполняли битбокс и ужасающе фальшивые песни ‘адель’, и наткнулась на картинки в стиле ‘хентай’ с девушкой, у которой имелись нереалистично огромные груди и при этом большой , – нет, просто гигантский, – стоящий член между ног. Одета та была в неприлично малюсенький бикини. На голове красовался ободок с кошачьими ушками. Весь рот в белых выделениях, которые лились чуть ли не рекой по всему телу. О-о, это было так стыдно, что Чонгук ещё долго сидел в своей комнате, весь красный от кончиков ушей до шеи, и пялился вникуда. Ему хотелось разбить голову об стену так, чтобы мозги брызгали во все стороны. И даже хуже, чем в тот день, когда он наступил в огромную кучу собачьего дерьма на остановке и зашёл к экскурсионный автобус, потому что выбор стоял между тем, чтобы остаться на пустынной границе двух городов или продолжить поездку. Тогда его ещё вычислили двое невероятно глупых и любопытных детей, которые принялись громко смеяться, тыкая в него пальцем, и театрально кричали ‘фу-у, вонючка’. Но всё равно это не было так феерически унизительно, как то, чем парень занимался сейчас, буквально подслушивая чужой половой акт. И не чей-то, а конкретно Юнги и Хосока. Прекрасно, теперь он знал как предмет его вожделения занимается сексом со своим парнем, просто отлично. Лучше некуда. Не хватало только, чтобы Гарри Стайлс решил заглянуть в его комнату, держась за руку с Тейлор Свифт. Чонгук просто не мог остановиться, будто сорвавшись с цепи. Им овладела какая-то дьявольская сила, по-другому это было назвать нельзя. И оправдать тоже. Ещё и страх быть замеченным подливал масла в огонь, это заводило. Он чувствовал себя грязным извращенцем в загадочной шляпе и странном плаще, который распахивал его ночью в общественном парке, чтобы показать свои гениталии прохожим детям и старушкам. Подобное возбуждение не посещало его с девятого класса, когда гормоны били в голову пуще Великого китайского колокола. В это время по другую сторону Хосок сжал ноги так, что внутри стало невероятно жарко и узко. Такого хода Юнги не ожидал. Полная подстава. Удар ниже пояса. Долгое ‘м-м’ вырвалось из его рта, темп сбился, став хаотичным и слегка замедленным. Скорее всего, Мин это сделал, чтобы не кончить. – Блять, ты решил меня окончательно уничтожить? – хён зашипел, сжимая задницу свободной рукой, вторая по-прежнему располагалась на затылке расплоставшегося перед ним парня. Солнце уже начинало подниматься над горизонтом, освещая кухню и создавая блики на потных телах. Небо светлело становясь похожим на цвет морской волны на солнечных Карибских пляжах. Птички задорно принялись исполнять свои незамысловатые песни. Шумный город просыпался, не желая никого ждать. Кухонное окно запотело от адской жары внутри. Хосок подумал, что на нём можно было рисовать снежинки и хихикнул. – Юнги-и-а, – донсён подал голос, чувствуя приближение оргазма, всё его тело напряглось от кончиков пальцев до самой рыжей макушки. Мин моментально понял посыл и спустился рукой под стол, обхватывая член рукой: сначала медленно, потом с нажимом ускоряя движения. Перед тем, как кончить, Хосок машинально подался бёдрами в руку и издал рваный стон, смешанный с криком. В глазах поплыли круги, тело сначала мелко задрожало, но потом обмякло, не в силах сдержать напряжения. Его с ног до головы окатило невероятной волной наслаждения несравнимого даже с прыжком с парашюта. Господи, какое же это было отличное начало дня. Совместное ранее пробуждение того стоило. Ему могли позавидовать остальные работяги, которые уже шныряли тут и там по улицами с солидными портфелями, футболками с эмблемами местных магазинчиков, неоновыми жилетками и рабочими бейджиками. Наверное, они тащили контейнеры с обедами, термосы с водой или чаем. А их руки согревали бумажные стаканчики из местных кофеен. Хосока же согревали совсем иные, не совсем приличные вещи. Наборчик хоть куда. Хён не дал и момента расслабиться, мгновенно возвращая перепачканную в белёсой жидкости руку и снова вцепляясь в бок. Из-за резких движений сперма размазалась вдоль хосокового тела, мгновенно прилипая к шёлковой коже. Жёсткие движения продолжались безостановочно. Юнги грубо царапал выпирающие рёбра с такой силой, что оставались красные полосы, рука с большим энтузиазмом прижимала лицо Хосока к стене. Тому, казалось, это только нравилось. Он обожал ощущать на себе необузданную власть, временами ему хотелось чувствовать себя безвольной тряпичной куклой, с которой было можно делать что душе угодно. Да, это были не совсем этичные пристрастия, осуждаемые обществом, но никого не должно было волновать происходящее в его постели. Это только его территория, и на ней Хосок мог хоть испражняться кому-то в рот, если так пожелает. Юнги сдерживаться в данный момент казалось сложной задачей, но парень держал себя в руках, зная, что уже ходил по краю разрешённого. Голова его донсёна была отнюдь не железной. Всё честно, есть слово ‘стоп’, но оно пригодилось им раза два-три за все три с лишним года отношений. Обширные возможности давали им острые и новые ощущения, не давая сексу приесться. По лицу Хосока всё ещё текла, пузырясь вязкая слюна, запачкав весь подбородок и часть розовой стены, на которое опиралось, – нет, было впечатано, – его лицо. Несчастная щека уже гарантированно затекла и нещадно зудела. Юнги иногда поражался возможностями донсёна в подобных экспериментах, искреннему желанию чуть ли не быть замученным до полуобморочного состояния. Но, господи, как же это возбуждало. Всё нутро Мина желало исследовать эти дикие дебри, копошась по всевозможных механизмах и рычажках. Наверное, ощущения были похожи на изучение летающего корабля зелёных пришельцев с огромными чёрными овальными глазами и руками в виде знака ‘пис’. Да, именно так. И-де-аль-на-я совместимость. В помещении стоял характерный запах секса и спёртого воздуха с разнообразными примесями: от кофе до спермы. Странный микс по типу картошки фри и мороженого из ‘макдональдс’. Юнги ощутил тяжёлый прилив по всему телу, означающий скорый оргазм. О-о, это будет просто фантастически. Он предвкушал, наклонясь к уху скулящего Хосока, чтобы тот слышал абсолютно каждый звук его тела. Язык успел провести широкую мокрую линию от поясницы до шеи по позвоночнику. Слюна была везде, где только можно. ‘Сегодня наши тела будто вышли из кокона в фильме ‘чужой’, – мысленно шутил донсён. Его забавляло это так же, как и заводило. Метафора была неимоверно странной и забавной. В принципе, в стиле Хосока. Кончая, из Юнги вышел чуть ли не животный рык. Потом, задыхаясь и громко издавая имя возлюбленного, смешанного с неприличной бранью, тот замер на несколько мгновений. Его несчастные мышцы уже дрожали от напряжения, болели там, где только можно и нельзя. Он был полностью измотан, когда упёрся горячим, как комфорка под кипящим чайником или кочерга, полежавшая в горячей печи до состояния оранжевого свечения, лбом и дыша, как забитый зверь, даже слегка высунув язык. Воздуха катастрофически не хватало, сейчас он был на вес золота. Драгоценный, как изумруд или рубин. Хосок же под ним, будто заряженный энергией после отличной утренней пробежки, довольно улыбался, насколько это было возможно в его положении и задорно поглядывал на Мина. – Это было невъебически охуенно. Но я действительно опаздываю. Не мог бы ты, пожалуйста, вытащить свой член из моей задницы? Будет неловко, если приду так. Как жуки пожарники. Два по цене одного, – они дружно рассмеялись. Юнги с обожанием исцеловал его плечи, отпуская, наконец, затылок, который стопроцентно затёк, и аккуратно выходя из Хосока. Раздался характерный булькающий звук. Это было сексуально. Так сказать, семейный, домашний звук, – М-м, кажется и обед на работу подоспел, – хихикнул донсён. – Я смотрю, у тебя сегодня утренний стендап. Ты неубиваемый. С такой стрессоустойчивостью можно в космонавты податься, – Мин помог своему парню развернуться, чтобы не подкосились ноги или что-то подобное, но тот слез со столешницы довольно резво, поворачиваясь с довольным лицом, на котором красовалась огромная красная вмятина, три заметные царапины, появившееся от грубого трения. Между грудью и торсом осталась глубокая, бордовая и широкая линия, которая, казалось, делила его напополам. Всё тело исцарапано и искусано, будто на него напал кровожадный зомби, а не парень со стоящим членом. По правой ноге стекала белёсая струйка. Глаза Юнги испуганно расширились, гримаса ужаса исказила лицо, – Господи, детка, прости, я, кажется, перестарался, ты в порядке? – голос звучал озабоченно. – Мне охуенно. Ты даже не представляешь, насколько, – ‘кажется, представляю‘ пронеслось в голове Мина. Весь беспорядок, который они навели будет сложно замаскировать. Если вообще возможно, – Только открой окно, я сейчас задохнусь нахрен. Блинчики можно печь, просто подкинув тесто в воздухе. А ещё нужно срочно собираться, иначе получу на орехи. – Всё точно хорошо, бусинка? – Юнги аккуратно притянул его за талию, чтобы не задеть царапины и укусы, покрывая левую, не покалеченную щёку мягкими и уютными чмоками тут и там. Когда их лица снова оказались друг напротив друга, носы коснулись в эскимосским поцелуе. Ну просто американская мечта. Ребятки не разлей вода. – Курочка-наседка моя, тебе не о чем переживать. Только глянь, сколько времени, пока я прихорашиваюсь для своего босса. Там меня отъебут куда жёстче. Не могу дождаться встречи, – он закатил глаза, отстраняясь. Мин, зевая и щурясь от солнечного света, направился к окну. Как по щелчку пальца подоспел Ео, настойчиво требуя свой честно заслуженный завтрак. Наконец, в помещение ворвался слегка прохладный ветерок, – долгожданное облегчение. С улицы тут же раздались шум города и радостные вопли детишек, которых родители освободили от похода в детский сад на лето. Громкие машины, их назойливые гудки и дребезжащие звоночки велосипедов, – всё кричало о том, что город очнулся ото сна, и принялся жить своей привычной, торопливой жизнью, – за ней было так сложно поспеть, как бы ты быстро не бежал, сломя голову. На небе ни облачка, только ясная лазурь. На том конце провода Чонгук благополучно кончил третий раз подряд. Его член умоляюще ныл, прося прекратить это безумие. Парень вовсю пыхтел, как гигантский состав поезда. Казалось, этот кошмар никогда не закончится. Сквозь пелену дичайшей похоти пробивались мысли о том, как убирать всё это безобразие: несчастная пижама с весёлыми полумесяцами, которые все перепачкались в сперме, но всё равно сохраняли позитив, и насквозь мокрое постельное белье. Это притом, что на кухне уже вовсю сонно шумели проснувшиеся родители. Даже это не останавливало парнишку с взбудораженными гормонами. Так грязно, что хуже некуда. Когда по ту сторону телефона закончились бесконечные шлепки, стоны, всевозможные пошлые словечки, и началось нежное улюлюканье и ласковый шёпот, Чонгук всё равно не отключился, что ставило под опасность его персону быть замеченной. Он хотел знать, о чём же там воркуют голубки, и не мог ничего с собой поделать. Что говорит предмет его вожделения своему сладкому, до скрипа на зубах, парню? А чем отвечает его Хосоку треклятый Мин Юнги? Какие очередные уменьшительно-ласкательные использует по отношению к нему? Что нашёптывает на ухо? Сколько и куда нежно целует? Как нахваливает после секса? Все эти вопросы не хотелось оставлять без ответа, Чонгук даже с секунду не усомнился в этом поступке. Просто чтобы пощекотать себе нервишки и из безграничного любопытства он оставался на линии. Не только похотливые мыслишки мучили его разум. Им двигало чувство ревности, собственничества. Даже не убрав руку с начинавшего опадать члена, он держал ухо востро, нахмурив брови и уставившись перед собой. Как только Юнги, благополучно покормив требовательного Ео и добродушно погладив его по голове и упитанному тельцу, лениво направился в сторону их комнаты, Хосок быстро огляделся по сторонам, – его взгляд зацепил чёрный небольшой прямоугольник, одиноко валявшийся около барной стойки: – О, мой телефон, – радостно произнёс тот, наклоняясь, чтобы поднять вещицу. Поясница мгновенно напомнила о себе, отдавая тупой болью. Всё тело ныло и саднило, но это не особо волновало, он уже привык к подобного рода ощущениям после игрищ на подчинение или вроде того. Парень поднёс чудо технологии к себе, и на лице мгновенно изобразилось удивление, – дисплей светился, корпус горел, будто опустился в кипящий котёл ада и вернулся обратно. Обычно блокировка происходила за 30 секунд без активности, но это утро, кажется, было исключением из правил. На экране светилось ‘звонок с ‘король отстойных улыбок’ и время длительности звонка, – внимание – 1 час 13 минут 27 секунд. Буквально через несколько мгновений всё исчезло, отобразился диалог с донсёном и недописанным сообщением ‘доброе утро !! как спалось ?’ в конце улыбчивый смайлик и розовое сердечко, – ничего необычного. Видимо, гаджет упал в тот самый момент, когда Юнги грубо выбил его из рук, и случайно нажалась кнопка ‘позвонить пользователю’. С минуту Хосок просто пялился в экран с выпученными глазами, он был в полном шоке. Но после по лицу расплылась заговорщицкая улыбка, и хитрые глазки-полумесяцы довольно сощурились. ‘А парнишка, оказывается, любопытный малый. Кажется, намечается что-то интересное!’, – мгновенно пролетело в голове. Парень хихикнул и отправил забытое сообщение, после глянув на время, – 8:44 – и заблокировав телефон. Похоже, придётся просить Юнги заказать такси, иначе босс будет рвать и метать, а покупатели, как назло, столпятся у входа в магазин в таком количестве, будто собрались на концерт Майкла Джексона. Да начнётся же представление! ‘Блять, блять, блять’, – Чонгук жал на кнопку сбросить, сенсор безбожно лагал после долгого пребывания в действии, а пальцы скользили по скопившемуся поту и кожному салу. Вот это полная подстава, такого он совершенно не ожидал. Шансы остаться незамеченным стремительно приближались к отметке ’ноль’. Это была полная катастрофа, феерический позор. Казалось, ситуация не могла стать хуже, но, видимо, бесконечность – не предел. Наконец, красный кружочек поддался под гнётом активных нажатий, звонок сбросился. Оставалось молиться, чтобы Хосок ничего не заметил, но телефон тут же завибрировал, высветилось уведомление от хёна с пожеланиями доброго утра. Столько бранных слов, наверное, никогда ещё не посещали несчастную голову Чонгука. Всё нутро било тревогу, мигалки и сигнализация на полную. Он разочарованно кинул телефон на кровать и уткнулся лицом в руки, тут же вмазавшись в собственную сперму: – Да ёбанный ты в рот! – мгновенно взвыл парень. Ну вот теперь точно не хватало для полной картины чтобы Джессика Хо на своём личном самолёте врезалась в его окно и вышла поздороваться. Оставалось только решить, повеситься прямо сейчас или после завтрака? Как выйти к родителям с ног до головы перепачканным спермой и сохранить невозмутимость? Может, вообще не ходить никуда? Хосок явно либо тактично промолчит насчёт его извращенских наклонностей и нездорового внимания к собственной персоне, либо будет нещадно стебать всеми возможными способами? Возможно, стоило просто прямо сейчас взять билет в какую-нибудь Италию и устроиться дворником, чтобы больше никогда не видеться со своим хёном. Или повесить огроменную табличку ‘я ем собак’, ‘посрите мне в рот’ или ‘мама роняла меня в детстве’ и выйти на главную площадь города. Ну, а что? Если уж позориться, то по полной программе. Брать себя в руки нужно было в кратчайшие сроки, потому что до встречи с Хосоком оставалось двадцать минут, за которые нужно было разобраться с собственным внешним видом и позавтракать. Он подошёл к двери и начал прислушиваться к происходящему за пределами его комнаты, чтобы оценить все риски: Гремел чайник и хлопал холодильник. Было слышно, как мать, громко зевая, закидывала овощи в пароварку и ставила кастрюлю с водой кипятиться на плиту. Скорее всего, собиралась приготовить привычный для неё суп с яйцом. Она питалась, как маленький воробушек, задорно скачущий по асфальтированным улицам, борясь с голубями за сухарь хлеба, и, в принципе, выглядела точно так же. Невысокая, аккуратная, всегда ухоженная женщина средних лет со стриженными под каре каштановыми волосами, которые дома любила убирать в небольшой хвостик на макушке, оставляя прядки на затылке свободно развеваться. Ежедневная работа выжимала из неё все соки, оставляя вечернюю энергию лишь на то, чтобы отужинать и усесться в любимое кресло под торшером с незамысловатой книгой. Что уж таить, их разговоры с сыном в основном ограничивались парой фраз в день: зачастую, именно по инициативе матери. Чонгук был малообщителен, хоть калеными щипцами вытягивай по слову. Да и о чём было им беседовать? Какие общие темы можно найти? Точки соприкосновения? Отец о чём-то, как и всегда, бурчал, скорее всего посвящая супругу в будничные новости и какие-то злободневные подробности про задержанную зарплату, злющего, как сорвавшаяся с цепи собака, босса и растущие на продукты цены. Он громко чистил зубы и отвратительно, просто непозволительно противно схаркивал мокроту в раковину. Можно было в момент представить, какая огроменная выходила зелёная размазня, шлёпаясь прямо на белоснежную эмаль. Далее был его завтрак, состоящий обычно из тостов с жаренной курицей, пиала рассыпчатого риса и чёрный кофе из шумной, как трактор, кофемашины. Хотя бы он пах сносно: какой-то карамелью или ванилью, не столь важно. Отец был не слишком крупным мужчиной, на полголовы выше жены, с округлившимся с возрастом животиком и короткой стрижкой. Его зрение с подросткового возраста начало ухудшаться, поэтому на носу обычно красовались узкие прямоугольные очки. Их отношения начались после того, как он повстречал тогда ещё юную двадцатичетырёхлетнюю девчушку в кафе с сомнительной столовой едой, только на которую и хватало денег студента. Она разносила подносы с водянистым кимчи, разваренные токпокки и вяленьких манду. Слово за слово, обменялись номерами, ничего особенного. Свидания в кино, знакомство с родителями и свадьба спустя четыре года. Чонгук же появился гораздо позже, у матери были какие-то проблемы по части репродуктивной системы. Чего только супруги не перепробовали, только если к гадалке не ходили. Пришлось прибегнуть к эко. И не один раз. Получилось только на третью попытку. Беременность была тяжелой, женщина страдала от ужасного токсикоза, её тошнило от любого вида еды и запахов, всё вызывало тошноту. Она скинула порядка десяти килограммов при том, что не обладала лишним весом. Щёки впали, скулы очертились и стали острыми, как лезвие ножа. Волосы выпадали клочками, ноги отекали до немыслимых размеров, крошились зубы. Чон Хисон стала бледнее простыни. Роды тоже не задались, – та сначала мучилась в немыслимых схватках, периодически падая в обморок от невыносимой боли, после было решено делать кесарево сечение. Большой и толстый шрам остался на животе на всю жизнь, напоминая о ужасных девяти месяцах и одновременно любимом сыне. Когда Чонгук всё же решил соизволить озарить мир своим появлением, то не издал ни звука. Чёрт возьми, все дети плачут, когда появляются на свет! Но парень был исключением. Все подумали, что он родился мёртвым. Мать начала плакать навзрыд, но врачи, спустя несколько минут ощупывания малыша, сообщили, что тот жив и здоров, как конь. Завидные 4,1 килограмм, 57 сантиметров. Богатырь, ни дать ни взять. Он был просто немногословен. Так сказать, не разменивался на мелочи. Как только Хисон приложила младенца к своей груди, то влюбилась в миловидные, будто ангельские черты. Она могла ночами напролёт любоваться сыном. Все женщины в родильном отделении завидовали ей чёрной завистью: мальчик практически не рыдал, отменно спал и питался на ура. Идеальный, кукольный ребёнок. На четвёртый день их уже выписали. Родственники встречали у больницы с кучей шаров, цветов и очаровательными детскими пинетками тут и там. В них можно было купаться. Дома в своей детской (в которой Чонгук обитал и по сей день) тот прекрасно обустроился, не вредничал. Разве что не любил никакие погремушки и подвесные игрушки на кроватку, которые окружали его хороводом птичек и мишек перед сном. Несмотря на тяжёлую беременность и роды, у Хисон не были послеродовой депрессии. Она чувствовала лишь неземное облегчение. Усталости ребёнок не вызывал в силу отсутствия капризности. Всё, казалось, складывалось идеально. Представьте их разочарование, когда сын оказался самым толстокожим, пуленепробиваемым и асоциальным элементом в мире, до которого достучаться были невозможно, даже пустив по кругу оркестр? *** День выдался солнечным, как и большинство других летних дней в этом году. На лазурном небе даже одного облачко не проплывало, только огненный жар слепил глаза и накалял воздух. Девять часов утра, – все люди уже повыбирались из своих тёплых постелей и вовсю разгуливали по улочкам парка около строительного магазина ‘all at once’. Чонгук мрачно поглядывал по сторонам, облокотившись о перила курилки и нервно выкуривая уже третью сигарету подряд. Он казался большим грозовым облаком. Каштановые волосы торчали во все стороны и пушились. Ему пришлось наскоро нацепить то, что первым попалось под руку, но наряд вышел вполне сносным: безразмерная нежно-голубая футболка, бежевые брюки, серый рюкзак на плече и какие-то чёрные туфли с округлым носком на небольшом каблуке, которые удалось откопать среди огромной кучи обуви, сваленной в коридоре. Чонгук забавно прыгал, натягивая их и недовольно пыхтя. Родители заметили характерный запах, исходящий от него, маленькое пятнышко на левой щеке и торопливость, но тактично промолчали, мирно продолжая собираться на работу. Гора грязного белья была благополучно засунута в стиралку. Позавтракать пришлось тем, что осталось от родительской трапезы, – остатки овощей, бульон и совсем немного риса. В общем и целом, должно было хватить до обеда. По парку бежали взрослые люди в костюмах и строгих платьях, торопясь на работу, бабушки с палками для ходьбы и ходунками, дети, играющие в классики и катающиеся на самокатах, шныряли доставщики еды со своими гигантскими цветастыми терморюкзаками, даже скакала одинокая белочка с кедровым орешком. Казалось, для всех, кроме Чонгука, день удачно задался, и он единственный и неповторимый успел обложаться ещё до полудня. Его хён слегка опаздывал, что давало лишнее время для переживаний, но довольно скоро подъехал в жёлтой машине такси. Единственный и неповторимый Чон Хосок выбрался из задней двери в чёрной маске на лице и со светящимися радостными глазами. В руках он сжимал их общую плюшевую охристую толстовку, приветственно махая ладошкой. В ответ Чонгук отсалютовал двумя пальцами левой руки со сжатой сигаретой между. Парень старался принять максимально, насколько это возможно в сложившейся ситуации, невозмутимый вид и держать каменное лицо, слегка приподняв подбородок. ‘Лицо самца’, – напомнил голос Тэхёна в голове. Хосок мысленно подметил, что тот выглядел довольно горячо, и масла в огонь добавляло произошедшее утром. Как человек мог настолько очевидно подслушивать то, как он занимался сексом со своим парнем, чуть ли не написав на лбу ‘я извращенец, и ты мне нравишься’? Да, Хосок позволил себе даже пофантазировать над тем, как это выглядело, и с каким выражением лица происходило. Его до невозможности возбудила одна только мысль о грязном подглядывании за собственной персоной Чонгуком. Все-таки, не каждый день происходят настолько необычные события. Боже, да этот юнец оказался действительно бесстрашным, либо двинутым на всю голову. Может, даже одновременно оба варианта. Настрой был просто великолепный и предвкушающий. – Привет, красавчик! – поздоровался тот, хлопая дверью машины и на ходу доставая ключи от подсобки из кармана. Он выглядел так, будто только-только выбрался из душа, даже пушистые рыжие волосы слегка оставались влажными. Налегке, поддуваемый ветром, Хосок выглядел так, словно весь мир лежал у его ног. Так, словно можно, не напрягаясь, скользить по воздуху. – И тебе привет, хён, – без особой эмоции выдал Чонгук, прослеживая за старшим, ощущая себя просто клоуном в цирке только под скрывающегося под слишком очевидной маской. Но нужно было импровизировать и максимально стараться свести к минимуму ощущение дичайшего стыда и собственной глупости. В общем, сделать вид, будто так и должно быть. Да, то, что он слушал половой акт своего лучшего друга с его парнем ещё и сделал так, чтобы его заметили, – абсолютно нормальная вещь, которая происходит каждый божий день. Как чистить зубы, дышать воздухом и пить воду. Всё нормально, всё отлично, всё прекрасно. От хёна приятно повеяло лёгким ветерком из свежего кондиционера для белья, мёда и клубники. Господи, мог ли этот парень стать ещё более идеальным? От самой макушки до кончиков пальцев на ногах он излучал настолько сильную ауру идеальности, что она начинала походить на ненастоящую, какую-то даже магазинную, пластмассовую. В него было сложно не влюбиться. Казалось, любой человек, проходящий мимо мог просто умереть, взглянув на него. Даже толстокожий и пуленепробиваемый Чонгук не устоял перед этим обаянием. Конечно, понадобилось чуть больше времени, чем обычно нужно среднестатистическому человеку, но всё же. Их взгляды встретились на несколько секунд, яркая искра сверкнула между, и Хосок задорно подмигнул. Уф-ф, это будет сложная игра. – Ты не ответил на моё сообщение, – первый выпад. Хён покрутил ключи на указательном пальце, второй рукой цепляясь за маску и опуская её до подбородка. Чонгуково сердце тут же ухнуло вниз, к желудку, и начало там нещадно биться о стенки, как попавшее в ловушку животное. На щеке старшего красовалась большущая розовая отметина и три солидных царапины, – вот и напоминание об утреннем инциденте номер один. Лицо озарила хитрая, наглая ухмылка. Будто нарочно, он прошёл катастрофически близко, мягко задевая плечом и бедром младшего. Чонгуку нужно было срочно что-то предпринимать, поэтому парнишка без зазрения совести опустил взгляд на задницу хёна, обтянутую, – о, боже, – какая неожиданность, голубыми приталенными ‘mom’ джинсами вместо обыденных и уже родных, рабочих, чёрных брюк с выглаженной до идеала стрелочкой. Вот это новости. Может, впопыхах не смог запариться с утюгом? Донсён ненароком представил Хосока в душе, торопливо намывавшемся и всего расслабленного после, так сказать, физической активности, утренней зарядки или растяжки всевозможных, даже интересных мышц. Наверняка всё его тело ещё саднило и противилось будничному продолжению обыденного дня. Но мир не станет никого ждать. Даже после отменного секса. Задница хёна выглядела небольшой, упругой и, с вероятностью в сто процентов, неимоверно красной. Наверняка грубая ткань джинс тёрлась и создавала дискомфорт. Интересно, ему это нравилось или казалось неприятным последствием? Чонгуку многое хотелось узнать. И не только в теории, но и на практике. Такие вещи требуют тщательно изучения, словно какие-нибудь останки когда-то ходивших по матушке-земле динозавров или питекантропов. Донсён специально сделал свой взгляд заметным, и Хосок словил его краем глаза. Ухмылка стала ещё шире. Он даже нарочито поднял свои глаза-полумесяцы, чтобы словить контакт, – ещё одна, сверкающая синим пламенем, искорка. Чонгук знал, что в такие игры нужно играть уверенно, не давая слабину. Парень не знал – откуда, но чувствовал в глубине своей не такой уж глубокой души. Например так, будто он не слышал, как Хосок громко стонал, когда его трахали на кухонной столешнице. А вот и шевеление ниже пояса пожаловало. ‘Чёрт тебя подери, ты же кончил три раза подряд, Чон Чонгук’, – негодовающе жужжала, став привычной, как и треклятый строительный магазин, муха. Многие вещи были в новинку, – свежие, как пляжный ‘мохито’ с мятой и кусочком лайма на кромке стакана. Оттого было острее. Если для хёна, наверняка, подобное было обыденным занятием, – тот был знатным, завидным флиртуном и геем с багажом и маленькой тележкой опыта, то Чонгук себя ощущал как на острие ножа, балансируя и при этом держа в каждой руке по гире разной тяжести. К такому не подготовишься даже прошерстив весь интернет от и до, потому что импровизация познаётся лишь с опытом. Но Чонгук чувствовал, что готов попробовать, чувствовал уверенность, потому что хотелось уже хоть какого-нибудь продвижения в этой нудной рутине их ‘дружбы’ с хёном. Ему хотелось быть замеченным, рассмотренным с ног до головы, даже если ценой этому будет поставленная под сомнение его собственная адекватность. Ну, сколько можно ходить вокруг да около? Даже Хосок в его сне ясно давал понять, что Чонгук был полным тормозным истуканом, который не был способен вымолвить и слова, даже как-то намекнуть на свои юношеские, чуткие, как дикий цветочек, пробившийся через асфальт, чувства. Даже если это было безнадёжно, даже если его посчитают мальцом с разбушевавшегосями гормонами, – что, отчасти, было правдой, – то у него будет полное осознание, что он попытался, а не встал в круги безнадёжных бедняг, которые впоследствии жалеют о несказанном годами. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, верно? Чонгук слышал это поговорку от ныне покойной бабушки, которая прожужжала ему все уши о том, что стоило бы подать свои результаты школьных итоговых экзаменов в Кембридж или Оксфорд. Господи, она совсем не понимала, что это будет, словно приносить детские каракули с мамой и папой в стиле палочки-треугольники, чтобы их вывесили на крупнейшей выставке юных талантов, которые оттачивали свои навыки годами. Хотя, это могли действительно принять за современное искусство, кто знает? Может, бабуля всё же была не промах? Хосок со скрипом провернул ключ в отверстии и распахнул тяжёлую стальную дверь, кое-как пытаясь приоткрыть её для донсёна. Тот решил проявить всю свою галантность и уверенно придержал ту рукой, попутно отщёлкивая окурок указательным и большим пальцами позади себя. Тут же запахло привычным сосново-берёзовым шлейфом, смешанным с клеем, краской и ацетоном. Подобным ‘аромат’ стал уже обычным и близким, как мама рОдная. Когда ты проводишь тут всё время с первой любовью, как не привязаться к даже подобному отвратному благоуханию? Райские цветы, всё такое. За спиной громко захлопнулась обшитая пожелтевшим от старости поролоном и искусственной коричневой кожей, которая облупливалась тут и там, дверь. Это ощущалось, как захлопнутая ловушка. Голодные игры начинались. Хосок нарочито медленно шёл спиной вперёд, чтобы быть лицом к лицу, и улыбался, как сытый кот. Он наслаждался, упивался происходящим, чуть ли не до мелкой дрожи. Но Чонгук хотел иметь преимущество, потому пошёл в атаку первым: – Что это у тебя тут? – донсён обвёл пальцем место на своей правой щеке, указывая. Его хватило даже на хитрый прищур и, – о, господи боже, – ухмылку. Да он сегодня в ударе! Яйца медленно, но верно наливались тяжёлой сталью, – хороший, даже просто отличный, знак. Верная дорога. Как у Элли из жёлтого кирпича. У Хосока даже слегка земля ушла из под ног, – не то чтобы удар под дых, но удивлённый вздох точно, и горящие, как две яркие искры летящие от аппарата опытного сварщика в защитной маске, блеснули ярче. Ему нравилось, заводило происходящее. На пути сюда, он думал, что все тузы и козырные карты были в его рукаве, можно было мгновенно идти ва-банк. Но мальчишка его удивил. Видимо, не такой уж тот был безразличный и скрытый, как казался, или хотел казаться. Он открывался с новой, куда более интересной стороны. Хосока раззадоривали подобные шалости. Ничего противозаконного. Просто лёгкий, окрыляющий, даже с перчинкой – флирт. Хён не мог ничего с собой поделать. С самого юношества, на расцвете своей пубертатной катастрофической молодости, он игрался тут и там. Чуть-чуть с этой стороны, потом – с другой. Один, второй, третий участник игры. Без обязательств. Просто чистое, возбуждающее, горячее веселье. Он думал, что всё это временное, потом осядет, остепенится. И, отчасти, так и было. Хосок научился более-менее держать себя в узде ради горячо, неимоверно любимого человека. Но, если честно, глубоко внутри, – там, где даже не ступала нога человека, – так хотелось хотя бы безобидных шалостей. Казалось, как только появится большое чувство, можно будет забыть обо всём остальном и сидеть спокойно на своей очаровательной пятой точке. Но, к невероятному удивлению, влечение к другим никуда не исчезало. Господи, конечно это пугало до чёртиков. Ещё и эта его гиперобщительность и шибкая дружелюбность, граничащая с назойливостью, – совсем не играли на руку. Боязнь оступиться преследовала его, как клоун из всемирно известного ‘оно’. Ну, в том, где Стивен Кинг описывал в очаровательных подробностях детскую оргию. То самое. Юнги, безусловно, был его родственной душой: отличный любовник, понимающий человек, умный и достойный профессионал, нежный молодой человек, обладающий феерически красивой внешностью, которая сбила Хосока с ног ещё при первой встрече. Господи, если бы его адски не тошнило и перед глазами не плыли четыре потных и, конечно же, талантливых участников группы ‘nell’, то мгновенное возбуждение тут же окатило бы его с ног до головы. Да, Мин был настолько красив в его понимании мира. Аккуратный, бледный, невысокий, точёный безразличный взгляд, контрастирующий с доброй душой и участливостью, немногословный, – мишень для Хосока. Безэмоциональное лицо Юнги мгновенно стало вызовом самому себе, – насколько это сладкое личико сможет измениться под его общительным, любвеобильным и сексуальным гнётом и напором? Вот так же и Чонгук стал его мишенью. Это произошло неосознанно, ненарочно, – просто глупое стечение обстоятельств. Плинтуса, лопатка, ночёвка, браслетик. Дзинь-дзинь! Ему хотелось долго и упорно щупать границы, пока те с треском не обваливались. И каждый чёртов раз это случалось. Хосок всегда выигрывал и забирал главный приз, – душу желанного человека, его нутро. Единицы не прогибались под него и выигрывали битву. Он был всем, что было нужно людям. Точнее, мог стать этим, как мягкая глина. Второму участнику выдавался деревянный стек, – пожалуйста, лепи. Кому не захочется испробовать данный шанс даже из любопытства? У кого хватит самоконтроля, чтобы лишиться шанса получить всё, что душе угодно? Но Мин ему приглянулся пуще всех. Этому мужчине удалось свести его с ума, пригвоздить к матушке-земле, да с такой силой, что дышать стало тяжело от ярчайших чувств. Все влажные мечты Хосока в одном флаконе: зрелый, ответственный, властный, но способный поддержать и приласкать, когда нужно, по всем пунктам секс на высоте, даже выше, на небе восьмом где-то, взрослый, – о, у Хосока был пунктик на мужчин постарше, – старше всего на год, но, казалось, на целых 3-4. Но моногамен, собственник, не приемлет предательства, и сам не предаст. Совести хоть отбавляй. Кто бы не сошёл с ума, истекая водопадом, от него? Правильно, космически малый процент гейского населения планеты. Получились две такие частички пазла. И Хосок искренне его любил пылкой, глубокой, настоящей, самой сильной любовью в своей жизни. Но азарт, к его удивлению, никуда не пропал. На первое время лишь затупился, потом вспыхнув привычным озорным огоньком. Да, куда деваться, – таких, как Хосока в природе кличут тем, кто не может удержать собственные гениталии в штанах. Изменщик, предатель, Иудой и далее по списку. В обществе подобное поведение не приветствовалось. Но так внутренне ощущалась его природа. Кажется, это называется полигамия, но он был не уверен, недостаточно изучал данную тему. Моногамные стереотипы не могли его изменить, потому что Хосок не был моногамен, но ещё не готов был это признать, не созрел для расширения своего восприятия. Когда общество каждое мгновение диктует тебе свои правила, как свыкнуться с тем, что существует что-то другое, неизведанное, как океан, который человечеству ещё не удалось познать? Лишь 3-3,5 процентов от общей площади. Удивительные цифры! Казалось бы, человек будто всесилен, может покорить любую вершину, но тут его словно усмиряла загадочная природа. Мол, знай своё место, дитя, тебе ещё миллионы лет познавать глубины невероятных творений моих рук. Но Хосок сумел научиться крепко держать себя в узде. Как не научиться, когда так сильно любишь? Когда знаешь, что причинишь любимому вселенскую боль? И он не планировал нарушать данное себе обещание, – ни в коем случае не предавать Юнги. Ничего не могло это изменить. Ничего? – Да, так, пустяки, – хихикнул Хосок, уже более хищно облизывая кончиком языка верхнюю губу и опустив голову так, чтобы взгляд исподлобья стал вызывающим. Глазки-полумесяцы в мгновение стали опасными, – У нас бетонная стена на кухне, помнишь? Случайно спросонья врезался. Можно повредить что-нибудь, если хороше-енечко при-ло-жить-ся, – игриво читал он по слогам. Чонгук не выдержал и рассмеялся, откидывая голову назад. Его кадык и красивая шея открылись взору. Уф-ф. Опять хосоково слабое место. День открытий. – В последнее время как-то много случайностей, тебе не кажется? – голос донсёна стал ниже, вкрадчивее. Он казался уверенным. Но глубоко внутри был напуган просто до чёртиков. Нужно было двигаться наощупь, вслепую, не имея абсолютно никакого опыта. Полный ноль. Просто как карта ляжет. В любой момент можно с треском провалиться. Тонкий лёд. Как флиртовать с человеком, если ты никогда этого не делал и даже не был заинтересован? Двадцать два года, и ни одного сексуального партнёра. Ему всегда хватало привычной левой руки стабильно пару-тройку раз в неделю. Ощущение влюблённости, которая будоражила гормоны, заставляя их взлетать высоко в космос, – там, где не ступала нога человека, – было ему чуждо. Чонгукова природа не предполагала крепких, высоких чувств. И его это полностью устраивало. Стабильность. Ну, если нет этих ощущений бабочек, скрученного желудка и горящего шара в груди, то что поделать? Теперь же земля улетела из-под ног, он левитировал, дергая руками и ногами в истеричной панике. Что делать? Какие кнопки нажимать? У кого просить помощи? Только привычный ‘гугл’ выдавал ему плоские, безразличные и пластмассовые статьи по типу ‘что надеть на первое свидание? 5 ярчайших нарядов осени’, ‘как обратить внимание своего оппы на себя?’ и ‘как уметь завести разговор с любым парнем, чтобы мгновенно влюбить в себя? 10 лайфхаков’. Нет, конечно можно было найти гейский форумы, оформление которых было похоже на ‘аську’, но те казались дикими дебрями, в которые нельзя было заходить без экипировки. Ничего не разберёшь. Только Тэхён был его маломальским спасением. Они созванивались по ’скайпу‘. Чонгук специально выбирал время, чтобы родителей не было дома, и некому было слышать этот феерический позор. Ему было будто тринадцать лет, и он окучивал свою первую девчонку, как возбужденный наглый голубь. Только он был двадцатидвухлетним огромным лбом, который даже целоваться не умел. В кратчайшие сроки ему пришлось смириться со своей ориентацией, принять её. Ладно, это было не так сложно, общество не стоит на месте, становится терпимее, нет уже такого острого восприятия каких-то меньшинств. Плюсом Тэхён всегда мельтешил на фоне то с каким-нибудь вылизанным ‘бэд-боем’, стеснительным очаровашкой художником, были пианисты, даже какие-то там шишки. Это замылило чонгуков глаз, мозг принял подобное за норму. Да, у Кима были и девушки, немало милашек-девчушек, скачущих вокруг него тут и там, заглядываясь на своего влажного, стильного и сексапильного идеала. В общем, полный набор. Его друг пользовался завидной популярностью, которой тот вертел и крутил как хотел. Чонгук не мог знать, испытывал ли он вожделение и к женскому полу. Какая у него, по сути, была ориентация? Может, он и не гей вовсе? А какой-нибудь бисексуал, к примеру, как Тэхён. Но, если честно, энтузиазма познавать подобные просторы совершенно не было. С головой хватало чёртового Хосока с его дурацким звенящим браслетиком, преследующим парнишку тут и там, будто карикатурный призрак из ‘ghostbusters’. Если свалится ещё и новый персонаж в лице девушки, чтобы испытать границы его сексуальности, он просто повесится не отходя от кассы. – Уф-ф, – хён мягко опёрся о бетонную, – боже, снова бетон, – стену позади себя, останавливаясь, довольный и игривый, словно кот. Интересно, как далеко могли зайти эти кошки-мышки? Взрослые кошки-мышки. Горячие кошки-мышки. Им обоим было интересно прощупать обстановку. Когда вы знаете то, что знаете, но вслух это озвучивать совершенно не обязательно. Лучше игриво перекидывать бумеранг. Туда-сюда. Туда-сюда. Это как когда мать предупреждает тебя не прикасаться к горящей конфорке, да ты и сам знаешь, что обожжешься, но всё равно заносишь руку над огнём, тут же чувствуя невыносимый жар и неимоверную боль. Останется ожог, – Не найдётся зарядки? – поинтересовался Хосок, приподнимая бровь. Он занёс правую руку себе за спину, к карману джинс, и нащупал чёрный прямоугольничек, медленно вытаскивая. На нём красовалась наклейка со Стеллой из ‘винкс’ из стикерпака, который был подарен одним из старых друзей, – У меня почему-то практически полностью села, хотя телефон всю-ю ночь напролёт заряжался, – хён игриво закусил губу, не прерывая зрительного контакта. Чонгук улыбнулся ему, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос, и чуть приподнял подбородок. Так их разница в росте стала чуть более заметной. Хосок ощущал себя школьницей, прогуливающей уроки. Малец не сдавал позиций, подходя чуть ли не вплотную. Между ними оставалось расстояние буквально в шаг, – Наверное, аккумулятор пора менять, совсем износился, – он театрально грустно опустил губы вниз. – Всё для тебя, хён, – Чонгук скинул серый рюкзак со своего плеча, протягивая вперёд, – Я как знал, что это случится, захватил из дома. У нас прямо-таки ментальная связь, – донсён поиграл бровями. Воздух искрился, чуть ли не пылая. Либо оба не понимали, что уже подбирались к грани дозволенного, либо не хотели понимать. Флирт заставлял кровь в венах кипеть и пузыриться, приятная нега и дрожь пронзала тело. Казалось, очень долгое время они держали дистанцию, не давая лавине пробиться сквозь крепкую защиту, но теперь она дала пробоину. И, если Хосок был этим напуган, то для Чонгука же это оказалось очевидным зелёным светом, – можно идти в наступление. Теперь все переживания были далеко позади, оставленные в прошлом. Кажется, он выиграл в лотерею, и совершенно не собирался упускать свой счастливый билет. Ему хотелось прощупать всевозможные слабые места на пути, дотронуться до горящего солнца хоть на секунду. Их пальцы встретились на молнии рюкзака, электрический ток мгновенно прошёлся по телам обоих. Они явственно ощущали связь. Это читалось во взглядах, по языку тела. Шоу должно продолжаться. Если бы сейчас кто-то дотронулся воздуха между ними, то, наверное, ударился бы током. Чонгук собрал всю свою волю в кулак, чтобы подушечкой на пальце правой руки нежно пройтись по местечку между указательным и большим пальцами своего хёна. Как в ту ночь, что они провели вместе в доме Хосока. Это шокировало его, он даже слегка дёрнулся, глаза распахнулись, но руку не убрал. Ему было приятно. Ему было чертовски хорошо. Одно касание давно не приносило столько эмоций. В последний раз это было только с Юнги. Воспоминание о Мине расстроило его. То, чем Хосок сейчас занимался казалось предательством. И, наверное, им и являлось. Что бы сделал его парень, увидев происходящее? Наверняка, ничего хорошего. Но Хосок просто не мог себя остановить. Да, и, в конце концов, Юнги сейчас не было здесь. А, значит, шалость оставалась всего лишь шалостью. Они ведь не нарушали закон, верно? Расстояние стало ещё меньше, когда хён дёрнул рюкзак на себя, желая забрать, но Чонгук вцепился в него, приближаясь. Теперь их носы чуть ли не терлись друг о друга, можно было услышать шумное дыхание, которое слилось воедино. Запахи тел завихрились вместе, взмывая ввысь. Оба пытались привыкнуть к получившемуся аромату. Их общему аромату. Он был терпкий, одновременно сладкий и грузный. Как дорогой одеколон. Им нравилась получившаяся формула. Природа творила удивительные вещи с гормонами. А они сейчас лились рекой. Хосоку приходилось приподнять голову повыше, чтобы сохранить зрительный контакт. Ресницы слегка дрожали. Взгляд донсёна был донельзя наглым и довольным. Мальчишка ни о чём не жалел, ни капельки не раскаивался в содеянном. Бесстыдные глаза выдавали его с потрохами. Эти ощущения были ему в новинку, они походили на те, что испытываешь при применении запрещённых законом препаратов. Как это вообще могло быть легальным? Люди творили друг с другом немыслимые чудеса. Тебя словно окунает в жар гигантского котла из быстрого сердцебиения, дрожи в конечностях, замирания дыхания прям у горла, спазмов в желудке, напряжения в диафрагме и взглядов с поволокой, когда ты вообще не осознаёшь происходящее и не видишь никого, кроме предмета своей влюблённости. Аппетит спадал на нет, либо появлялся на секунду ровно до того момента, как ты подумаешь о любимом. От этого же можно умереть! Или, как минимум, слететь с катушек нахрен. Так это ощущалось для Чонгука. Это было его личным адом. Жить становилось катастрофически трудно, было невозможно ни на чем сконцентрироваться, всё валилось из рук. Ты будто ужален в пятую точку огромной ядовитой пчелой. А противоядия нет. Временами донсён, лёжа на кровати перед сном и пялясь в потолок, сложив руки на груди в замок, задумывался, – может, он совершил какой-то смертельный грех, и сейчас небесное правительство наказывало его? Так сказать, поместило в душевную тюрьму. Целыми днями выжидать встречи, сообщения, обращённого на тебя взгляда, случайного прикосновения, даже произнёсенного голосом твоей любви собственного имени. Немыслимо! Сопливее и в дораме не увидишь. А Чонгуку приходилось так жить. Сексуальная активность в виде онанизма взлетела до небес, это было унизительно. Целыми днями находиться в компании своей измученной левой руки, даже без порнографии. А, если и с ней, то теперь исключительно гейского характера. Желательно с рыжеволосыми мужчинами небольшого телосложения. У Чонгука даже появились порноролики-любимчики, закреплённые в разделе ‘закладки’. Пришлось использовать Тэхёна в качестве заключённого на видеозвонках для словесного поноса из своих чувств. Тот разве что не вешался от происходящего, – бедняга лез на стены, наизусть выучил каждую ворсинку на кровати друга и пообкусал каждый заусенец на своих руках. Временами ему приходилось завтракать, обедать или ужинать в компании с Чонгуком, ширкая лапшой, попутно делая уборку в квартире или играя в приставку. Донсёну было всё равно, – слушают ли его вполуха или сосредоточенно, главным было выплеснуть из себя этот бесконечный поток своих ощущений, чтобы его голова не взорвалась к чертям собачьим. Тэхён каждый раз, нажимая на сброс звонка, чувствовал себя изнасилованным по всевозможные щели. Чонгуку удавалось замучить его до смерти, временами парень ложился спать сразу после, чтобы хоть немного восстановить свою работоспособность и освободить разум от мешанины дружеских страданий, которые, почему-то, свалились на его несчастную голову. Грёбанный Хосок даже начал приходить ему! Ему! Во снах, теперь одолевая не только чонгуков разум. В этих сновидениях он долго и мучительно издевался над ним, превращался в существ из фильмов жанра ‘ужасы’ и безостановочно бормотал какую-то несусветную чушь на ультразвуке. Иногда Хосок был огромной злорадной мухой, иногда, – девочкой из ‘звонка’ с длинными чёрными волосами, потом, – проклятой монашкой из ‘заклятье’, Фредди Крюгером, Майклом Майерсом и далее по списку. Ким временами начинал жалеть, что они с другом вообще когда-то встретились. А отвязаться от донсёна не представлялось возможным, – он пытался. Казалось, даже если кинуть Чонгука в чёрный список со всевозможных аккаунтов, тот достанет его даже из-под земли. С другой стороны, его было даже жаль, – бедняга на месте не мог сидеть от всепоглощающей влюблённости, во все стороны разрывало от феерических ощущений, схожих с болезнью или зависимостью. К кому идти с такой проблемой, какой доктор в ответе? ‘Блять, Чонгук, я тебя умоляю, ради всего святого, отпусти меня хотя бы на полчаса, я срать хочу, – взвыл как-то Тэхён, не имея возможности даже посетить уборную, – Если я ещё хоть раз услышу имя гандона, который сделал из тебя это подобие человека, то подожгу себя на главной площади. И тебя посадят за доведение до самоубийства! – кричал он, обеими руками оттягивая вниз кожу на своём лице’. Иногда Ким тайно даже отключал динамик на своём устройстве, чтобы хоть секунду посидеть в тишине. Знаете, как в фильме ‘хорошо быть тихоней’ главный герой Чарли откладывал трубку телефона в сторону и просто шёл по своим делам. – Я захватил твою толстовку, которую одолжил в прошлый раз, – улыбнулся Хосок, кивая в сторону брошенных друг на друга дсп досок из смешанных видов опилок, на которую бросил вещь. Донсён даже не повернулся. – Имеешь ввиду нашу толстовку? – игриво уточнил Чонгук. Хён удивлённо хмыкнул, поражённый такой прямотой и наглостью. Тот не ходил вокруг да около. Видимо, мальчишка давно ожидал своего звёздного часа, весь измаялся, ожидая места под солнцем. – Может быть, – медленно кивнул Хосок, чувствуя теплоту чужих пальцев, которые всё ещё держали рюкзак. Они застыли, будто две статуи, не желая сдвинуться и на шаг. Времени оставалось критически мало, опоздание не сыграет на руку, но поиграться ещё хотелось. Только самую малость. Совсем чуть-чуть. Хён раздумывал какой бы фигурой сходить, чтобы поставить шах и мат. Совсем бесстыдные варианты кружили в его голове, практически мгновенно отметаемые голосом разума. Наконец определившись, он пошёл в наступление, наклоняясь лицом ближе. Ближе, ближе ещё ближе. Мгновения тянулись как долгие часы ожидания своей очереди на зачёте, когда не знаешь ни одного билета. А донсён и правда не знал, даже понятия не имел, что за предмет он сдавал. Более того, парнишка не догадывался, где находился нужный ему кабинет. Теперь губы Хосока слегка дотрагивались до уха Чонгука, дыхание которого потяжелело, а сердцебиение ускорилось до бешенного темпа лошади на скачках. Их щёки касались друг друга, потираясь. У донсёна ушла земля из-под ног, он был шокирован, побеждён, все козыри попадали из рук, разлетаясь во все стороны, как мыши в амбаре с мешками зерна, когда владелец включил свет. Кожа хёна была шелковистой, с короткой щетиной и мягкими пушковыми волосами, которые ощущались как кожура персика. Его натуральный запах сводил с ума. Он был словно родным домом, что ты покинул десятилетия назад. Донсён не знал, чего ожидать, – Понравилось? – насмешливо шепнул Хосок, обжигая дыханием ушную раковину. Намёк был очевидным, и оттого неожиданным. Словно ощутив удар под дых, Чонгук крупно вздрогнул, удивлённо уставившись перед собой распахнутыми глазами, и резко выдохнул. Его будто подловили за онанизмом в общественном месте. Что было, впрочем, недалеко от правды. Это было сексуально. Очень горячо. Если быть честным, его член действительно привстал, и привстал нехило. Господи, как же хотелось поцеловать Хосока сейчас, но донсён знал, что граница тут кончалась. Всё лицо от кончиков ушей до шеи покраснело, словно помидор. Вот это ход, всем ходам ход. Можно к чертям собачьим сметать шахматную доску со стола вместе с фигурками, лучше уже не будет. Хён отстранился, ухмыляясь наглее прежнего с поволокой во взгляде. Он смотрел на него глаза в глаза, контакт. Диалог в полной тишине. Ни одного слова. Теперь он точно был доволен на все сто, и это было заметно. Его друг был повержен. Теперь можно было сворачивать удочки, долг обязывал. Кто же, кроме него, будет предлагать гелевый клей и салфетки по скидке? – Ну ты и грязный извращенец, Чон Чонгук, – подытожил Хосок, хихикая, и потянул на себя рюкзак, собираясь заняться обыденными делами. Но донсён не пустил его, резко пригвоздив обратно к стене так, что тот аж испугался, кидая непонятливый взгляд оппоненту. Он не планировал давать этим кошкам-мышкам никакого продолжения. Поиграли и хватит. У него было полно забот и любящий парень, на секундочку. И никакой мальчишка не стоил его разрушенных отношений и потери премии, – Ты чего делаешь? – удивлённо спросил хён, осматривая друга, который выглядел подозрительно решительным, с головы до ног. У Чонгука в голове не укладывалось, что всё могло так просто закончиться и остаться на былом уровне, который порядком ему поднадоел. Хотелось уже какого-нибудь продолжения, а не простого флирта и детских переглядок. Ну, сколько уже можно? Тэхён повесится, если болтовня по скайпу продолжится в былом русле, без интересных сюжетных поворотов. Старая пластинка была изъезжена донельзя. Нужно срочно предпринимать решительные действия, иначе Хосок так и будет его мурыжить. А, раз был дан какой-никакой зелёный свет, им стоило воспользоваться и, желательно, на полную. Выжать всё возможное. Конечно, давить на друга не хотелось. Донсён знал, что лучше бы вещам идти своим чередом, но, кто знает, сколько на это потребуется тысячелетий? Потому, собрав всю свою смелость в кулак, парнишка наклонился вперёд, прижимаясь своими губами к губам хёна. Сердце чуть ли не вырывалось из груди, прыгая где-то в горле. Он задыхался, руки дрожали, а глаза были зажмурены до такой степени, что веки болели, а под ними плясали звёзды, сравнимые лишь с теми, которые Чонгук видел, когда у него треснула лопатка. Хосок под его напором и от огромного испуга громко ударился затылком о стену позади себя. Его глаза едва ли не выходили из орбит, дыхание остановилось. ‘Вот блять’, – пролетело в мыслях несчастного хёна, который был задавлен мальчишкой с играющими вовсю гормонами, как у кошек по весне. О таком повороте событий он и помыслить не мог. Кто ж знал, что друг воспримет всё так буквально? Игры играми, а верность своему молодому человеку никто не отменял и отменять не собирался. Чон Чонгук, студент третьего курса, живущий с родителями, не имеющий работу и друзей. Чон Чонгук, смелости которого едва ли хватило на то, чтобы пригласить его в кино. Чон Чонгук, который трогал его дурацкий браслетик и кожу между пальцами. Чон Чонгук, которого стошнило от разговора Хосока с собственным парнем – Юнги. Чон Чонгук, – нецелованный девственник, который в жизни своей не видел задницы или вагины. Чон Чонгук, для которого единственным смущающим сейчас аспектом было разве что бездействие предмета его влюблённости. Полное бездействие. Хосок вообще не шевелился и стоял, как вкопанный. Будто его приколотили гвоздями к полу. Подстава. Спустя несколько долгих секунд хён упёрся в юношеские широкие плечи и мягко, насколько это было возможно, отодвинул взволнованного парнишку. Его губы сейчас были распахнуты как у рыбы сома. Это казалось забавным. Ох уж этот дурачок Чонгук, который сейчас уставился непонятливым и испуганным взглядом на него. Хосок отпустил плечи, держа рюкзак в одной руке, а второй вытирая свой рот от слюны рукавом нежного болотного пуловера, будто испачкавшись в кетчупе или горчице: – Я сделаю вид, что этого не происходило, – медленно пояснил он, смотря на него, как на ребёнка, – Но только ради нашей дружбы, – донсён отошёл на шаг и, заслышав это пресловутое слово ‘дружба’, скорчился в отвращении, – Чонгук, пойми меня правильно, я люблю тебя. Как друга. Лучшего друга, – младший мысленно выплюнул ‘блять’, – У меня есть парень, которого я очень. Повторяю, очень люблю. И сейчас мне нужно идти работать. Я уже и так опоздал. Спасибо тебе за зарядник, – их взгляды встретились в последний раз. Чонгуков потерянный, а хосоков – сочувственный. Такого космического провала донсён уж никак не ожидал. Теперь он хотел провалиться под землю. Быть стёртым с лица матушки земли. Его втоптали в грязь, отвергли, держали за маленького ребёнка. За какого-то клоуна. Это было невероятно унизительно. Донсён стоял в полном замешательстве. Такой поворот событий был неожиданным, как смерть Дамблдора в ‘Гарри Поттере’ или Брайана О’коннора из ‘форсажа’. А что дальше-то делать? Никаких карт, никаких фигурок. Хосок отошёл, достал из рюкзака зарядник, после кинув рядом с охристой толстовкой, и двинулся к выходу из подсобки, на ходу завязывая свой потёртый оранжевый фартучек. Повисла атмосфера тяжёлой, горькой неловкости. Чонгук стоял на том же месте, обескураженный. Его сердце издало громкий скрежет, раскалываясь со скрипом. Один Бог знал, какую боль и обиду он сейчас ощущал. Юношеские чувства были отвергнуты, над ними насмехались. Казалось, он забыл как дышать. Сейчас вообще ничего не имело значение: ни купленные, чтобы понравится хёну, шмотки, ни уроки ‘пикапа’ с Тэхёном, ни таскание дурацких банок с красками, ни ночёвки и ни переписки. Всё было бесполезно. Казалось, Чонгук только сейчас понял, насколько глупо выглядел. На что он вообще надеялся? Какая собака его укусила, что мальчишка вдруг возомнил, будто его чувства взаимны? Хосок неловко улыбнулся ему через плечо, поджав губы, и покинул помещение со слишком громким сейчас хлопком двери, благополучно отправившись по своим делам. Наверняка, тот забудет об этом происшествии уже через пятнадцать минут, а Чонгуку ещё как-то жить с этим позором. Донсён упал на привычные доски в расстроенных чувствах и с хлопком уронил голову в ладони. Все звуки и запахи вернулись на привычные места: больше никаких тебе гормонов и одеколона, никаких замедленных вдохов-выдохов. Старая жизнь и старые декорации. ‘Ну за что, твою мать?’, – мысленно взмолился он, не понимая, в чём так провинился в прошлой жизни, что его наказывали подобным отвратительным образом сейчас. Предмет его влажных фантазий держал его за маленького, глупого мальчика, не способного даже покинуть родительское гнездо. Хосок не сказал напрямую, но это было видно в его взглядах, действиях. Господи, да и до Чонгука уже понемногу тоже доходило, что он был уж слишком оптимистично настроен для человека, который до сих пор с жил с папой и доедал за ним рис по утрам. Ему нужно было больно удариться о землю, чтобы начать быстрее шевелить своими шестерёнками и начать думать о своём будущем в сепарации от родителей. Всё-таки, ему первого сентября исполняется двадцать три года, а он не оторванный от груди своей матери, а на губах не обсохло молоко. Да, в Корее принято долго проживать со своими родственниками ввиду высоких, просто заоблачных цен на жильё, и люди даже за тридцать зачастую оставались там, где им посчастливилось появиться на свет. И самому Чонгуку не сильно мешало оставаться в родительском доме до недавнего момента. Точнее до буквально только что произошедшей неимоверно больной и нелепой ситуации. Времена меняются, весь узкий круг его общения давно жил на съемных квартирах: Тэхён, Хосок, Юнги и Чимин, с которым у них практически всё общение сошло на нет после окончания сессии. С началом учёбы это, скорее всего, изменится. Ребята не были слишком близки, их, в основном, соединял лишь Ким, который дружил с парнишкой задолго до знакомства с Чонгуком. Они некоторое время списывались в ‘дискорд’, общались в университете и на обязательных мероприятиях, как-то даже были друг у друга в гостях. Но не более того. Возможно, пинок, полученный сегодняшним утром, был необходим, хоть и болезненнен донельзя. Всё случается в первый раз, и было глупо полагать, что Хосок прыгнет в его объятия сразу после того, как увидит, что его друг дрочил на его половой акт с молодым человеком. Наверное, Чонгук надумал себе слишком многое. Но сдаваться прямо сейчас было бы глупо и по-детски. А он был настроен изменить себя. Может быть, даже свою жизнь. Так что, скрепя сердце, раздосадованный и до глубины души раненный, донсён собрал все свои силы в кулак и отправился менять дурацкие ценники, таскать тяжеленные доски, банки с краской, плинтуса и металлические листы. Позорная мысль: ‘Почему я должен делать эту проклятую работу, если Хосок ничего ко мне не чувствует?’, пролетела в его голове, но тут же была крепко и со злостью пригвождена к полу, превращённая в липкую лужицу. Он строго напомнил себе, что делал это лишь потому, что любил, ценил и хотел помочь своему хёну. Ну, и потому что хотел добиться его доброжелательного, чистого и понимающего сердца. Хотел обратить на себя внимание и быть замеченным. Хотел, чтобы драгоценный Хосок увидел в нём не сопливого мальчишку-извращенца с игравшими вовсю гормонами, а полноценного, интересного, любимого и привлекательного мужчину. Как в дурацких клишированных фильмах отвергнутая девчонка превращается из глупой и стильной цацы в умную, больше не чавкающую жвачкой на всю улицу, не зацикленную лишь на покупке одежды девушку с глубокой душой и книгой в руках вместо мобильного телефона. По типу ‘Блондинки в законе’ с Риз Уизерспун в главной роли. Хотя, девушка там изначально была умной, но все считали её за дуру из-за любви к розовому цвету и блондинистых волос. Ох уж эти двухтысячные. Ну, или в обратном случае, забитая зубрила в уродливых очках и ортодонтической лицевой дугой на всё лицо становится красоткой в модных вещах, линзах вместо очков и брекетах. Прямо как в клипе ‘last friday night’ от Кэти Перри. В общем, кому что придётся по душе. А Чонгуку сейчас было совсем не до кинематографа и поп-культуры, он взвалил на своё плечо огроменный мешок с сухим бетоном и отправился в торговый зал. Долг звал его. Весь день Хосок общался с ним более отстранённо, чем обычно, по понятным причинам. В большинстве случаев старался обходить стороной, если это было возможно, но, видимо, из-за чувства вины благодарил за помощь при каждом пересечении путей, скоромно и неловко улыбаясь, при этом аккуратно похлопывая по плечу. Вот это казалось донсёну донельзя лишним, лучше бы уж вообще ничего не говорил, господи боже. Ну зачем эти контакты и зажатые фразочки, сказанные из вежливости? Будто Чонгук мог съесть его или накинуться, пытаясь изнасиловать на месте. Поэтому он смотрел на хёна, как на несмышлёного и глупого человека, просто кивая в ответ. Наверное, Хосоку казалось, что его друг злится, потому что был отвергнут, но донсёна это совсем не волновало. Вот уж теперь себя вёл как ребёнок его хён. Ну, случилась эта неловкая ситуация и случилась, с кем не бывает. Они были не первыми на свете друзьями, у которых случилась односторонняя любовь. Это самая обыденная вещь в мире. Если уж на планете Земля каждый день рождается порядка 440 405 детей, то подобные ситуации имели место быть в гораздо большем количестве. К чему вся эта драма? Чонгук уже сто раз понял, что хён не желал с ним романтической близости, не нужно было намекать каждый грёбанный раз. Раз решили забыть, то, уж будь добр, веди себя адекватно и по-взрослому. Но до Хосока это не доходило, либо ему было действительно очень неловко. Донсён же, подобрав все сопли и не пустив ни единой слезинки (за что, кстати долго и упорно хвалил самого себя), продолжал жить обычной жизнью, только погрузившись в меланхолию и начав посещать курилку с гораздо более завидной частотой. Ну, он имел на это полное право. Разбитому сердцу нужно было выпустить все свои эмоции, сполна нажаловаться своему хозяину. Тэхёну решено было рассказать эти чудесные новости на следующем звонке в ‘скайп’, чтобы был элемент приятной неожиданности, поэтому мессенджер в ‘какао’ был отложен в сторону. Только Всевышний знал, как сложно было сдерживаться от того, чтобы тут же не раструбить о своей глупейшей неудаче теперь уже ставшему лучшим другом. Ну, хоть какая-то польза от этой дурацкой влюблённости. Чонгук весь день хмуро рассматривал дурацкие цветастые дрели и всевозможные пугающие молотки, шнырял между полок и удивлялся разнообразным уродливым цветам краски. Чёрт возьми, какое живое существо в здравом уме, твёрдой памяти, стабильном рассудке и ясном сознании решит покрыть стены своего жилища в этот феерический ужас? Только глубоко душевнобольной, это уж точно. Хосок у кассы буднично здоровался с покупателями с широкой лучезарной улыбке на лице, предлагал, – вот это удивление, – скобы для строительного степлера и бесплатные буклетики с расцветками их керамических плиток, чётко выговаривая все буквы, будто робот из фильма ‘терминатор’, – чтобы менеджер не сделал ему втык за то, что он, якобы, ‘мямлит’. Господи, за что бедняге только не делали выговоры. То он не так подышал в сторону их клиента, то не оформил поставку по протоколу и сделал там одну орфографическую ошибку, то не всучил, – ой, то есть, конечно же, вежливо предложил, – какие-то бесполезные китайские аксессуары к насосам, то отошёл в туалет три раза вместо двух. Его несчастный, неконфликтный Хосок только и делал, что бесконечно извинялся и грустно опускал взгляд в пол. Как нужно было надавить на этого, казалось бы, человека с пуленепробиваемым оптимизмом, чтобы у него стали пустыми глаза, или, даже, в некоторых случаях, скатилась скупая слеза? Чонгук понятия не имел, как его защитить, потому что хён умолял не разговаривать с начальством, – от этого будет только хуже. И донсён всё понимал, но всё равно сжимал челюсти до такой степени, что на висках шевелились желваки, взгляд дичал, а коробки с шурупами падали с непривычным громким шумом. Проснувшийся с влюблённостью инстинкт защиты только нарастал с каждым днём. До этого ему было чуждо подобное ощущение. Когда парнишка только начал ходить к Хосоку на работу с поролоновой повязкой на левой руке, старший казался ему невероятно жалким, когда тот тащил на своей крошечной спине, пыхтя и краснея, стальные листы, желание помочь совершенно не возникало в его голове, – собственно, зачем? Он же не бесплатная рабочая сила, – и зрелище казалось даже смешным. Наблюдая за очередным выговором на повышенных тонах, Чонгук просто раздражался от криков, и желал, чтобы хён поскорее научился развешивать несчастные ценники в правильном порядке. Ему совсем не было дела до чужих чувств. Только со временем, насмотревшись на хосоковы слёзы, которые тот старательно пытался прикрыть, отвернувшись, либо спрятавшись глубоко в подсобке, донсён начал ощущать непривычные жалость и сочувствие. Он неуклюже, словно корова на льду, учился утешать своего, начавшего становиться близким, друга. Принялся даже пытаться как бы невзначай опережать встречи с начальником, зло направлявшимся к хёну, и брать вину на себя, пытаясь прийти к соглашению. Чонгук не шибко нравился им, но те решали не выгонять назойливого мальчишку, вмешивающегося в рабочий процесс, лишь потому, что с ним дела шли быстрее и слаженнее, ещё и за совершенно бесплатно, что было, безусловно, на руку скрягам выше. Наверное, постепенно одолевающая донсёна любовь, приходила медленно, как улитка, из-за будничных ситуаций. Хосок был самым терпеливым, добрым и понимающим человеком в мире. Его не отталкивали чонгуковы малообщительность, раздражительность и отсутствующее состояние в большей части времени. Он целыми днями только и делал что болтал обо всём на свете: о своих друзьях, Юнги, увлечениях, кинематографе, домашних заботах, погоде, забавных птичках на улицах, редких приятных покупателях. В общем, конкретно ездил Чонгуку по ушам. Первично, это неимоверно раздражало, и тот временами даже рявкал, чтобы старший хоть секунду помолчал. Хосок сжимал губы в неловкой улыбке, но покорно освобождал друга от потока своей болтовни, начиная заниматься какими-то делами поодаль, оставив парнишку в покое. Никаких обид, никакого отдаления и ‘извини, наши характеры не сходятся’. Казалось, ничего не могло сломить его доброжелательность. Ладно, один раз всё же была неприятная ситуация. Они с Чонгуком тогда целый день возились на складе с проблемной поставкой. Ну, как они возились, Хосок возился и дико мылил донсёну глаз. Прямо до невозможности. Ещё и в университете не заладилось, – куча пар подряд без перерыва и обеда. И болтовня друга так осточертела, что Чонгук громко и ясно оповестил о том, что ему надоели бесконечные ‘тупые, скучные’ истории, и хёну стоило бы научиться ‘затыкаться и не использовать каждого встречного для своего словесного поноса’. Тогда ещё Хосоку сделали два, мягко говоря, очень эмоционального выговора подряд, и тот просто не выдержал, извинившись перед своим донсёном и отойдя ‘в туалет’. Можно было слышать, как тот рыдал и выл настолько громко, что долетало даже через пять метров служебного помещения. Скрыть красные, настолько опухшие, что аж начали отекать, глаза, не удалось, и хён прикрывался всевозможными способами, стараясь вообще не показывать своё лицо. ‘Когда умывался, мыло в глаз попало. Я такой неуклюжий’, – пояснил он тогда. Чонгук ощутил укол вины в сердце, его желудок сжался до тошноты. Ещё и позавтракать утром не удалось. Подобная реакция шокировала, даже слегка испугала. Резкие слова рассчитывались на то, что Хосок был крепким, крайне позитивным орешком. Но, видимо, это было далеко не всегда так. Проходив в смятении весь день, донсён собрал всю свою волю в кулак и подошёл к другу, с непривычки играя желваками от напряжения: ‘Хён, прости меня, я не имел в виду то, что наговорил тебе. Просто был дурацкий день, ты знаешь. Мне жаль’, – как с листочка читая доклад по природоведению, квадратно и безэмоционально проговорил он. Бог знал, всё тело и разум Чонгука противились этому, но глубоко внутри он чувствовал, что должен был сделать это. Просто обязан. Хосок уставился на него, как баран на новые ворота, и не мог вымолвить и слова с добрую минуту, даже характерно рот приоткрыл. Неожиданное признание вины шокировало пуще ухода ‘one direction’ или ‘my chemical romance’. ‘Ничего, тебе не стоило извиняться. Я не в обиде, я всё понимаю’, – было ответом. Но тогда тончайшая, хлипкая и едва заметная, почти прозрачная ниточка появилась между ними. И произошло первое, неуклюжее, аккуратное объятие. Чонгук не хотел его, было мерзко касаться в таком плане чужого, по сути человека, но, переступив через себя ради этого крошечного примирения, он, на удивление, не ощутил отвращения. Скорее, только пустоту. Слегка принимающую пустоту. Как при объятиях с матерью или неимоверно раздражающей бабушкой по отцовской линии. Хосок учил его эмоциям и социализации. Даже если это было против воли. Потом их объятия случались всё чаще и чаще, переходя в обыденность. Они привыкали друг к другу, становились поначалу хорошими знакомыми, потом – друзьями, далее – лучшими друзьями, а теперь вот Чонгук втюхался в него по самые уши. Ох уж этот солнечный, способный вселить жизнь даже в камень Чон Хосок собственной персоной. Перед ним не могли устоять даже, наверное, смертельно ядовитая Королевская кобра или глухонемой Ник Андрос из романа Стивена Кинга – ‘Стойка’. Вот уж точно спустившийся с небес ангел, ни дать ни взять. Его будто ниспослали, чтобы день сменялся ночью в зависимости от его режима сна. Солнце вставало и ложилось вместе с ним. Они наверняка были близкими друзьями. У Чонгука была сто и одна возможность влюбиться и до этого. Ему не раз признавались в чувствах, заворожённые, как им тогда казалось, холодностью, отстранённостью и необщительностью парня. Люди глупо полагали, что в короткие сроки могли изменить его, как по щелчку пальца, потому что окажутся ‘особенными’ и ‘теми самыми’ для него. Или принимали его за Эдварда Каллена из ‘сумерек’, который взвалит их на свою спину и примется скакать по лесным деревьям, при этом светясь на солнце. Все получали краткий, незаинтересованный отказ. Чонгук даже не моргал, разбивая нежные сердца. Да он и не осознавал, какие чувства испытывали несчастные отверженные им люди. Тем более, те даже не были с ним толком знакомы, либо не знакомы вообще, о какой любви могла идти речь? Ему было всё равно. Не из вредности или напускной поволоки ‘бэд боя’. Ничего такого и в мыслях не было, просто он родился довольно безразличным и асоциальным. Но при этом обладал удивительной, сшибающей с ног красотой, – мама и папа не обделили хорошими генами. Только был ли в этом толк? Чонгуку и до этого не было дела. Красота в его понимании была какой-то эфемерной, несуществующей вещью. Он облачался в какие-то случайные толстовки и джинсы, безразлично достанные из нагроможденного тряпьем шкафа, которые, в большинстве своём, покупала его мать, и поношенные донельзя кроссовки, выглядящие так, словно их носил солдат на войне, потом сдал в секонд-хенд, их купил грязный и неопрятный человек без определённого места жительства, и уж потом Чонгук подобрал их у мусорки. Мода была явно не его увлечением. Когда парень учился в старших классах, и отсиживался на задних партах с одноклассниками, от которых воняло дешёвыми чипсами и, почему-то, туалетной бумагой, девочки на несколько лет младше сходили по нему с ума до влажных трусиков и глазок-сердечек, заучивая наизусть его расписание, чтобы выследить и пялиться из-за угла. Некоторые даже, – Господи Боже, – фотографировали. Ничего, кроме лёгкого раздражения, это, естественно, не вызывало. В университете тоже были случаи, когда люди желали вступить с ним в романтический контакт, находили каким-то образом его номер и написывали с желанием познакомиться. Стоит ли объяснять, чем это заканчивалось? Как Чонгук мог начать выдавливать из себя то, чего не было и в помине? Это была его стезя, его природа. Будучи маленьким, на детской площадке, Чонгук обычно стоял, будто мальчик из фильма ‘омен’ 1976 года. Ребята боялись его, разве что только редкие застенчивые девочки с хвостиками пытались позвать лепить куличики. Это показалось маленькому Чонгуку на редкость скучным занятием, на которое не хотелось тратить ни секунды своей однообразной жизни, потому тот снес первую же получившуюся песочную фигуру и безразлично отправился пинать камушки носком сандалий. Цок-цок, – скучно пружинили они от асфальта. Мать наблюдала за этим зрелищем чуть ли не с перекошенным от ужаса выражением лица. Она боялась молчаливого, безразличного к окружающему миру, ребёнка. Водила к детским психологам, но те лишь разводили руками: ‘У вашего мальчика нет никаких психических расстройств. Он абсолютно здоров и не замедлен в развитии. Просто ему неинтересно то, что может предложить мир. Грубо говоря, у вас родился старый отшельник в оболочке ребёнка, уж извините за прямоту.’ Неутешительный ответ. Паника матери начинала увеличиваться в геометрической прогрессии. Чонгук не понимал, чего она от него ждала и упирался всеми фибрами души, чтобы не исполнять её прихоти. Успокоило лишь то, что парочку знакомых у Чонгука всё же было в детстве. Такие же скучноватые, молчаливые ребята, с которыми можно было безмолвно играть в ‘need for speed’, ‘mario’ и ‘флиппер и лопака: тайны океана’ с ‘cd’ дисков на толстопузом компьютере. Такие себе асоциальные посиделки в библиотечной тишине. Но мать была рада и этому. Какой-никакой прогресс. Не космический восторг, конечно, но и так сойдёт. В университете, во второй половине первого курса, судьба свела его с Тэхёном. Тот не подошёл с желанием познакомиться, не позвал его в кафетерий и не спросил номер телефона. Ему было вообще до звезды на Чонгука. Просто преподаватель поставил их в пару на проект. Буквально никто не хотел быть поставленным с Чонгуком. Ни одна живая душа. Заслуживает уважения. А Тэхён был на плохих счетах у преподавателя, потому тот создал из них команду мечты из вредности. Ребята созванивались по ‘скайп’ и пытались скинуть работу друг на друга, а, когда поняли, что идея лажа, и они оба пустоголовые бездари, пришлось начать пытаться разобраться с несчастными заданиями и презентацией, постоянно переходя на ультразвук и браня друг друга на чём свет стоит. Со временем Чонгук оценил не проблемность, знатный пофигизм и безразличие к миру Тэхёна, и они начали общаться понемногу. Главным решающим моментом стало то, что Ким играл в ‘овервотч’, так и пошло дело. Они не наседали на уши друг другу. Тэхён не требовал от него совершенно ни-че-го, ему было всё равно, – есть Чонгук или нет. Никаких тебе ежедневных переписок и названиваний. Никакого общения по душам. Никакого интереса к жизням друг друга. По сути, Тэхён оставался никем, но с привилегиями. Если приперало, можно было изредка пожаловаться на злободневные ситуации. У Кима было предостаточно друзей и вечная катастрофа в личной жизни, с которой он не пытался присесть на уши Чонгука, а тот и не спрашивал. Тэхёну было по барабану на Чонгука, а Чонгуку было по барабану на Тэхёна. Идиллия. По крайней мере, так было до того, как донсён превратился из бесчувственной машины в бомбу замедленного действия из нытья, влюблённости и сопутствующих этому гиперболизированных сексуальных фантазий. Ким такой подставы не ожидал от слова совсем, а теперь никак не мог выбраться из предательского водоворота, поглотившего его с головой. Ну, по крайней мере, увлечённость ‘овервотчем’ и ‘старкрафтом’ Чонгука никуда не делась. Хоть это радовало и было тэхёновой отдушиной. Не поймите неправильно, Ким любил своего донсёна где-то в глубине души, и только это сдерживало его от того, чтобы не послать того на три буквы. Иначе зачем было выслушивать нескончаемый словесный понос по ‘скайп’ практически ежедневно, как по расписанию? Хотя он бы никогда в жизни не признался себе в этом. Как и Чонгук не признался бы себе в том, что ценил Тэхёна и хотел проводить с ним время. С какой-то стороны, они стали отличными друзьями со временем, подходящими друг другу по большей части параметров. Каждой твари по паре, верно? Чёрт, да Чонгуку нужно было благодарить Господа Бога за такие подарки, как Тэхён и Хосок, свыше, которые были готовы терпеть все его ужасающие закидоны и замашки. Нужно было обладать колоссальным терпением и опытом работы в пансионате для детей с особенностями развития для дружбы с донсёном. Перед началом обеденного перерыва, Чонгук уже раз сто посетил курилку, позволяя жалеть себя и лелеять раненую душу, и почти закончил с дюжиной дрелей, вытирая по пути пот со лба рукой. Его небесного цвета футболка потеряла товарный вид, когда подмышками и на спине выступили большие пятна пота, выглаженные новые брюки измялись, но ради благого дела ничего не было жалко. Он отсчитывал секунды до заслуженного отдыха, когда к нему подошёл неловко потирающий затылок и улыбающийся Хосок: – Хей, чудо природы, как ты тут? – учтиво поинтересовался хён, разглядывая то, как парнишку помотала жизнь за эти мучительные часы. Тот отряхнул ладошки и закинул подбородок, обдувая прилипшую чёлку потоком воздуха. Горячий сукин сын. Ему удавалось выглядеть просто отлично, спасибо генетике. Вряд ли что-то могло испортить его, так сказать, товарный вид. Разве что упавший с девятого этажа рояль прямо на каштановую макушку. – Нормально, – устало кивнул Чонгук. Господи, этот мальчишка тратил все свои конские силы на то, чтобы помочь человеку с улицы, по сути. Широкая душа, ни дать ни взять. Их с Хосоком общению уже было больше года, если не изменяла память, ведь им посчастливилось встретиться прошлой весной, за привычной кассой, когда с донсёна ещё не сошла антисоциальная скорлупа. Только не яичная куриная или перепелиная, а окаменелая драконья, которую смогла заставить расколоться лишь Дейенерис Таргариен в ‘игре престолов’. Всё как жизни, только метафорично. Хосоку бы пошли белые волосы матери драконов. Легендарные плинтуса, легендарная лопатка, легендарная вежливость Хосока. Его труды стопроцентно будут учтены свыше. Почётное место в раю гарантированно. С личным бассейном, лучшими по звучанию колонками на полную с любимыми ‘blackpink’ и ‘itzy’, горяченькие пожарные и чистильщики труб (тут бы подошёл неуместный, пошлый каламбур). Скорее всего, даже собственный бар с ’маргаритой’, ‘пина коладой’ и ‘космополитен’. Еженедельные концерты ‘jessi’, бесконечная библиотека и гигантский кинотеатр со всеми эксклюзивными киноплёнками, – В чём дело, чего ты мнёшься, как школьница? – у Чонгука кончалось терпение, как же ему надоела игра в напускную вежливость. – Да, я, вот, хотел сказать, что хочу провести перерыв с Юнги на обеде. Я это не планировал, иначе бы предупредил заранее, но он сказал, что уже в пути, не разворачивать же обратно… – Хосок выглядел так, будто был обязан отчитываться перед донсёном. Он вообще постоянно считал, что должен был оправдываться перед каждым встречным, позволяя всем подряд вытирать о себя ноги, ещё и послушно облизывая грязь после. Что уж говорить про лучшего друга, который ежедневно выполнял лошадиную долю его работы. Будем откровенны, большую часть его работы совершенно бесплатно. Да, Чонгуку тоже полагалось отдельное место в раю. С приставкой последней версией, ‘овервотчем’, ‘старкрафтом’, ‘cs:go’ и ‘left for dead‘ – обе части. Там не будет дсп досок, кафельных плиток и насосов. Только нескончаемая газировка: ‘фанта’, ‘кола зеро’, возможно, даже соджу или пиво ‘heineken’ в стеклянных зелёных бутылочках. Так вкуснее. Наверняка новомодная кофемашина, способная делать рафы, флэт уайт и кортадо, вдобавок в привычным капучино, латте и мокачино. Бесконечный острый кимчи с мягкой говядиной, кимбапы с самым жирным лососем, куча битых огурцов, сладкие пампушки с сахарной пудрой, кукси, и, пожалуй, чипсы. Много чипсов. А вот растворимой лапши не надо, его земная жизнь заставляет от неё блевать. Но главное, что там должно быть, это определённо Хосок. Хотя бы его копия, только для него любимого, если хён захочет отправиться в свой рай с пресловутым Юнги, вечно крутящимся тут и там. Всё же, Чонгук научился уважать и даже ценить прихоти любимого выше своих. Вот это развитие персонажа. Вот это ‘glow up’, достойный Хюррем Султан из ‘великолепного века’. – Ты хочешь пожелание приятного аппетита или что? – раздраженно недоумевал Чонгук, устало вздыхая. Сегодня его день на редкость не задался. Но нужно сохранять терпение. За чёрной полосой всегда идёт белая, верно? – Хён, зачем ты у меня отпрашиваешься? Зачем унижаешься передо мной? Если ты думаешь, что мне это приятно, то сильно ошибаешься, – Хосок уставился на него крайне удивлённо. Это были слова взрослого человека. Уважающего его взрослого человека. От этих фраз слегка, совсем чуть-чуть попахивало Юнги. А где попахивало выдающимися качествами его обаятельного парня, там было горячо. Да что уж, Хосок не держал Чонгука за ребёнка-ребёнка и гиперболизированного мальчишку на побегушках, скорее просто слишком юного для себя молодого человека, которому стоило найти кого-нибудь подстать себе, а не взрослого хёна, который просто оказался в нужное время в нужном месте, растолкав в друге интерес к жизни и какие-никакие чувства. Хосок ощущал себя растлителем малолетних. Да и парни постарше всё ещё его привлекали куда больше. А Чонгук был молод, его жизнь только-только начиналась, университет, по скромному мнению хёна, был лучшей частью любой жизни, – всё в новинку, желание покорять мир, бунтарство и прущая изо всех щелей вдохновлённость, не говоря уж о гормонах и интересных экспериментов. Так было у него самого. Эти воспоминания всегда сжирали его с головой, по понятным, печальным причинам. И, лишь потому, что Хосок любил своего донсёна что ни на есть чистой, светлой, искренней любовью, он хотел ему всего самого лучшего, а не отношений с неудачником из строительного магазина, который споткнулся о него, покупая туалетную бумагу, и сломал тому лопатку. Не то чтобы Хосок был уж совсем стариком, разница в четыре года не такая уж катастрофа, но они находились на совершенно разных социальных уровнях. Да и родители парнишки переживали за него, так же желая только лучшего. Вот такая грустная история. – Мне просто неудобно перед тобой, Чонгук-а. Ты не заслужил провести обеденный перерыв в одиночестве после такой тяжелой работы. Ты же мой помощник, – непонятливо пробурчал хён, складывая руки на груди. – Я переживу эту вселенскую потерю. А теперь отправляйся, я пока закончу с ёбанными красками. Они меня сегодня знатно отъебали, – Чонгук направился в подсобку, но Хосок остановил его, схватив за руку. Донсёнова сила заставила друга чуть ли не покатиться за ним по скользкому кафельному полу, на которым им обоим посчастливилось поскользнуться не раз, со всей силы ударившись пятой точкой, и браня ту на чём свет стоит. После касания в обе стороны полетели шипящие искорки, как в вытянутых узких бокалах шампанского. Это заставило Чонгука покорно повернуться обратно. Взгляды встретились. Хосок смотрел на него тепло, очень тепло, в ответ получая хмурые глаза, раздосадованные сегодняшними событиями, которые все как на подбор можно было описать лишь кратким и ёмким ‘отстой’. – Иди я тебя обниму, обидчивое потное чудовище, – Хосок отпустил руку, и позвал его обеими ладошками, нежно улыбаясь. С несколько секунд стояла тяжёлая тишина. – Не надо, хён. Ты же весь зажатый, и целый день шкерился от меня, как от прокажённого, из-за этого тупого поцелуя. Я не хочу обнимать тебя, когда ты делаешь это из вежливости. Я вообще ебал твою вежливость. Мне ничего не приятно, когда сделано без искренности, – это было грубо. Хосока это могло задеть, но целый день, запертым в своей голове, полной меланхоличных невысказанных чувств давал о себе знать. Теперь ему ещё и отираться одному в курилке, занимаясь непонятно чем целые сорок дурацких минут. Просто прекрасно. – Твою мать, у тебя в голове насрано? Никуда я не шкерился. Я имею хоть какое-то право обдумать произошедшее в одиночестве? Можно мне переварить то, что мой лучший друг меня поцеловал? – ого, Чон Хосок раз в жизни за себя постоял. День открытий. Но Чонгука это обрадовало. Ну вот, умеет же. Есть ещё порох в пороховницах. Деду нужно больше учиться отстаивать себя и своё мнение. В двадцать-то восемь лет. Чонгук любил своего хёна, хотел, чтобы тот стал лучшей версией себя. Даже если это будет во вред ему. Донсён знал, что Хосок был прав. Теперь, когда друг всё проговорил вслух, ситуация немного прояснилась, на душе стало легче. Он, с мгновение помешкавшись, подошёл к хёну поближе, между ними было расстояние в шаг. Так сказать, приличное. Дружеское. Полный фонтан, – Для тупых поясняю. Я никуда не уйду без объятий своего душки-донсёна. Любимого, между прочим, единственного и неповторимого, – Хосок ласково пролепетал, морщась и мотая лицом из стороны в сторону, как бы гиперболизированно милуясь и упёрто оставаясь на месте. Чонгук заметил обожаемые ямочки, обожаемые глазки-полумесяцы. Обожаемое всё. Это заставило немного успокоиться, расслабить напряженные донельзя мышцы. ‘Тогда я не буду тебя обнимать’, – мысленно вздохнул донсён, – Иди ко мне, вредное бедствие, – Хосок слегка нетерпеливо подпрыгивая на месте и хватаясь за чужую руку снова, упёрто притягивал на себя. Чонгук примирительно, закинув подбородок вверх и улыбаясь, поддался. Хёновы ласковые словечки смягчили его нрав. Они крепко, совсем слегка неловко, обнялись. Им обоим было невероятно приятно снова прижиматься друг к другу. Их тела жаждали этого, катастрофически привыкшие к знакомым изгибам и взаимным тёплым ощущениям. Для Хосока донсён был действительно самым что ни на есть лучшим другом. Возможно, совсем немного большим чем. Первым за долгое время. Парни плотно притёрлись с прошествием целого года. Как-никак, столько времени прошло, на протяжении которого те долго и упорно встречались на ежедневной основе. Ох, как они полюбили друг друга. Многие позавидовали бы их чудесным, близким отношениям. Да, такая дружба нередко, с завидной частотой перетекала во влюблённости. Но у них была большая, солидная такая преграда в виде Мин Юнги, который тоже был важен Хосоку наравне с Чонгуком. Ну, разве что совсем немного больше. Самую малость. Конечно, Юнги испытывал ревность по этому поводу, что уж таить, и ощущал, что какую-то часть места в сердце его любимого занял юный паренёк, и ему самому пришлось хорошо так подвинуться. Мину не шибко нравился прилипший, словно грязный осенний лист к подошве, мальчишка, что ошивался вокруг его парня целыми днями. Он не хотел давить на Хосока ревностью по поводу его нового прекрасного, очаровательного друга, который сделал из их пары шведскую семью, но терпения мало-помалу не хватало. ‘– Но, дорогой, мне просто больше не с кем проводить время, когда ты не рядом… И общаться в принципе. Он каждый день помогает мне, ты даже не представляешь – насколько. До его появления я ежедневно плакал, мне было тяжело. Я даже думал о том, чтобы свести счёты с жизнью, которая казалась мне бессмысленной после провала диплома. Я его люблю и говорю тебе об этом честно. Мне нечего от тебя таить, любимый, – было ответом, который получил Юнги. Этот ответ одновременно и ранил его, и приводил в чувство. Что он мог поделать с этой правдой? Заставить своего парня носить на горбу дсп доски пачками, испещрять руки занозами и мозолить до болезненной красноты пальцы о нескончаемые ценники, раз тот упорно отказывался увольняться с этой позорной и унизительной работы? И вдобавок потерять близкую душу, готовую подать крепкое плечо в тяжёлый момент, когда Мина не было рядом? Ох, уж это крепкое плечо, и как часто оно становится не только плечом. Юнги разрывался. Было сложно не замечать и чонгуковы взгляды, которые со временем изменились с безразличных на крайне заинтересованные. Это было гнилой тропой, острым лезвием. Его останавливало только то, что Хосоку никто больше не был так близок, как этот мальчишка. Тот считал Чонгука близким, лучшим другом. А насколько хороша жизнь, поглощённая лишь одним нахождением партнёра, любовника рядом? Плюсом шло то, что Хосок сильно закрылся после вылета из такого важного и любимого университета и не хотел какого-то близкого общения очень долгое время, ему хватало редких посиделок с давними друзьями Юнги. Сам парень не успел ими обзавестись в чужом городе, оставив все связи в Кванджу. Даже за три года. Чонгук это изменил. По сути, перевернул жизнь Хосока с ног на голову. А, когда счастлив Хосок, должен быть счастлив и Юнги. Так ведь говорят в сопливых романчиках из киосков и мелодрамах по типу ‘Бойфренд из будущего’, легендарный ‘Титаник’, всемирно известные ‘Ромео и Джульетта’? Наверное, жизнь была слегка далека от этого, но мы, всё же, все хотим, чтобы было иначе, верно? Поэтому Юнги учился всецело доверять Хосоку, находить в своём сердце возможность делиться любимым человеком, лишь надеясь, что это было не напрасно, и в конце их собственного попсового произведения его не встретит предательство с распростёртыми объятиями. У самого же Мина тоже были друзья, но не такие близкие, как Чонгук с Хосоком. Юнги едва ли хватало времени на любимого парня с его-то упёртыми рабочими стараниями, граничащими с опасным перфекционизмом. Какие уж там друзья? Какие прогулки и походы в кино? В магазин хотя бы успеть, книгу почитать, да любовью заняться’. Чонгук с невероятной нежностью слегка приподнял своего хёна над землей, у них это стало небольшой традицией. Хосок был пушинкой по сравнению с дурацкими мешками с бетоном и металлическими листами. Да уж, чонгуково тело сильно изменилось за год от ежедневной нехилой физической активности, – мышцы на руках налились и увеличились, торс накачался, подтянулся, даже проступили кубики, ноги вообще стали широкими и каменными, плечи расширились, даже шея стала больше. Он выглядел так, будто посещал спортивный зал с завидной частотой, после по несколько часов плавая в бассейне, чтобы закрепить результат. Да и сам парнишка возмужал, стал почти что мужчиной. До полной идеальности не хватало лишь найти работу и обособиться от родителей. Отправиться в свободное плавание. Это не пугало Чонгука. Для работы ему полноценно хватало знаний для должности с солидной зарплатой. Факультет ‘информатики и вычислительной техники’, куда родители засунули его чуть ли не за шкирку, завидно сыграл ему на руку. Прямо-таки картина маслом. Единственное, почему он до сих пор этого не сделал, по сути, только отсутствие необходимости. Дома Чонгук только спал, ел, играл, общался с Тэхёном, да дрочил. Ничто ему не мешало спокойно себе обитать в собственной берлоге, ведь родители сдались в своих попытках создать маломальский контакт. Ещё и снабжали запасами пищи и карманными деньгами. Потому тот даже не задумывался о смене места жительства. Собственно, зачем? В чём толк? Теперь же его посетило внезапное озарение, и он был твёрдо настроен работать удалённо, чтобы попутно помогать Хосоку. Чонгук за него переживал и не мог оставить одного, ни в коем случае, не сейчас. Не до того момента, как хён найдёт другой способ заработка или, если посчастливится, и звёзды сойдутся как надо, позволит донсёну себя окучить и обеспечить. Но это в идеальном, пластиковом и далёком будущем. Сейчас Хосок ещё даже не обратил на него внимание, не заметил потенциала. Чонгук был упорно настроен это изменить. Вроде как, их договор сделать вид, бужто ничего не случилось, работал как должно. Хён практически уничтожил драматизм, но это ещё не вечер. Ситуация прояснится после работы. – Я тебе кое-что захватил, подожди секунду, – Хосок вынырнул из сладостных объятий, подарив Чонгуку нежный взгляд, и вернулся к кассе. Можно было видеть издалека, как тот достал солидный пакет из-под стола. Тут же появился логотип гипермаркета ‘seveneleven’, любимого магазина хёна по каким-то неведомым другим причинам. Наверное, что-то связанное с родным городом. Чонгук чувствовал это сердцем. Друг весело прискакал, светясь от счастья и врезаясь в широкую грудь своего донсёна, сверкая довольными глазками-полумесяцами снизу-вверх. Вот это. Вот это дерьмо заставило чонгуково сердце превратиться из сухого куска жжёного дерева в гигантский булыжник эмоционального мяса. Что уж говорить о сексуальном желании, которое раньше было лишь, так сказать, для поддержания здоровья, то сейчас плескалось мама не горюй. Простыни и пижамы выстирывались чуть ли не ежедневно. Отец даже периодически как-то ужасно ему ухмылялся. Да так, что хотелось провалиться под землю. Позор всем позорам. Хосок достал из большого зелёного пакета пластиковый треугольничек с сэндвичем с тунцом, после – белый контейнер непонятного происхождения и закупоренный прозрачный пластиковый стакан со льдом и прилагающейся к нему упаковкой, как из-под майонеза, с концентрированным холодным чаем с клубникой и мятой, и очаровательный шоколадный батончик с грецким орехом и нугой в розовой упаковке с мишкой Тэдди и несколькими сердечками. – Это тебе, очаровашка-милашка, – хихикнул хён, протягивая полноценный обед с хвостиком Чонгуку. Тот глядел на Хосока сверху-вниз и ощутил такое сильное желание его впечатать в себя и поцеловать со всей силы, что ему буквально пришлось задействовать все свои мышцы, чтобы остановиться и не натворить делов. Его взгляд, видимо, настолько изменился, что хён немного ошалел, но не отступил ни на шаг, – Чонгук-а, ты хочешь меня убить? С обедом что-то не так? Тебе не нравится? – негодовал он. – Хосок-хён, – донсён раскатал имя любимого по своему языку, ему нравилось его произносить. На вкус оно было приторным, как вишня в шоколаде, – белом или молочном, не столь важно, – с кусочком лимона. Да, именно так. Чонгук не сдержался и заправил выбившуюся рыжую прядку за ухо своего друга. Корни уже начинали отрастать родным каштановым цветом, причёска нуждалась в коррекции, но это совсем не портило очаровательное личико. Куда уж там, его не могла испортить и ядерная бомба. Так казалось донсёну. Хосок позволил это движение. Ему было щекотно и хорошо. Тёплые руки были сухими, с твёрдыми мозолями, но они были приятными, потому что появились от упорной помощи ему. Как, ну как он мог этого не позволить, если всё нутро кричало, что это было правильно, натурально, как ход жизни, растущие ели в лесах, художник, рисующий их, мать, испытывающая неземную любовь к своему ребёнку? Он знал, что оно обрадует Чонгука, но так же и знал, что в конце может сделать больно им обоим. Хён разрывался, но его лицо не потеряло света, всё так же излучая нежность, – Оставь себе. Я не голодный. – Я знаю, что ты врёшь, чтобы не принимать мой скромный подарок, милашка. Это самая малюсенькая вещь, которую я могу тебя сделать за то, что ты, как гигантский верблюд в Сахаре… А ты действительно превратился в какого-то гиганта, господи боже! – Хосок очаровательно хихикал, – Пашешь тут сутками напролёт. Не расстраивай хёна, держи, – он упёр в грудь Чонгука набор. У того просто не оставалось выбора, начинались переживания о том, что руки друга уже затекли. Он принял обед, про себя уже придумывая, какой бы ответный подарок сделать. – Спасибо, – донсён был немногословен, особенно в таких ситуациях. Мальчишка терялся во всеобъемлющих чувствах, шестерёнки в голове отказывались шевелиться, – Я объемся как слон, ты накупил на целую роту, – он ухмыльнулся. – Ну, что поделать. Молодому растущему организму нужно хорошо питаться, – махнул в его сторону Хосок. – Что тут? – поинтересовался Чонгук, кивая на белый загадочный контейнер. – А, это, – хён открыл коробочку и взгляду предстал разрезанный на мелкие кругляшки кимбап с жи-ирненьким таким лососем, огурцом, толстой креветкой и морковью. Господи, это же была самая любимая вещь на свете Чонгука. Мгновенно началось подлое слюноотделение. Он был адски голоден, унизительный завтрак второпях из остатков родительской пищи не заполнил его желудок от слова совсем. Тяжёлая физическая активность приложила свою руку. И вот, пожалуйста, измученный голодный донсён обеспечен. – Ты запомнил, – лишь шокировано произнёс Чонгук, закрывая контейнер и обращая свой взгляд обратно на хёна. Тот лишь продолжал тепло улыбаться. Ангелочек, ни дать ни взять. Разве что президенты с горы Рашмор в США не влюбятся в очаровательного парня с огромным сердцем, которого, казалось, могло хватить на весь мир и, может, даже больше. – Да брось, – легко махнул на него рукой Хосок, краснея и отворачиваясь в сторону. Он смущался, хотя заслуживал миллион комплиментов в свою сторону, просто не умея их принимать. Хёну казалось, что он делал абсолютный минимум, ему было свойственно преуменьшать свои заслуги. На нищенскую зарплату тот умудрялся с завидной частотой дарить любимым людям подарки, имея эмпатичный тип характера, и получая яркие эмоции лишь от наблюдения радости других людей. Особенно от выражений лица при распаковке различных вещиц из своих презентов. Например, как-то он умудрился скачать на свой полудохлый компьютер ‘cs:go’ и купить дорогущий скин на оружие Чонгуку. Тот, мягко говоря, охренел, завидев это недоразумение, тут же позвонил другу и неуклюже, как умел, выражал благодарность. Любой знает, как приятно получить неожиданный подарок обычным мартовским днём. Потом, Юнги получил от Хосока в привычный, муторный, будничный день толстенное бумажное издание ‘Бессонницы’ Стивена Кинга, которое тот давно хотел в коллекцию. Мин смотрел на любимого парня с добрую минуту, не зная как благодарить за такую щедрость, – всё же, книга была не из дешёвых. В твёрдом переплёте, с изображением мятой кровати с белым постельным бельём и круглой вмятиной от головы на подушке. ‘Просто книжный был по пути, а мне премия пришла’, – смущённо пояснил Хосок, перебирая тонкие пальцы. Юнги тогда, казалось, исцеловал каждый сантиметр его тела. Да и не только расцеловал. Как-то в январе, перед Рождеством, Хосок купил любимому донсёну чехол для телефона с его любимым Рейнхардтом из ‘овервотч’, специально потратив кучу времени и сходив в печать, так как не смог найти этого персонажа ни в одном торговом центре. Просто так, без повода. Стоит ли говорить, какой чехол стал постоянным несменяемым чонгуковым фаворитом, успевшим затереться в нескольких местах, а хён получил ошеломляюще крепкие объятия для того времени их общения? Хосок не общался со своими родителями-тиранами, оборвал все связи и сменил номера, ему некому было выражать свою любовь и дарить милые мелочи. Он восстанавливал этот внутренний баланс по-своему, – Ничего особенного, просто хочу как-то скрасить твой одинокий обед, – он нарочно умолчал, что уже несколько раз спросил Юнги, мог ли бы донсён пойти вместе с ними, тот вежливо и терпеливо, но с намекающей твёрдостью, сказал, что это будет неуместно, и ему бы хотелось уединения. Боже, Чонгук был просто вездесущ, как неистребимый сорняк в саду дедули. Дурацкий прилипала. Банный лист к пятой точке. – Хён, ты лучший, – повторил донсён, ласково улыбаясь и держа пакет в руках как первоклассник со сменной обувью, – Давай, отправляйся, иначе пропустишь обед. Увидимся через, – он достал телефон из кармана, мельком глядя на время, – ровно 33 минуты. Развлекайся, – Чонгук собрался уйти, но хён, замешкавшись на пару секунд, снова схватил того за край футболки в этот раз. Донсён удивлённо обернулся. Казалось, весь обед уйдёт на их миленькие беседы. Но он был совершенно не против, только за. – Обнимашки? – хитро сощурился на него Хосок. Чонгук довольно улыбнулся, кивая. Он ощущал себя горой, когда обхватывал хрупкие плечи своими руками приличных размеров. Обниматься в последние месяцы стало их коллективным любимым занятием. Они могли сливаться в общем тепле тел по сто раз на дню, улюлюкая, словно взволнованные голуби. Во время этого чудесного привычного процесса Чонгук заметил Юнги за их спинами. О, как же донсён злорадствовал в тот момент. Даже не удержался от того, чтобы кинуть Мину провокационный взгляд, при этом мило махая свободной ладошкой. Он знал, что это было крайне опасно, игры с огнём, Юнги был властен над ситуацией, мог запросто избавиться от Чонгука, но подростковая вредность и максимализм брали верх. Мин наблюдал за ними. И сколько он тут стоял? О-о, он явно был недоволен, находился в не слишком хорошем расположении духа. И это ещё мягко сказано. Чуть ли не рвал и метал. Но любезно саркастично помахал донсёну в ответ. А какие ещё ощущения мог вызывать чёртов подросток больше его самого чуть ли не в два раза, с бушующими гормонами и неоднозначными взглядами в сторону его парня? Подбавив масла в огонь, Хосок мягко, едва заметно чмокнул Чонгука в ушную раковину, в которую буквально несколько часов назад шептал этими же самыми губами. Ну, всё, гасите свет. Уф-ф, вот это накал страстей. Полная ‘Санта-Бараба’ или ‘Клон’, где Жади соперничала с Ранией. Слава Господу Богу, Юнги этого не видел, иначе несчастный ‘all at once’ подлетел бы над матушкой-землёй от взрыва чьей-то пятой точки. – Я побежал, – попрощался Хосок, со всех ног отправляясь к выходу и задорно махая своему молодому человеку с улыбкой во все тридцать два, хотя точно, стопроцентно не видел его появления. А вёл себя, будто бы ничего не произошло. Кажется, кто-то хорошо умел менять маски. Чёртов флиртун, вот уж точно. Чонгук проводил его тёплым взглядом и удивлённой усмешкой. Вот же рыжая лисица. Хосок знал, что делал. Умел крутиться и вертеться, как уж на сковородке. Кажется, ему это было не в новинку. Может быть, Мин не так хорошо знал своего симпатяжку парня. Совсем не так хорошо, как думал. В тихом омуте черти водятся?