pacify him, he's getting on my nerves

Днём, к обеду, погода резко подпортилась, угрюмые серые тучи плыли по небу, грозясь разразиться прогорклым дождём. Ветер шумно и разозлённо метал деревья из стороны в сторону, обрывая юную листву. Провода меж электрических столбов швыряло вверх-вниз. Шлёп-шлёп. Люди, неприятно удивлённые таким поворотом событий, угрюмо повально атаковали кофейни, таща капризных детишек за руки по ставших прохладными улицам. От былого солнечного дня не осталось и следа. И гроза надвигалась, кажется, не только снаружи, но и внутри. В уютной небольшой кафешке прямо напротив мылившего глаз заезженного строительного магазина устроилась парочка. Хосок с Юнги решили сесть в самый дальний угол, чтобы максимально уединиться. Донсён взял себе топокки с варёным яйцом и чашечкой капучино с каким-то сладким, до скрипа на зубах, мятным сиропом. Мин обошёлся самой маленькой порцией пачжона и чёрным, как смоль, эспрессо. Направляясь сюда его желудок урчал, аппетит разыгрался вовсю после скромного завтрака, состоящего лишь из кусочка торта и горячего секса на кухонной столешнице, но сейчас хён практически не чувствовал голода, внутренности неприятно скрутило. Он давно не ощущал себя так паршиво. Видать, нервишки шалили. Мерзко играли, как заезженная пластинка. Хосок видел это, потому скромно молчал, лишь негромко прочистив горло перед тихой трапезой. – Кажется, кто-то не в духе? – неловко улыбнулся донсён, захватывая одноразовыми деревянными палочками сразу три гарэтоки, с характерным ‘вщлюпь’ втягивая их в рот. В уголочке рта остался красный соус. Н-да, кажется, Хосок уже знал, о чём пойдёт речь. Очередная романтическая драма, никакого продыху. В принципе, в его прошлой жизни это было обыденной вещью. Постоянно люди, решившие вдруг, что у них серьёзные отношения, когда, на самом-то деле это был лишь регулярный секс, пытались заявлять на него свои права, устраивая сцены ревности. Если сначала Хосок пытался мирно решать подобные ситуации, то со временем это так осточертело, что он просто кидал очередного интересного персонажа на голосовую почту. Да, не только солнечная сторона была частью его характера, идеальных людей, увы, не существует, у всех таились свои грешки, засунутые в самые дальние углы подсознания и рассказываемые только сильно подшофе случайному собеседнику в баре-караоке с завывающими на фоне подружками легендарные песни из нулевых по типу ‘toxic’ Бритни Спирс или ‘telephone’ Леди Гаги и Бьёнсе. – У меня было отличное настроение по пути сюда, – Юнги спокойно сверкнул своими острыми, как лезвие ножа, тёмными глазами в очках с тёмной оправой. – Отлично выглядишь, жемчужинка, – привычно игриво подметил Хосок, подмигивая и разглядывая весь чёрный, как уголь, образ своего молодого человека: лёгкое чёрное пальто, кремовая водолазка, смоляная копна мягких, шелковистых и покладистых волос, чёрные строгие туфли с круглым носком, брюки со стрелочкой, кожаный пояс, – мысли донсёна тут же поплыли не туда, куда нужно, едва он заметил этот предмет гардероба. Что Юнги мог сделать этим интересным пояском, и насколько тот был прочным? Из настоящей ли кожи? Многое ли выдержит эта вещица? Хосок тихо хихикнул, показательно опуская взгляд и поднимая обратно на Мина, играя бровями в очевидном намёке. Этот жест был рассчитан на то, чтобы разрядить обстановку, но попытка провалилась с грохотом. Грозовая туча только наливалась багровыми и синими оттенками. Кажется, намечался далеко не только дождь. Юнги знал донсёна как свои пять пальцев, потому не среагировал даже на такую горячую провокацию. Это далось далеко не так легко, как выглядело, но его внешний вид не изменился. Отличительная черта Мин Юнги – выглядеть безразлично в большинстве ситуаций, а уж во время напряжённого, недовольного молчания – и подавно. Он так и не притрагивался к своей еде, даже любимый кофе не пил, лишь наблюдая за своим парнем, активно уплетавшим длинный зелёный лук, однотонным взглядом, – Ты мне сейчас весь аппетит испортишь, – разочарованно вздохнул Хосок, откидываясь на спинку стула с опустившимися уголками губ. Юнги учтиво взял салфетку, потянулся через стол и вытер рот любимого, после возвращаясь на своё место. Выражение лица не менялось, будто кабельное телевидение отключили посреди фильма, и главный герой застыл, – Давай уже, начинай ругаться. Где я согрешил, что мне ниспослали гнев самого Мин Юнги. О, страшнейший и опаснейший! – Не делай вид, что не знаешь, в чём дело. Я не люблю, когда из меня делают дурака, – глаза хёна опасно сверкнули. С этим действительно не стоило играться. Хосок знал, когда нужно остановиться. Но самое ужасное было в том, что он предательски начинал заводиться от этого. Тело заныло, как ошпаренное. Такой Юнги был слишком горячим, сексуальным. О, как же донсёну сейчас хотелось оказаться дома. Он только и делал, что думал обо всём непристойном и развратном. Где, как, в какой позе, с какими предметами. Начиналось, низ живота заныл. Хосок протянул руку через стол и прикоснулся к холодной руке напротив, начиная выводить узоры. Мин не отнял ладони и только по глазам понял, о чём думал его парень, а теперь намёк был куда более прямолинейным. Откровенным. Их тела общались между собой импульсами, как слаженный механизм. И нега окатила Юнги тоже, только он по-прежнему не подавал виду, – Хосок, – одёрнул он повторно, умея быть властным, где надо. – Да слышу я тебя, слышу. Уже помечтать нельзя в свой единственный перерыв, – донсён грустно откинулся обратно, складывая руки на груди и отводя взгляд в сторону, всем своим видом показывая недовольство, – У меня сейчас встанет, я хочу домой, а ты начинаешь буянить посреди этой дыры, пока я ем топокки. Мирные жители опять подвергаются нападкам жестокого диктатора, и мы собираемся это терпеть? – Хосок негодовал. Желание быть пригвождённым прямо к этому дурацкому столу, и заставить его скрипеть не покидало разум, он начинал маяться, сидя на месте. Как бы Юнги не старался, но не смог удержаться, чтобы внутренне не рассмеяться. Хосоково ничем непоколебимое желание секса во всевозможных случайных и неподобающих местах его веселило и, что уж таить, тоже раззадоривало. Их тела были единым целым, монолитным организмом, – Чем я могу откупиться от этой тирады? Я устал, Юнгия-я, – жалобно тянул он, умоляя. Мин не шевельнул ни одним мускулом своего лица. Он умело крутил и вертел им, как хотел, даже без слов. Вот подстава. Всем подставам подстава, – Ты манипулятор, – Хосок вздохнул, не прерывая их зрительного контакта. На это хён выгнул тёмную бровь, – Да, что слышал. Настоящий манипулятор. И не надо так смотреть, я уже не могу, как хочу, чтобы ты меня трахнул. И ты тоже этого хочешь. Зачем ты вырядился в свой костюмчик учителя? Ты же прекрасно знаешь, как это работает! Ещё и ремешочек этот, – он хихикнул, – Ты добиваешься не того, что тебе нужно. Ух, совсем не того, – донсён нахмурился и пуще прежнего замаялся на скрипящем стуле. Юнги оттаял и хотел смеяться в голос, но оставался непоколебим. С хосоковыми навыками избегать неудобных ему тем и сводить всё к сексу, это было единственным действенным способом. Чёрт возьми, конечно Мин тоже начинал распаляться, но им в любом случае некуда было деться, а, значит, нужно было продолжать наступление, гнуть свою линию, – Я останусь голодным и возбуждённым из-за тебя. Это то, чего ты хочешь? – не унимался Хосок. Слава всем Богам, он надел сегодня плотные джинсы, которые спасали его член от того, чтобы быть замеченным. Чёрные брюки выдали бы с потрохами. – Нет, я хочу, чтобы ты уволился, – наконец подал, успевший стать низким от продолжительного молчания, голос Юнги. Донсён едва ли на месте не подпрыгнул от удивления, уставившись на того, как баран на новые ворота. – Ты с дубу рухнул? Что за глупости? – глаза Хосока выходили из орбит. – Я решил взять дополнительных учеников. Начнёшь готовиться ко вступительным экзаменам, – по тону было ясно, что Мин уже всё решил, осталось только нажать на рычаг, но донсён упёрся всевозможными конечностями. Какое увольнение? Какие вступительные экзамены? – Но речь шла о том, чтобы ты убрал часть занятий, и мы могли больше времени проводить вместе! – Хосок негодовал, даже начиная злиться. Его и так изрядно помотали сегодняшние потрясения, а теперь и Юнги нёс несусветную чушь, свалившись как снег на голову, – Ты опять не сдерживаешь свои обещания… – он был искренне разочарован, теперь его одолевали поистине печальные чувства. Они только-только пришли к соглашению, и оно тут же затрещало по швам, – Ты ведёшь себя как ребёнок. Всё как всегда. Ты уже всё решил за меня, моё мнение тебе не интересно. Почему нужно было говорить об этом прямо сейчас? Почему нельзя подождать до вечера? Чтобы я остаток смены маялся? Мне будет тяжело, Юнги, и ты с этим не считаешься, – отчасти, это было неплохой такой манипуляцией, но Хосок уже не знал, как не дать себя в обиду. Он ненавидел конфликты. Один Бог видел, насколько. – Я не планировал это, – сердце Мина защемило, но тон остался холодным. – Это из-за Чонгука? – напрямую спросил донсён, не желая больше ходить вокруг да около. – Да, Хосок, из-за Чонгука. Наконец, мы перешли к сути. Не так-то сложно, а? – о-о, Юнги был действительно зол. – Господи, не могу поверить, что мы возвращаемся к этой теме! – взвыл Хосок. Отличный был обед. Деньги в мусорку, – Ты же взрослый человек и понимаешь, что я в любом случае, даже если уволюсь, в какой-то параллельной вселенной, очень тебя попрошу позволить продолжить наше с ним общение. Не ставь мне такой ультиматум. Я вынужден взывать к твоей совести. Я знаю, она у тебя есть, Мин Юнги, – разговор начал переходить на повышенные, не самые приятные тона. Пару людей обернулись на них. – Я вижу, как он на тебя смотрит. И ты видишь. Мы все всё понимаем, но делаем вид, что нет, как несмышлёные дурачки. Хочешь сказать, ничего не происходит? – хён начинал закипать, сжимая белоснежную салфетку в руках, его желваки ходили туда-сюда, – Ты прекрасно знаешь, я ревную, и мне больно. Этот твой так называемый дружище ещё и смотрит на меня волком, пока ты не замечаешь. Я за себя не ручаюсь. Не посмотрю на то, что у него молоко на губах не обсохло, и подпорчу слащавое личико, – Хосок даже подавился воздухом. Мин был натурально озлоблен. Юнги всегда старался сохранять спокойствие, но тут его просто прорвало. Видимо, крепкое терпение дало пробоину. Донсён понятия не имел, что делать в таких ситуациях. Но сердце хотело лишь притянуть молодого человека к груди, – Почему ты не считаешься с моими чувствами? – Мин хорошо знал эту игру. Шах и мат. Но Хосок замешкался лишь на мгновение. – Он безобиден, Юнги-а. Котёнок, Чонгук просто мальчишка, он не идёт ни в какое сравнение с тобой, – ему не хотелось этого говорить, это не было полностью правдой. Потому что парни были на абсолютно разных для него уровнях, их нельзя было сравнивать. Но Мина надо было успокоить любой ценой, – Дай ему ещё один шанс. Я серьёзно поговорю с ним. Он исправится. Чонгук славный малый, но, пойми, он подросток, что с него взять. Просто провоцирует тебя зазря. У него нет злых намерений, – Хосок выгораживал засранца всевозможными способами. Ох, уж как тот получит на орехи. Юнги напряжённо молчал, сверля любимого холодным, острым взглядом из-под очков. Донсёну это было чуждо, но, рано или поздно, за опасные игры нужно было платить. И цена была высока. Отсутствие комментариев уже было неплохим знаком. Значит, Мин раздумывал и не был до конца уверен. – Я сообщу тебе о своём решении позже. Но всё ещё хочу, чтобы ты уволился, и мы начали делать то, что хотели изначально. Опомнись, Хосок, мы не молодеем, тебе нужно браться за свою мечту, – настаивал хён. – У меня нет желания сидеть на твоей шее, свесив ножки, и не приносить в дом никаких денег, – упрямо гнул свою линию донсён. Юнги тактично промолчал о том, что те копейки, которые платили парню, практически не меняли семейный бюджет. Их хватало на еду, которую Хосок покупал по вечерам, чтобы готовить ужин, на оплату подписки для просмотров кинофильмов, корм для Ео, и, может, пару-тройку предметов гардероба. Ничего более, – Мне как минимум будет стыдно. – Чего ты стыдишься? Мы в отношениях более трёх лет, я люблю тебя. Мы в любом случае планировали так поступить. Хотели, чтобы ты вернулся к учёбе. Я сам, в здравом уме и твёрдой памяти, предлагаю эти условия. Почему ты берёшь ответственность за мои действия? – голос Мина становился всё напряжённее и напряжённее. О воздух между ними можно было ошпариться. – Я хотел накопить хоть что-то своё, чтобы не притеснять тебя! – расстроенно восклицал Хосок. Его брови сошлись на переносице, язык тела кричал о том, что ему было некомфортно и плохо. Обстановка была накалена до предела. Казалось, хуже некуда. – Блять, – зло выплюнул Мин. Ему было сложно сдерживаться, когда всё шло не так, как нужно, и донсён упрямился. Да, нужно было держать себя в руках, но с каждым мгновением становилось всё тяжелее, – Ты не притесняешь меня, я хочу этого. Ты вообще меня слышишь? Сдалась тебе эта работа, ей богу! Карьерный рост бьёт во все щели! Да и какие накопления ты сделаешь, работая в этой дыре? Разве что накопишь на пуховик себе! – неаккуратные, грубые слова вылетели сгоряча изо рта Юнги. Он мгновенно о них пожалел, взгляд стал растерянным, но было уже поздно. Весь мир вокруг них умолк, в ушах звенело. Голоса доносились издалека. Стало тяжело дышать. Воздух стал густым, как жидкий йогурт. У Хосока выступили слёзы на глазах. Сверкающие бусины превратились в блестящие дорожки, катящиеся по раскрасневшимся щекам. Он выглядел преданным, растоптанным и униженным. Какой чудесный день понедельник! Лучшее начало рабочей недели! Как доктор прописал! – Вот как ты думаешь на самом деле, а? Это то, что я представляю из себя в твоих глазах без прикрас? – донсён ошалело и шокировано ухмыльнулся, глаза блеснули эмоцией, граничащей с сумасшествием. Ему казалось немыслимым услышанное. Да как Юнги посмел! Где он взял столько наглости! Паршивый, грязный рот, который стоило вычистить с мылом, – Хосок, ты не неудачник! Хосок, у тебя всё получится! – зло передразнивал он, корчась в отвращении, – А как язык развязался, так и правда полилась, ха! – обед превратился в тошнотворный цирк, из которого хотелось поскорее выбраться. Слишком уж тут много стало клоунов. Большая конкуренция. – Детка, постой, я не… – его остановила поднятая вверх ладонь. Хосок вскочил из-за стола и направился к стойке выдачи и кассой по совместительству, принимаясь о чём-то беседовать с миловидной работницей, которая выглядела слегка обескураженной ссорой в их скромной кафешке. Юнги дёрнулся за ним, но тут же заставил себя сесть обратно, чтобы не устраивать ещё большую сцену на виду у всех. Бедняга успел сто раз проклясть себя на чём свет стоит. Надо же было такое сказануть. Господи, бедный Хосок, и его задетые оставшиеся крошки гордости. Тот и так комплексовал по поводу своих жизненных успехов, а Мин просто втоптал их в грязь. Самый любимый, близкий человек считал его ничтожеством. Душа металась в агонии. Это был удар под дых от того, которого он меньше всего ожидал его получить. Боже, ну зачем он начал наседать прямо сейчас? Чёртов мальчишка, проклятый Чонгук вывел его из равновесия. Казалось, на то и был рассчёт. Мерзавец будто хотел этого, чтобы вовремя подставить Хосоку своё чудесное плечо для горьких слёз. Твою ж мать! – Я попросил упаковать еду с собой. А тебя попрошу подумать о своём поведении, и больше не заставлять меня позориться в общественных местах. Имей совесть ждать до дома со своими претензиями насчёт всевозможных аспектов моей жизни, – он начал наскоро запихивать остатки их трапезы в контейнеры и стаканчики, даже в такой момент оставаясь ответственным и экономным. Юнги пытался помочь, но был мгновенно жёстко оттолкнут. Его несчастный, малюсенький Хосок, который не заслужил всего, что свалилось на его хрупкие плечи. Как он мог его обидеть? Опять налажать? Некоторые ошибки были непростительны, и это одна из них. Слишком глубокие раны задели грубые слова. Донсён всучил ему наполненные пакеты, – Будь так добр, отнеси домой. Сделай хоть что-то хорошее, – он зло шипел, как подбитая кобра, – Я хочу, чтобы ты знал, что я жалею об этой встрече. Ты подонок, Мин Юнги. Научись говорить всё, что думаешь, мне в лицо, а не держи в своей очаровательной черепушке. Хотелось бы знать искреннее мнение о своей персоне. Может, тебе стоит найти кого-то более успешного, чем жалкий Хосок, который может накопить только себе на пуховик, а? Подумай об этом хорошенько. А я, пожалуй, пойду туда, где меня не держат за ничтожество, – в этих словах была вселенская боль. Хён мог её пощупать. Он знал её наизусть, и ступил на проклятую тропу, на которую не имело права заходить ни одно живое существо. Это были страдальческие, оплаканные дебри. – Хосок, прошу тебя, послушай. Я не имел это в виду, – Юнги пытался хоть как-то загладить ситуацию. Наклеить пластырь на разбитое вдребезги стекло. Попытаться соединить воедино спиленные части несчастного дерева. Вернуть погибшую душу с того света. Он весь совсем растерялся, виноватый взгляд и сведённые к переносице брови делали его беззащитным. Мин выиграл этот дурацкий бой, но какой в этом теперь был толк? Поверженный игрок решил громко удалиться с поля боя. Больше не с кем было сражаться. Да и нужно ли было вообще? – Да нет, как раз это ты и имел в виду, – после этих слов донсён выскочил, словно буйный ветер, ураган, из дверей кафешки. Кто только мог уже пялился на них во все глаза, пожилые посетители вслух недоумевали. Наверняка парни теперь будут висеть на унизительной доске почёта с портретными чёрно-белыми фотографиями, словно особо опасные преступники. Когда Юнги вышел, хосоков след уже простыл. По лицу хлестал разозлённый ветер, накрапывал дождь. Смеркалось. Мин печально зашагал домой по мокрому асфальту, шелестя пакетами с дурацкой остывшей едой и кофе. Тёмные волосы метались в разные стороны. Очки слегка запотели от влажности в воздухе. Его мучили печальные мысли, сердце сжалось. В данный момент он ненавидел себя всей душой. Случилось то, чего парень так боялся. Нажать на ту самую прокажённую кнопку. Вот блять. *** Весь оставшийся день Хосок просто бесконечно плакал, он никак не мог взять себя в руки. Менеджер подошёл, вцепился в его предплечье, отвёл в сторону и так злостно шипел ему на ухо о том, что тот распугивал всех покупателей, что слёзы ещё большим градом полились по лицу. На что этот урод ещё надеялся? Какую реакцию ожидал увидеть? Что он подскачет, как заведённый, и, натянув счастливую улыбку, вприпрыжку отправится на кассу? – Возьми. Себя. В руки, – грубо и твёрдо повторял Квон Ёнсам. Его голос был безжалостен и холоден. Рука больно сжимала кожу. Наверняка останется след. Как потом объясняться перед Юнги, чтобы тот не пришёл и не разнёс к чертям собачьим эту шарашкину контору? А он придёт, уж в этом Хосок не сомневался. У него и так зуб был заточен на каждого обитателя этого предприятия, а чаша терпения подходила к концу. Ещё одно происшествие, и заявление на увольнение будет написано рукой Мина, который не отступит от донсёна, пока тот его не подпишет. Хосок знал, не сомневался, что местечко было далеко не райским. Нужно было приниматься за поиск новой работы, да только руки не доходили. Ежедневно он откладывал это занятие, ссылаясь то на то, то на это. На самом же деле, его останавливал только бесконечный страх неизвестности. Куда дальше? А вдруг условия будут ещё хуже? Может, лучше своё, хоть и поганое? Хосок был знатным терпилой. Спасибо тиранам-родителям, которые превратили его детство в ад на земле. Теперь он пожинал плоды. В кабинете менеджера было чисто и убрано. Светлый линолеум под дерево, стены мягкого зелёного оттенка, запах цветочного освежителя для воздуха. Скорее всего, распылитель был автоматическим. Чёрный стол с канцелярскими предметами, принтером, новые пачки белоснежной как первый снег бумаги, полностью стеклянные рамочки с фотографиями улыбающихся детей и жены, несколько упаковок жвачек и кожаная визитница. Крутящееся скрипящее серое кресло с просиженной от времени вмятиной. Деревянный стеллаж ужасного рыжего цвета с кучей разноцветных папок с отчётами о поставках и распределении бюджета. Новый кулер для воды около двери со специальной подставкой под белые чистые стаканчики. Чёрная мусорная корзина с голубым одноразовым пакетом. Окна выходили на подъездную дорожку за магазином. Свежий воздух залетал из приоткрытой щели. Вот и всё царское убранство. Это тебе не грязная подсобка с дсп досками вместо стульев, в которой даже чайника не было, не говоря уже о микроволновой печи. Спасибо за туалет, выделенный с барского плеча. – Извините, пожалуйста, ради Бога, мне нужна лишь минутка, – взмолился Хосок, обливаясь горячими, как кипяток, слезами, которые лились непрекращающимся неконтролируемым потоком. Каким же он был сейчас жалким и крошечным, происходящее унижало донельзя. Весь мир будто ополчился против него, метеля беднягу из стороны в сторону на чём свет стоит. Воспоминания о пыльной кладовке, dvd дисках, старой обуви и громких истеричных криках одолевали его с головой. Казалось, паническая атака была не за горами, – Я умоюсь и выйду за кассу. Мне очень жаль, Квон Ёнсам-хён за причинённые неудобства. Клянусь, этого не повторится. На секунду взгляд хёна даже слегка смягчился. Такое жалкое зрелище не смог выдержать и мерзкий остаток гнилого сердца видавшего виды мужчины. Он презрительно оглядел работника с головы до ног, прикидывая что-то в голове. – Что у тебя произошло, Хосок? Какая пчела тебя ужалила, чёрт тебя дери? – он отпустил тонкую руку из своей хищной хватки, громко раздражённо выдыхая. Что ему было делать с этой катастрофой? У консультанта был, мягко говоря, совсем не товарный вид, который не могла изменить никакие бумажные платочки и вода. Парень выглядел так, будто его атаковала стая пчёл после того как он оказался под обстрелом. Покупатели захотят умереть только от одного этого вида. Что уж греха таить, сам Ёнсам испытывал какое-то сочувствие. Видимо он и сам понимал, что такие истерики не случаются на ровном месте, у обвалившегося злого рока были причины. – Поганый выдался денёк, – громко шмыгнул Хосок, утирая рукавом пуловера сопливый нос, – Проблемы в личной жизни. Извините, это не должно отражаться на моей работоспособности. Я всё понимаю, – парень унизительно завывал, как маленький ребёнок, брошенный в продуктовом магазине юродивыми родителями. Чёртов Мин Юнги, будь он проклят, уничтожил его, ударил по самому больному нежному местечку, которое и так нещадно проседало, готовое обвалиться в любой момент. Истерзанная душа не смогла этого выдержать. Вселенские страдания одолевали разум. Он ощущал себя стёртым в порошок. Самый близкий, самый важный человек в его жизни пригвоздил его к земле, не пожалев ни на секунду. Вот как это ощущалось. Парень не знал, куда себя деть, находясь в растерянности. – Садись, воды хоть выпей, – устало вздохнул менеджер, потирая переносицу указательным и большим пальцами и указывая рукой в сторону правого угла. Хосок удивлённо поднял на него глаза и медленного, будто ожидая какого-то подвоха, подошёл к кулеру и взял пластиковый стаканчик, набирая воду, после начиная её жадно и громко глотать, будто вернувшийся с летней прогулки с компанией друзей подросток. – Я постою, – тихо ответил Чон. Он не стал садиться в кресло мужчины, лишь испуганно стоял в углу, ощущая себя нашкодившим ребёнком, который разбил мамину вазу. Повисло долгое, тяжёлое молчание, прерываемое только тихими всхлипами и пресловутой икотой. Секунды тянулись как часы. Сцена выглядела так, будто хищник загнал жертву в угол. – Господи, иди уже домой, – наконец раздражённо кинул Ёнсам, махая на парнишку рукой, словно тот был назойливой мухой, докучавшей ему, – И благодари своего слюнтяя, тот потрудился на славу. Я закрою смену в качестве исключения. Премия пусть будет на месте, уж так и быть. Иди домой, проспись. Завтра новая поставка, никаких истерик на рабочем месте. Иначе я тебя уволю к чертям собачьим, – менеджер подошёл к креслу, грузно падая в него. Предмет мебели нещадно взвыл скрипом, недовольный таким развитием событий. Конечно, никто Хосока бы не уволил. Такой терпильный, готовый хоть прыгать с бубном вокруг дрелей и плинтусов, бриллиант ещё надо было поискать. А к нему, между прочим, прилагался монстр, за бесплатно таскавший весь товар. Ну чем не песня? Хосок шокировано стоял на месте, не веря своим ушам. Он удивлённо уставился на менеджера. Логово дракона теперь казалось не таким уж страшным. – Спасибо, спасибо вам большое, Квон Ёнсам-хён. Я вас больше не подведу. Спасибо огромное, – лепетал работник, продолжая сжимать пустой стаканчик тонкими, как веточки ивы, пальцами. – Иди уже, не могу видеть больше твоё зарёванное лицо, – недовольно буркнул менеджер, глядя исподлобья и в очередной раз махая рукой, будто Хосок был каким-то крестьянином в его шикарном поместье. Ну, отчасти, так и было. – Да, хорошо, я пойду, спасибо ещё раз, я вас не подведу, – лепетал работник, кланяясь и вылетая из кабинета, аккуратно закрыв дверь за собой. Привычный торговый зал повстречал запахом краски и свежего дерева. Там не было ни одного покупателя, лишь звенящая пустота и тишина. Хосок медленно зашагал в сторону подсобки, опустив голову. В него тут же врезался Чонгук, чуть не сбивая беднягу с ног, но успевая вовремя схватить его за предплечья. Он выглядел крайне испуганно и взволнованно. – Господи, хён, где ты был? Я тебя везде обыскался! – донсён чуть ли не кричал. Весь взлохмаченный, потный и перепачканный, паренёк напоминал домовёнка. Чонгук внимательно и изучающе осматривал хёна с головы дон ног, оценивая внешний вид, – Почему ты плачешь? Что случилось? Тебя опять этот уёбок доебал? Блять, – он уже было полетел к кабинету, но Хосок схватил его за край футболки. – Всё хорошо, Чонгук, это не он, – голос был тихим и гнусавым. Слёзы всё ещё лились из глаз бурным потоком, словно из только что пробуренной скважины, – Пойдём в подсобку, меня отпустили домой, – хён практически шептал, медленно продолжая свой путь среди металлических стеллажей и не замечая ничего вокруг себя. Мир казался большим холодным мыльным пузырём, хотелось впасть в спячку и никогда больше не просыпаться. Ему всё надоело, происходящие целыми днями драматичные события сжирали с головой и стояли комом в горле. Он не привык к такому количеству стресса в своей спокойной размеренной жизни. Казалось, будто намечается буря, которая обязательно выйдет из берегов. Чонгук нагнал его бегом и, поравнявшись, продолжал рассматривать широко распахнутыми глазами. – Хён, объясни, в чём дело, – требовал парень, не унимаясь. Хосок стыдливо старался не смотреть на него. Вся ситуация вызывала чувство беспомощности. Ему просто хотелось умениьшиться до размера жука скарабея и забиться в какой-нибудь угол, а там и умереть можно. И, желательно, поскорее. – Подожди. Дай мне дойти до курилки, – вздохнул хён, потирая лицо обеими руками и размазывая слёзы с соплями. Какая разница, хуже всё равно уже некуда. Они благополучно миновали подсобку, забрали там толстовку и рюкзак в полной тишине, прерываемой лишь всхлипами. Оказавшись на улице Хосок мгновенно подкурил себе и громко затянулся со всей силы. Огромное облако из дыма взмыло ввысь и рассеялось на ветру как ни в чём не бывало. На голову капал мелкий дождь, грузные тёмно-серые тучи затянули всё небо. Темнота окутала город с ног до головы широким куполом. Вечерело. Вокруг люди спешно возвращались с работы, укутавшись потеплее или потирая предплечья руками, чтобы согреться. Кто-то выгуливал собак разных мастей, которые резво обнюхивали прохожих, кусты, деревья. Детей практически не было, все поголовно сидели дома, не отпущенные родителями на прогулки в непогоду. Пожилая часть населения ворчливо шныряла тут и там. В кафешках, которые сейчас были наполнены донельзя, горел уютный теплый свет, маня на себя людей, как заблудших мотыльков. Хён опёрся поясницей о перила, смотря вникуда раздражёнными мокрыми глазами. В голове ни одной мысли, звенящая больная пустота. Всё сейчас казалось неважным и эфемерным. Хотелось укутаться с головой в большое мягкое одеяло, лечь спать и не проснуться. Возможно, реакция на резкие слова Юнги была слегка преувеличена, но только не для Хосока, который ежедневно пытался доказать самому себе, что не был неудачником и нахлебником своего парня. А вон оно как обернулось. Чонгук закурил рядом свои дурацкие ментоловые сигареты, выглядя крайне обеспокоенно. Для него казалось пыткой видеть слёзы и страдания любимого. Хотелось обнять, поцеловать, прижать к себе и утешить, сказав, что всё будет хорошо. – Ты же понимаешь, что я не успокоюсь, пока не узнаю, что случилось, – донсён напирал, не желая успокаиваться. Всё нутро желало наказать обидчика. Ему было слегка прохладно стоять в одной футболке на холодном ветру, но показывать это он не собирался. – Понимаю, – кивнул Хосок, стряхивая пепел на землю, – Надень толстовку, замёрзнешь, – даже не глядя на Чонгука, попросил он. Сперва донсён оценил вид старшего, – вдруг, ему понадобится утеплиться. Но, осознав, что тот вполне хорошо одет для непогоды, покорно послушался, натянув через голову тёплое охристое облако. Они молчали ещё некоторое время. Когда первая сигарета кончилась, хён подкурил вторую, без перерыва продолжая смолить. На секунду донсён задумался, когда тот начал курить? Решил попробовать по молодости? Или после провала диплома? Может, курящее окружение поспособствововало? Или извечный табачный запах дома? – Мы с Юнги поссорились, – начал Хосок. Кулаки Чонгука мгновенно сжались. Быку была кинута красная тряпка, – Он хочет, чтобы я уволился, – как обухом ударило по голове. Вот это крутой поворот. Они стояли в напряжённой тишине некоторое время. Хён не смотрел на него, продолжая нервно выпускать клубы дыма. Над их головами громыхнуло. – Это моя вина? – донсёну не приходилось долго гадать. Сердце забилось в бешеном темпе. Сожаления о сегодняшних переглядках тут же начали одолевать его голову, кружа словно стая диких воронов над макушкой. Страх одолевал всё тело чуть ли не до дрожи. Можно было потерять всё прямо сейчас. Мин мог вертеть и крутить их отношениями, словно задорный и искусный кукольник. Последнее слово всегда будет за ним, и Чонгук это прекрасно знал, но с чего-то решил поиграться с огнём, подошёл слишком близко. Да, это был просто наглый, вызывающий взгляд, но ему предшествовало много других поступков и бесстыдного поведения. Он всё никак не мог взять себя в руки, юношеская душа хотела кричать о любви, как можно было её обуздать, заставить замолчать? – Именно, – кивнул Хосок. Слёзы наконец прекратились, оставив за собой лишь соль и стянутую кожу. Хён нарочно умалчивал остальные подробности ссоры, это было личной информацией, касавшейся только их двоих, в которую не следовало вмешивать никого больше. Отчасти для того, чтобы не раззадоривать огонь, – Чонгук, Юнги не нравится то, что между нами происходит. То, что делаешь ты. И сегодня на обеде он ясно дал это понять. Более чем. Я пообещал провести воспитательную беседу, но, боюсь, ты меня не послушаешь, я не могу тебя остановить. Мои слова входят тебе в одно ухо, в другое выходят. Ты провоцируешь Юнги. А это, на секундочку, мой любимый молодой человек. И ничего не способно это изменить. Тебе нужно принять правду такой, какая она есть. Иначе мне придётся встать на его сторону, если ситуация того потребует. Что нам с тобой делать, мой дружище гигантских размеров? Что уж таить, Хосок сильно жалел о своём, как ему казалось, невинном флирте, который, по его неосторожности, дал юному сердцу Чонгука зелёный свет. Бедняга, видимо, долго выжидал, и подумал, что ‘тот самый’ момент настал. Хёново сердце сжималось от жалости и любви к мальчишке. Но не той, которую тот ожидал. Конечно, Хосок видел все детские крошечные поползновения со стороны любимого донсёна, но снисходительно махал на это рукой: мол, ‘дети, такие дети’. А вот оно как оказалось. Совсем, видать, не по-детски. И теперь это становилось проблемой немаленьких масштабов, которая требовала срочного решения, иначе последствия могут оказаться ужасно непоправимыми. Как бы Хосок ни старался, ему действительно придётся оборвать все связи с Чонгуком ради Юнги. Меньше всего на свете хотелось подвергать сомнению чуткое доверие между ними, которое могло стать хрупким в любой момент, словно струна. Мин уже ходил как грозовое облако, ему уже было больно, ревность сжирала с потрохами. Это не то, чего Хосок желал своему любимому. Не такие чувства должны врываться в их идиллию. Если вовремя не приструнить Чонгука, – быть беде. Сам Хосок, по правде говоря, тоже не был безгрешен, и ходил по лезвию ножа, левитируя над пропастью, но старался держать это в узде. А неопытность донсёна в этой игре давала о себе знать. Можно умело играть с огнём так, что окружающие не смогут это заметить невооружённым глазом. А глаз Юнги был вполне себе вооружён. Чонгук не знал, что сказать. Сигарета кончилась и обжигала пальцы, затухая. Переваривать полученную информацию было сложно, а придумать ей решение – тем паче. – Я исправлюсь, хён, – взмолился донсён. Хосок посмотрел на него опухшими глазами. Мальчишка выглядел донельзя расстроенным, это ранило эмпатичное сердце. Как можно было обидеть беднягу, который носился за ним хвостиком? Как можно бить по больным местам? У Хосока не было выбора. Чувства к Юнги были сильны и прочны, как нейлоновая леска. Нельзя было позволять трепать важному человеку нервы. Он выбрал его, на нём лежит ответственность за их отношения. Если доставать по кирпичику из стены, та рано или поздно с грохотом обвалится, оставив за собой лишь руины. А этого Хосок ой как не хотел, – Почему нельзя было сказать мне это лично? Зачем было тебя доводить? – печально недоумевал Чонгук, откидывая окурок в сторону. Хосок стоял со сложенными на груди руками. Он оттолкнулся от перил и посмотрел в сторону, ловя взглядом счастливо прыгающего лабрадора, который пытался поймать мелкие дождевые капли раскрытой пастью с большими зубами и длинным языком. Собака тащила за собой хмурого хозяина в лёгкой синей куртке, копающегося в телефоне и не поспевающего за питомцем, который тянул поводок со всей силы: ‘Бёрт, притормози, иначе останешься без своих любимых рулетиков!’, – пытался вразумить он четырёхлапого друга. – Потому что это я позволяю тебе так вести себя, Чонгук. Я позволяю нам, будем говорить прямо, провокационное поведение, которое задевает Юнги, – Хосок глубоко вздохнул, спускаясь по небольшой лестнице и отпинывая камешек в сторону. Цок-цок. Он смотрел себе под ноги, мысли представляли из себя спутанный клубок. Им с Юнги стоило бы извиниться друг перед другом. Нельзя нести раздор в семью из-за какого-то мальчишки. Но этот мальчишка был дорог истерзанному сердцу Хосока, поэтому ему и спускалось с рук многое. Что они могли поделать, если хотели находиться друг с другом и проявлять любовь? Придётся подзатянуть пояса, – С этим надо завязывать. Я не хочу больше конфликтов на эту тему. Юнги не впервые заговорил об этом. Поэтому всё серьёзно. – Мы не делаем ничего такого, – упёрся Чонгук, хмурясь и тоже спускаясь, чтобы быть наравне с хёном. Хосок повернулся к нему, улыбнулся и поднял брови с намёком. – Правда? – насмешливо спросил он, и донсён улыбнулся, опуская взгляд в пол. Да уж, какое-то слишком большое и интересное ‘ничего’. Комментариев нет. Холодный ветер трепал волосы из стороны в сторону, – Я пойду домой, – оповестил Хосок, начиная медленно шагать вправо, заранее зная, что Чонгук увяжется за ним. Три, два, один. – Я тебя провожу, – хён мысленно рассмеялся, но снаружи лишь кивнул и одарил парня тёплым взглядом. Он всегда провожал его, буквально каждый день, без исключений. Это единственная вещь, которая радовала Юнги в их отношениях, ведь не приходилось переживать за любимого, когда у самого не было возможности успеть до окончания смены. Они медленно направились по шумной улице, некоторое время молча разглядывая окрестности. Дорога была привычной и выученной, как свои пять пальцев. Иногда путь лежал напрямую через шумную часть города, иногда – дворами, в зависимости от настроения. Сегодня хотелось тишины, потому они свернули прочь от остановок и вывесок магазинов. Детские крики с площадок тут же донестись до ушей. Кое-кого, видимо, мать отпустила на улицу даже в такую непогоду. Чонгук аккуратно взял хёна за руку, сплетая их пальцы. Это было обычным движением, которое всегда сопровождало их прогулку. Да уж, ‘ничего’ так ‘ничего’. Тепло тут же разлилось между ними. У донсёна быстро застучало сердце, разрывая грудную клетку. Мысли забурлили как пузырьки шампанского. В конечностях появилась лёгкая слабость. Хосок действовал на него как наркотик. Временами Чонгук задумывался, как он мог не замечать хёна раньше? Почти год? Как он мог не видеть красоту, сексуальность этого человека? И что за муха его укусила теперь? Может, это приворот? Столько времени Хосок был просто ценным ‘лучшим другом’, которому хотелось помогать и проводить с ним время вне пар. Ничего более. Сейчас же чувства и гормоны выходили за всевозможные рамки дозволенного. Наверное, так и случается осознанная любовь. Когда вы узнаёте, притираетесь, начинаете ценить общество друг друга. Тем более, с ‘особенностями’ Чонгука это было более чем нормально. Даже ожидаемо. Ни один человек в мире не понравился бы ему с первого взгляда. Нет такого счастливца. Донсёна изменило именно муторное ежедневное нахождение с Хосоком на протяжении долгих месяцев. Ничего не происходило мгновенно. Выдержать его мог далеко не каждый и, если бы не ситуация с треснувшей лопаткой, всё осталось бы на круги своя, по прежнему. Хён, так сказать, ‘обрабатывал’ Чонгука долго муторно и упорно. И, если бы ему не повстречался именно Чон Хосок, которому было до звезды на скверный характер донсёна, то жизнь шла бы привычным чередом. Конечно же, сначала хён просто из вежливости и чувства вины общался с парнишкой, но, со временем, он уже нетерпеливо ждал друга у подсобки по утрам, носил угощения и подарки, желая обрадовать и увидеть такую редкую ещё в те времена улыбку на губах скверного и вредного Чонгука, который то и дело грубил, срывался и бурчал себе под нос гадости. Именно такое качество Хосока как принятие изменило донсёна. Принятие человека целиком и полностью, не пытаясь изменить недостатков и добавить позитивных качеств. Всё это происходило само собой рядом с ним. Когда Чонгук был зол и без настроения, хён просто молча обитал рядом и делал муторную работу своими быстрыми пальчиками. Срываться на него казалось невероятно сложной задачей. Видеть искреннюю боль и грусть в глазках-полумесяцах стало непомерной мукой. Как можно заставить само солнце зайти за облака? Кому придёт в голову делать погоду пасмурной собственными руками? Когда же донсён был в нейтральном или хорошем состоянии, Хосок делал его только лучше, шутя и добродушно болтая о чём-то своём под боком. Ему удавалось безостановочно говорить обыденные вещи даже не слыша ничего в ответ. Так сказать, себе на уме. В хорошем смысле. Чонгук ценил это, потому что обычно был немногословен и краток со временем это изменилось, отвечать хотелось всё больше и развёрнутее, добавлять подробностей. Хосок, казалось, ценил каждое слово, вышедшее из его рта, и реагировал так, будто донсён говорит о том, как видел живых ведьм на деревянных мётлах и в зелёных колпаках или настоящих огроменных динозавров, жующих листья на деревьях, а не рассказывал о том, как упал лицом в лужу на первое сентября, которое было первым учебным днём и его днём рождения по совместительству. Хён солнечно и громко смеялся, хлопая ладошками по коленям. Никто за целую его не такую уж длинную жизнь так себя не вёл. Хосок был уникален. Казалось, мало что могло сломить его дух. Конечно, это было не так. У всех нас есть слабые, провисающие места, и хён не был исключением, но старался как можно меньше выносить это в мир, сохраняя позитивный настрой. Родители сильно переживали о дружбе Чонгука со взрослым мужчиной. Им это было чуждо. Ну куда студенту ошиваться с двадцатисемилетним лбом? Ещё и работающим в строительном магазине. Так сказать, без амбиций. Чему он мог научить юного сына? Пробивать дрели по скидке? Но донсёна мало интересовало их мнение. Поначалу ему было просто скучно, поэтому походы в ‘all at once’ были просто способом скрасить будни. Но, чем чаще сменялись листы календаря, тем намерения становились иными. И родители это видели. Мать начинала насидать на мозг, ежедневно устраивая массивные дудос-атаки, которые просто сводили Чонгука с ума. В большинстве случаев паренёк просто стоял, чуть ли не засыпая и зевая от скуки, отключив голову и витая где-то в облаках. Толстокожий, пуленепробиваемый и упёртый сын клал большой и толстый на мнение, которое не интересовало его. Отцу же это было просто крайне чуждо, он наблюдал за ним с подозрением и выискивал чуть ли не точки от шприцов у него во внутренней части локтя. Какой человек в здравом уме и твёрдой памяти будет заниматься подобным абсурдом? У него просто в голове не укладывалось. Ну, справедливости ради, их чадо и так не было, так сказать, персонажем с адекватным восприятием реальности, и, рано или поздно, должно было выкинуть подобную странность. Чего только мать не напридумывала, ломая голову над загадочным для неё общением с Хосоком у сына: то старший друг изнасилует его, то украдёт и продаст в рабство, то затянет в проституцию, отобрав паспорт. В зависимости от дней недели. Остальные родственники, которых она упорно обзванивала, чтобы обсудить проблему, поголовно считали так же. Они и так не сильно жаловали Чонгука, целой шайкой считая его юродивым неудачным экспериментом, не особо это скрывая от общества. Тётушки и дядюшки, да двоюродные бабки по третьему колену считали пугающими странности и необщительность Чонгука, стараясь любыми способами изменить парня, который по итогу лишь абстрагировался от них, посчитав подобное общение крайне глупой затеей. Что взять с людей, которые считали, что пришельцы оставляют круги на полях, а Ники Минаж и Майкл Джексон были рептилиями? Материнское же сердце боялось подвергать опасности так трудно доставшееся ей чадо. Чонгук был единственным и любимым сыном в семье. Переживания съедали её с головой. Лишь одна вещь удивила родителей и заставила со временем чуть больше принимать дикое для их понимания увлечение, – благодаря Хосоку донсён стал всем, чего так хотели и жаждали видеть в нём они: появилась непривычная чистоплотность, комната становились чище, парню больше не нравилось складировать упаковки от чипсов и алюминиевые банки из-под газировок, новая одежда с завидной частотой появлялась в его шкафу, в новинку была и проявившаяся разговорчивость сына, который мог выдать теперь с десяток слов, вместо привычных двух, он начал выходить на улицу, посещать общественные места, дышать свежим воздухом, наверное, даже любить мир чуточку больше. Но ночёвку, на которую Чонгук решил сходить к старшему, те не смогли вынести. Это было катастрофой. Мать визжала и кричала во всё горло, что видит его в последний раз, и сын совершает самую огромную ошибку в своей жизни, кидалась ему вслед за двери квартиры, отец едва ли поспевал удерживать женщину, ловя за всевозможные конечности. Знала бы она, чем всё это обернётся. Чонгук даже не знал, хорошо это было или плохо. – У тебя просто отличные брюки, – ухмыляясь подметил Хосок, нарочито заметно оглядывая того с головы до ног. Донсён поймал этот взгляд, они улыбались друг другу, всё ещё держась за руки. Ладошки немного потели, но никто не хотел прерывать эту маленькую вещицу, показывающую их любовь. Они действительно выглядели как настоящая парочка сейчас, даже успели словить недовольные взгляды прохожих старушек, которые скорчились, будто учуяв тухлую рыбью голову, и мужчин среднего возраста, нарочито недовольно оглядывающих хихикающих счастливых парней. Это отнюдь не портило настроение, местное гомофобное население давненько не волновало ребят с гейскими наклонностями. Что бы подумал Юнги, увидев их сейчас? Это был бы последний день жизни и Хосока и Чонгука вместе взятых. Он не пощадил бы никого, с особой жестокостью стерев дружелюбных ребяток в порошок и не оставив даже мокрого пятнышка. Но они ничего не могли с собой поделать, тайно и подло нарушая данное Мину обещание. Это было плохо и некрасиво. Хосок должен был и ощущал себя полным идиотом. Любящий парень рвал и метал, по-хорошему просил прекратить. Это было не по правилам. Ребятки совсем забылись и заврались не способные держать поползновения друг друга в узде. И это не учитывая инцидента с поцелуем, который должен был разделить их дружбу на до и после. Но он был опрометчиво нарочно забыт. Хосок закрыл глаза на произошедшее, потому что пузырьки шампанского шипели с завидным упрямством. Ох, ничего хорошего не выйдет, он чувствовал это своей пятой точкой. Да и несчастному Чонгуку было так мерзко и подло давать ложную надежду. А ложную ли? Или Хосок хотел себя убедить в этом? Что на самом деле происходило между ними? Хён активно настаивал на том, что это просто дружба. Да, крепкая. Да, нежная. Да, флирт присутствовал. Да, хотелось быть всегда рядом. Да, практически каждую секунду дня они думали друг о друге. Но дружба же. Теперь уже муха одолевала Хосока: ‘Чон Хосок, а не понравилось ли тебе то, что Чонгук нагло слушал, как тебя трахали на кухонной столешнице? Не думал ли ты об этом, стоя в душе? О том, как мальчишка дрочил на твои стоны? А не понравилось ли тебе быть прижатым к стене сегодня утром? Вроде бы это даже завело тебя? А не были ли губы Чонгука приятными, тёплыми? Не нравилось ли пылкое, жаркое и наглое внимание к своей персоне? О, кстати, не тяжелело ли твоё дыхание при виде груды юношеских мышц? А не хочешь ли ты остаться в этом паршивом ‘all at once’ только ради пресловутого Чон Чонгука, которые мельтешит тут и там, весь горячий и усердный, играющий крепкими мышцами на руках? Не хотелось ли тебе, где-то глубоко внутри, в твоих позорных и предательских дебрях, снять листву с мальчишки? Попробовать его на вкус? Как думаешь, какой он может получиться, если ты как следует его тщательно обучишь? Только под самого себя, драгоценного? Ты совсем не припоминаешь такого? Нет? Ну, ладно. Наверное, мушиная память подводит’. О-о, кто-то безбожно врал себе. – Как мило, ты запомнил обещание, – ядовито передразнил Чонгук, задорно играя бровями и облизывая нижнюю губу. Горяча чертовка. Можно обжечься. Мальчишка перестал стричься уже как несколько месяцев, волосы отросли практически до плеч. Хосоку обычно не нравилось такое, убавляло макскулинности, что ли. Но это был не случай его горячо любимого донсёна. Ему это только добавляло мужественности. Но кое-чего не хватало. Хм-м, – Оппа, саранхэ-э! – продолжал издеваться донсён. Хосок звонко рассмеялся на всю улицу, открывая вид на свой ряд ровных красивых зубов. Местами у него ещё сохранилась привычка прикрывать рот из-за продолжительного ношения брекетов, но постепенно она уходила на задний план. Проходящая мимо девушка, держащая на поводке мелкого йоркширского терьера с голубым бантиком на макушке, удивлённо взглянула на него, услышав шум. Да уж, громкое поведение хёна притягивало много лишнего внимания. Но оно было органичным, таким, что граничило с понятием природы. Как Чонгук был по своей природе толстокожим киборгом, так и Хосок был по своей природе звонким добродушным малым. – Знаешь, тебе бы подошло сделать кончики синими, а остальную часть чёрной, – задумчиво нахмурился хён, оглядывая торчащие в разные стороны волосы Чонгука, – Это было бы. Кхм. Интересно, – он глянул на него с намёком, что не совсем слово ‘интересно’ имелось ввиду, и застенчиво прикусил губу. Донсён заинтересованно приподнял брови, задумываясь на секунду. А идея была неплохой. Нужно было срочно втянуть Тэхёна в это. И желательно как можно быстрее. – Ваше предложение будет рассмотрено в течении трёх рабочих дней, – согласно кивнул Чонгук. Хосок мысленно ликовал. Они ходили по тонкому льду. Чем донсён становился горячее, тем опаснее было их нахождение рядом друг с другом. А это не сулило совершенно ничего хорошего. Но процесс, казалось, был необратим. Рычаг был нажат со скрипом, шестерёнки шумно зашевелились, машина была приведена в действие. Уф-ф. Хён продолжал ощущать себя растлителем малолетних. Он даже периодически забывал, что Чонгук совершеннолетий, и начинал переживать, что окажется в тюрьме, обитая там в позорном костюме яркого морковного цвета, прямо как Пайпер в сериале ‘оранжевый новый чёрный’ и получая еду на жалкий поднос с делениями под разные виды, так сказать, блюд. Ему бы кидали хмурые уголовники жидкую рисовую кашу, разваренную фасоль, сухую кукурузу, консервное мясо и сухие пирожные с химозным персиковым или яблочным повидлом внутри. А он ненавидел кексы с этим дурацким не настоящим вареньем. Его мать закупала подобные пачками, экономя на сладостях для сына, и выдавая их лишь по выдающимся событиям. А выдающихся событий в жизни, по её мнению, было крайне мало. Особенно для Хосока. Мин Юнги придётся носить передачки с сухарями, чёрным дешёвым листовым чаем и блоками самых бюджетных горьких сигарет из вежливости. Затем он найдёт какого-нибудь симпатяжку с отличной задницей и дурацкими розовыми волосами, который будет отсасывать член лучше Хосока, и примется сказочно ебать его на их кровати. Потом этот очаровательный долбоёб начнёт специально оставлять свои зубные щётки, расчёски и шмотки, медленно переезжая в жилище Юнги. Мин будет рассказывать, каким изменщиком и подлецом был Хосок, а гнусный парень будет сочувственно кивать и держать его за руку. Станет приёмной матерью любимого Ео. Наверняка дружелюбный кот оценит гада! Будет ласкаться с ним, громко мурлыкать и просить покормить с утра. Что может быть хуже? Только если Чонгук покрасит волосы и продолжит напирать. Гадёныш совсем не жалел о своих поступках. Куда уж там, о них не жалел и Хосок. – Ты хороший, Чонгук, – грустно вздохнул хён, пиная очередной камешек под своими ногами. Цок-цок. Его прекрасная, стабильная и уютная жизнь шла бы своим прекрасным чередом, если бы не дурацкие плинтуса. Опять ‘all at once’ знатно подгадил ему. Ну и зачем надо было идти в этот огромный гипермаркет за туалетной бумагой по скидке и упаковкой бекона на завтрак? Ещё и под ноги не смотреть, споткнувшись о гада. Он хмыкнул, вспомнив, как оказался верхом ещё на тогда малыше Чонгуке, пуленепробиваемом Чонгуке. Сейчас бы это было как никогда кстати. Ой. – Звучит неутешительно. Я бы даже сказал – унизительно, – хмыкнул донсён, ласково гладя кожицу между указательным и большим пальцами Хосока. Такое маленькое, но такое приятное действие. Их действие. Как охристая толстовка. Как звенящий браслетик. Как сгущающиеся с каждым днём оттенками, тенями. – Ты из-за меня начал курить? – поинтересовался хён, оглядывая профиль Чонгука. Он был мягким, утончённым. Ровный лоб, достаточно большой нос без горбинки, плавный подбородок, небольшие сухие и красные губы. Теперь Хосок знал их вкус. Они были грубыми, со вкусом вязкой слюны с оттенком какой-то еловой зубной пасты и пресловутого ментолового табака, влажными, – донсён постоянно из облизывал, чтобы избавиться от сухости, хотя Хосок сто раз предлагал купить ему бальзам для губ. Если бы не Юнги, он точно ответил бы на этот поцелуй. Он был в этом стойко убеждён, обдумывая произошедшее в течении первой части смены. Ему понравилась напористость Чонгука, его наглость и пылкое желание. Хён обожал, когда его одержимо желали, и это был тот самый момент. Не посмотрел бы на то, что Чонгук младше и живёт с родителями. Не вспомнил о том мальчишке, которым он был поначалу. Его не остановила бы такая явная увлечённость донсёна. Хосок бы поцеловал его даже просто ради эксперимента. Позволил бы грубо впечатать в бетонную стену до боли, гулять настырными ладонями по собственному телу, даже, возможно, схватить себя за задницу. Его ничего не сдерживало бы даже если к Чонгуку не было никаких чувств, он любил новые ощущения. Но чувства какие-никакие были, и это бы толкнуло играться далее. Донсён не знал, и, наверное, никогда не узнает, но Хосок настолько завёлся, что даже его член предательски привстал. И он знал, что у Чонгука тоже. Может, они бы не только зажимались? Конечно, подсобка была не лучшим местом для похотливых игрищ, но как минимум минет там можно было спокойно устроить. Достаточно уединенённое место, в которое никто и никогда не заходил, полная свобода действий. Они хотели попробовать, но эта ячейка была плотно закрыта. Хён упорно пытался держать свою лёгкодоступность в узде. Бог видел, бедняга старался изо всех сил, стараясь использовать всевозможные методы, чуть ли не задумываясь о шоковой терапии. Как же Хосок обожал пробовать всех, моногамия удручала его. Он не понимал, к чему вся эта приверженность привязывать к себе одного человека чуть ли не плотными и прочными канатами? Почему пробовать другое запрещено и чуть лине карается моногамным законом? Хотя, в глубине души, хёну хотелось привязать Юнги к себе тоже, значит желания его молодого человека оправданы. И что делать в подобных ситуациях? Кто даст совет? – Да, – безразлично пожал плечами Чонгук, даже не двинув ни единым мускулом на своём очаровательном личике. Вообще, он не думал об этом в таком ключе. Ему не была слишком присуща привычка анализировать всё на свете и сопоставлять каждый аспект жизни друг с другом. Ну, зашёл, купил пачку, закурил. Потом ещё одну. Так и пошло. Просто очередная неинтересная, тусклая и не имевшая никакого значения вещь. Как и многие другие вещи, которые его мозг благополучно выкидывал из мыслей. Но Хосок был исключением. Тут уж мыслительные процессы шли полным, бесконечным и шумным ходом. Слабое, провисающее место. Вот это он мог обдумывать, анализировать часами. Пыхтеть над каждой секундой проведённого времени вместе. Хосок занимал каждый уголок его обычно незаинтересованного ни в чём мозга. Почему Хосок сказал это? А что подумал? А как дышал в мою сторону? А чем пах? Что это, бергамот, малина? Как бы побольше погрузиться в его увлечения, чтобы было о чём поговорить? Где он сейчас? Хорошо ли ел? Как спал? Может, снились кошмары, влажные сны или тот витал в облаках с мягкими пушистыми барашками? Гормоны, они такие. Конечно, на этот счёт вида он не подавал. Такое надо хранить глубоко внутри, иначе прослынешь прилипалой скучнейшей. Снаружи Чонгук был привычным, лишь чуть более маскулинным, продавливающим и бесконечно намекающим, Чонгуком. Нужно держать лицо. ‘Лицо самца’, – каждый раз напоминал мысленный Тэхён. Подсказки друга активно шли в ход, и, кажется, неплохо так работали и шли на руку. Было видно, Хосок всё больше обращал на него внимание. Теперь он уже не был вездесущим слюнтяем. Оставалось лишь довести дело до конца. Чонгук был идеальным. Красивым до невозможности. Мама с папой постарались на славу, породив на свет завидного красавчика. Хосок даже замечал, как люди на улице могли оборачиваться на мальчишку, залюбовавшись. Но его не интересовали окружающие, взгляд был прикован к хёну. Это очаровывало. И всё это могло стать достоянием Хосока, всецело только его. Но одновременно и не могло. Чувства к Юнги как были словно в медовый месяц, так и остались. Чёрт бы побрал эту хосокову любовь, так сказать, к разнообразию. О-о, он уже успел представить, как бы горячо было, если бы они трахнули его вдовоём. Один во рту, другой сзади. Потом наоборот. Сбоку, на весу, оба в рот, сидя на одном с членом во рту, – перечислять можно бесконечно. Хосок имел опыт даже с двойным проникновением, настолько много грязного, пошлого и интересного белья было за спиной. На самом-то деле этот секрет был даже рассказан Юнги подшофе. Подобные пошлые острые приключения случались и не раз, и не два. Ему это нравилось, даже слишком. Конечно, Мин не оценил подобное откровение, но его член всё равно встал. Справедливости ради, у кого бы не случилось подобного казуса? Мы все святые только снаружи, внутри желая всего самого грязного и пошлого, что может предложить этот паршивый мир, полный всевозможных извращений. А теперь, ради Юнги, ему пришлось приземлиться и стать чуть ли не хранительницей домашнего очага. Это было довольно скучно и однообразно. Да, их сексуальная жизнь была мама, не горюй, куда уж грязнее и жёстче, Мин старался на славу, чтобы охладить пыл любимого, этого у него было не отнимать, но хотелось нового, интересного, острых ощущений. Но чего не сделаешь, когда любишь так, что, только завидев его лицо, коленки чуть ли не дрожат, а сердце выпрыгивает из груди. ’Хм-м, что ещё можно сделать с этими двумя?’, – позорно пролетело в мыслях Хосока, но он тут же себя одёрнул. Стыдоба. За это Юнги устроил бы ему публичную, самую уничижающую казнь на свете. – Ты меня, получается, любишь? – негромко и поинтересовался Хосок, одновременно желая услышать ‘да’, но ‘нет’ было бы лучше для них двоих. Легче, проще. Любовь сложная штука, её невозможно обуздать. Особенно юному сердцу, которое испытала этот широкий спектр ощущений в первый раз. Было видно, что Чонгук захлёбывался с головой, тонул в них. Хосок хотел попробовать, но многое останавливало. Слишком многое. Пунктов не пересчитать по пальцам двух рук. Его всё ещё не отпускало желание дать мальчишке лучшее, не себя. Хотелось показать: ‘Смотри, сколько у тебя возможностей, сколько людей вокруг смотрят на тебя с восхищением. Иди, пробуй, чего ты зациклился на идиоте-неудачнике из строительного магазина, который сломал тебе лопатку? Я же просто подарил тебе чуточку добра, дружище. Небольшой пинок. А теперь окунись в эту чудную жизнь, влюбись в однокурсника, сними юную листву, да развлекайся!’. Но Хосок знал, как это работает. Сердцу не прикажешь, верно? Любовь зла, полюбишь и кассира, завалившего диплом. Ситуация донельзя юмористичная. Но близка к трагикомедии. Вот так задача, пуще тех… Как там говорил Чонгук? Написать парсер? Для хёна это был неведомый язык, как далёкий испанский. Но Хосок обожал умных людей, Юнги тому подтверждение. А его донсён был толковым малым, схватывал на лету, даже не стараясь и сидя на парах, скучающе зевая. Все сесси: половина – автомат, половина – зачёт. Ну чем не молодой гений? Это заводило пуще прежнего. Чонгук быстро навёрстывал, беспроблемно преодолевая уровни и становясь чуть ли не хуже Юнги, только версия помладше. Но, может, это и не преграда вовсе? Может, даже интересный опыт. Такое Хосок любит. Он адски боялся, что его славный дружище съедет от родителей и найдёт работу. Тогда это будет ‘endgame’. Конец завидному терпению хёна, ножки в стороны и на колени. Он сжирал себя с головой за подобные мысли, бранил на чём свет стоит, но не мог ничего поделать. Чертовка хороша, и даже более чем. – Получается, люблю, – просто ответил Чонгук, будто это было обыденной вещью, как готовить завтрак по утрам, отводить сестру в садик или выбирать интересный чай в супермаркете. Хосок резко втянул воздух, оглядываясь на донсёна. Они задержали зрительный контакт. Молчаливый разговор взглядами. Это было частым занятием у них. Обсуждать то, чего нельзя говорить вслух. То, чему нельзя было быть услышанным. Ни Юнги, ни менеджеру, ни любой другой живой душе. Парни как нельзя вовремя оказались в укромном уголке между подъездов, нарочно петляя по улицам, – у них было свободное время, Мин ведь не знал, что хёна отпустили пораньше, верно? Это был ужасный поступок по отношению к нему, Хосок тонул в собственных грехах, как в зыбучих песках, им не было конца и края. Он остановился напротив донсёна, смотря на него снизу-вверх. Глаза Чонгука блеснули надеждой, дыхание стало шумным. Вдруг, это тот самый момент? Вдруг, сейчас Хосок примет то, что между ними было? Сердце билось испуганной канарейкой в малюсенькой клетке. Хён нежно, сочувственно улыбнулся, глаза были донельзя нежными. – Что с тобой делать, бедняга? – качал он головой, решая сделать момент признания в любви юнца хоть немного особеннным. Не фейерверк и лимузин с шампанским, конечно, но хотя бы немного уединённое местечко, где можно было разговаривать шёпотом. Он знал, как это было важно, потому что его первое признание в любви случилось в школьном туалете, адресованное ужасно глупому футболисту с задней парты, который потом ещё и любезно избил его за это. Пушка, лучше и не скажешь, – Ну, сдался я тебе, глупый? Чего ты во мне нашёл-то? Я первый человек, который к тебе хорошо отнёсся? Очень в этом сомневаюсь, Чон Чонгук, – грустно покачал головой Хосок, не прерывая их интимного зрительного контакта, – Обрати внимание на окружающий тебя мир. Я тебя прошу, давай прекратим эти гляделки. Донсён громко раздражённо вздохнул, закатывая глаза. Он начинал сильно раздражаться. Господи, когда кончатся эти мучения? – Хён, ты всё никак не поймёшь? – его голос был низким и слегка злым, – Да мне похуй. Ты проецируешь на меня свои личные загоны, и забываешь, что у меня, вообще-то, есть собственное мнение на этот счёт. Давай напрямоту. Я в тебя влюблён. По уши. Я тебя хочу, – Хосок аж опешил. Вот так мальчишка говорил об этом вслух занятому парню? Бесстыжий Чон Чонгук. Позор ему. И пусть на главной площади закидают камнями грешника, – А я тебе нравлюсь, не отрицай этого. У тебя привстал на меня. На наш недопоцелуй. Ты думаешь, я совсем тупой? Реально ничего не вижу? Если я молчу, это не значит, что я не наблюдаю за тобой, – вот тут хён зарделся и опустил глаза в пол. Донсён взрослел и начинал искусно давить на его слабые места. Играть в мачо. Или не играть, кто знает. У него яйца хорошо так наливались сталью. Кажется, уроки его этого пикап-мастера Тэхёна не проходили зря. Господи, конечно, Хосок догадывался, что мальчишка не брал всё это поведение из своей головы: присутствовали фразочки, как скопированные из учебника, определённые действия, сдающие его с потрохами и смешные выражения лица какого-то нарочито серьёзного и маскулинного самца. Но всё это только лишний раз доказывало, что Чонгук из кожи вон лез, чтобы понравиться ему. И у него, чёрт возьми, получалось. По ним двоим всё было написано. Юнги потому и злился, срываясь как голодная деревенская собака, с цепи. Потому что чувствовал искры, витающие тут и там гормоны, – Я хочу быть с тобой. Хочу отношений. И мне глубоко насрать на всё то ужасное дерьмо, которое ты надумал о себе. Блять, да даже если бы ты на улице побирался, мне что делать? У меня где-то пульт управления чувств завалялся? Не подскажешь, где? – донсён хмурился, злился, но в пределах разумного, не желая пугать Хосока, лишь показывая ту эмоцию, что испытывал, – Я жопу рву, чтобы ты меня заметил. И, о, да, я сделаю то, чего ты так боишься. Я сделаю это, и ты не сможешь меня остановить, – Чонгук нагло улыбался, довольно облизывая нижнюю губу, – Я всё по тебе вижу. Нахуй, каждую эмоцию. Ты вообще ничего не сможешь от меня скрыть, – Хосок весь покрылся краской с головы до пят, сил не было смотреть на самодовольного, такого горячего сейчас донсёна. Господи, да как они стали общаться чуть ли не мысленно? Когда произошёл этот неудержимый процесс? – Я всё никак не мог расшифровать то, что ты сделал этим утром. Ломал голову до самого вечера, ещё и перерывчик выдался на славу, пока ты там со своим хахалем устраивал бои не на жизнь, а на смерть из-за того, что я пару раз зыркнул в его сторону. А он не зря переживает, и ты это знаешь, – Хосок аж ахнул от такой наглости, отпустил руку друга и отошёл на шаг, хмурясь. Ему хотелось защитить Юнги. Да как этот мальчишка смел унижать его любимого молодого человека! Каков наглец! Мин был абсолютно прав, тот совсем отбился от рук, стал неуправляемым, своевольным, и его уже было не остановить. Характер стал твёрдым как стальные пласты, что Чонгук таскал целыми днями. И донсён начал показывать зубы. Его речь была самоуверенной, он прекрасно осознавал то, что происходило между ними, и пытался донести это до своего хёна, который бегал от него, как школьница. Но у парнишки было много времени для анализа каждого действия Хосока, медленные мучительные месяцы. И, вуаля, хён стал раскрытой книгой, – Единственное, что тебя останавливает это твой… – он сделал паузу, подбирая выражение, чтобы не схлопотать пощёчину, потому что хён уже вовсю нахохлился, оскорблённый неуважительным отношением к своему ‘коротышу’, как между собой называли его Тэхён с Чонгуком. Донсён был выше Юнги на добрые полголовы, и умело этим парировал. Иногда шутки на эту тему вообще выходили за грани всевозможных приличий, – Чудесный молодой человек, если так угодно, – очаровательно и язвительно улыбнулся донсён. Хосок смотрел на него зло и, к сожалению, повержено, потому что правда не была на его стороне, тут он проигрывал по всем фронтам, вообще не в состоянии даже разобраться с правилами, не то что отбивать удары. Ему не нравилось происходящее, но друг, видимо, только разогревался. Хотелось уйти из этого закоулка, сбежать оттуда, сверкая пятками, лишь бы не слышать, как в его чувствах, чутких механизмах души, копаются грубыми руками, раскрывают их на публику. Это пугало до дрожи, до чёртиков. Хён уже сто раз пожалел, что пришёл туда, что вообще опрометчиво заговорил на эту тему, кинув быку красную тряпку. Теперь плотину основательно прорвало. Чонгук был намерен расставить все точки над ‘i’. Ему надоело ходить вокруг да около, и пытаться играть в этом театре с хлипкими декорациями, которые уже разваливались на глазах. На создавшийся карточный домик стоило лишь легонько дунуть, чтобы реальность вышла наружу. А Хосок упрямо не хотел видеть её, отнекивался всевозможными способами, – И, если бы его не было, то ты, как минимум, ответил на мой поцелуй. Даже больше, насколько я понял, – мальчишка дерзко хмыкнул, не боясь своих вызывающих, бессовестных, резких слов от слова совсем. Просто Чонгук знал, что глаголил настоящую истину без прикрас. Сухие факты, которые Хосок так настойчиво отвергал всеми силами, упираясь что есть мочи каждой конечностью, чтобы его не затянуло в болото, из которого нельзя выбраться, не нажив проблем на свою очаровательную прекрасную пятую точку. Очень серьёзных проблем, – Я прав? – спросил донсён, уже наверняка зная ответ. Повисла тяжёлая, густая, словно тягучая грязь, тишина, прерываемая лишь шумом города вокруг них. Они находились в собственном коконе сейчас, который пылал искрами, электричеством, настоящей химией, и им это нравилось, только хён упорно отрицал свою причастность к данной истории, происходящей в их ‘дружеском тандеме’, что уже давненько перестал быть таковым. После того самого дня, когда донсён пригласил Хосока в кино, прошло много времени, они потеряли счёт пролетающим дням, во время которого становились всё ближе и ближе. Какой был день, суббота? Та самая суббота, которая стала спусковым крючком в их отношениях. Чонгук начал активное наступление, которое становилось напористее и напористее. Хосок догадывался, что в те четыре с лишним дней игнорирования его сообщений и в принципе существования бедняга маялся, пытаясь осознать или, наоборот, отказаться от своих чувств. Вот, что было причиной. Ночёвка, браслетик и ревность к Юнги пробудили в нём гормонального монстра, которого будет очень сложно загнать обратно в берлогу, – скорее даже, невозможно. Донсён влюбился в него задолго до этого, Хосок видел это, наблюдал издалека, умиляясь мальчишке и его хрупким чувствам. Но именно в те дни Чонгук это явственно осознал. И, кажется, всецело принял, раз сейчас устраивал ему концерт с бубнами. Бедный хён не знал, что делать со своим треклятым намечавшимся любовным треугольником. И, если честно, желания разбираться с этим безумием у него не было совершенно никакого желания. Господи, да, если быть честным, ему уже всё это осточертело. С двух сторон ему активно наседали, пытающиеся показать свои права на него, парни, словно петухи на боях. Наверное, хён переоценил себя, раз думал, что легко сможет играться тут и там. Ситуация выходила из-под контроля. Хосок грузно смотрел на провоцирующего его Чонгука с добрых несколько минут, а потом просто развернулся и недовольно, как пингвин, молча пошёл прочь. Донсён рассмеялся и быстрым шагом нагнал нахохлившегося друга. Он совсем не боялся, что тот уйдёт. Хён хотел быть рядом, очень хотел. Даже сам не осознавал, насколько. – Ты обиделся? – улыбался Чонгук, рассматривая злое лицо хёна, который упрямо глядел перед собой, сложив руки на груди и ускоряя темп ходьбы с каждым мгновением. Хосок стойко игнорировал его, – Хён, ты просто душка, когда злишься, – друг не унимался, раззадорившись пуще прежнего. Его настроение было на высоте, потому что реакция, которую он получил на свои слова, означала только одно, – Чонгук был прав. Каждое слово в точку. Парнишка умело играл в этот дартс, дротики неумолимо летели прямо в цель. Удача на его стороне. – Отстань, – буркнул Хосок, и донсён захохотал пуще прежнего. Юношеское сердце трепетало, получив косвенное ‘да’. Кажется, всё было далеко не так безнадёжно, как казалось днём. Только он не учитывал одно, даже если хён примет свои чувства, от Юнги друг никуда не уйдёт. Большое сердце сможет вместить не одного персонажа. Чонгуку ещё предстояло узнать об этой, совсем не идущей ему на руку, особенности. – Ты злишься, потому что я прав, – донсён закинул голову, ловко поспевая за другом и довольно закусывая язык, продолжая прыскать от смеха. Хосок резко остановился посреди дороги, повернувшись к нему лицом. Мальчишка застыл в ожидании. Сейчас что-то неосторожное вылетит изо рта Хосока, он чувствовал это всеми фибрами души. – Господи, вы все трахаете мне мозги целыми днями! Это не то, что я хочу, чтобы мне трахали, когда в меня влюблены сразу два человека! – намёк был понятен, донсён довольно закусил губу. Вот и трава стала зеленее, небо голубее, птички запели райские песни. Всё прямо-таки в шоколаде. Только красивой обёртки не хватало, – Чонгук, наглая ты сутулая собака, ради всего святого, хотя бы ты от меня отъебись! Я хотел погулять с тобой! По-гу-лять, ебанный ты в рот! А ты, отбившийся от рук подлец, просто негодяй, – продолжал отчитывать Хосок, – устроил мне ‘санта-барбару’! Я чувствую себя несчастной Жади из ‘клона’! Вы как дурацкие Саид и Лукас! Ты как смеешь так с хёном разговаривать, гадёныш? Как мне тебя на место ставить? Ты чего добиваешься? – недоумевал друг, Чонгук нагло притянул того за правую руку, желая устроить сцену из дорамы, где они бы оказались лицами в двух сантиметрах друг от друга, но, вместо этого, Хосок громко зашипел, жмурясь и отталкивая его со всей силы. Вот это поворот. Донсён шокировано и озабоченно уставился на него, всматриваясь в выражение лица, глаза. Там можно было прочитать практически всё. – Хосок? Что случилось? Тебе больно? Я слишком сильно сжал? – неуважительное обращение случайно вырвалось изо рта, он испуганно подошёл ближе к потирающему руку хёну, у которого аж слёзы блеснули в глазах и чуть ли не искры летели во все стороны. Друг продолжал жмуриться. – Всё нормально. Это не ты, – напряжённо говорил Хосок, медленно раскрывая глаза, когда боль чуть сошла. Боже, этот зверский Квон Ёнсам, казалось, чуть кость ему не сломал. Место адски жглось и болело. Теперь точно начнётся адское пекло. Он медленно, испуганно поднял глаза на донсёна, который уже был в бешенстве. – Он ударил тебя? Он тебя, блять, ударил? – Чонгук говорил сквозь зубы. О, нет, начинается. Зовите коней, акробатов, медведей в юбках и цилиндрах и цирковых пуделей. Все клоуны в сборе, красные носы натянуты. Шоу начинается. Тут как раз детская площадка рядом, пусть ребятки радуются качественному выступлению, – Твой хахаль тебя избивает, и ты молчишь? – друг был в ярости и одновременно беспокойно оглядывал Хосока. Пока хён не понимал, в чём дело, донсён мягко, но быстро схватил его за запястье и закатал рукав. Взгляду открылся уже успевший налиться синяк: фиолетовый с красным, большой и явно донельзя больнючий, он красовался на всё худое костлявое предплечье, – Господи, – шокировано выдал Чонгук, пока Хосок, с секунду подумав, решил вообще ничего не предпринимать. С донсёном было бесполезно бороться. Наглый и напористый, тот всегда добивался своего. Что уж таить, это заводило. Властность была одним из самых сексуальных качеств, по скромному мнению хёна. – Во-первых, перестань называть Юнги ‘хахалем’, иначе я просто не буду с тобой разговаривать, Чон Чонгук. Я не шучу, шутки закончились. Больше не смей этого делать, напыщенный ты малолетний индюк, – Хосок был зол, донельзя зол. Никто не смел так отзываться о его Мин Юнги. Ни одна живая душа. Донсён искусно игнорировал все обзывательства в свою сторону и продолжал провокационно смотреть на него, явно не согласный со сказанным насчёт ‘коротыша’. Он закусил щёки изнутри до крови и мяса, желваки ходили вверх-вниз. Быть беде, – Во-вторых, охлади свой пыл, дитя моё, я просто ударился. Плакал и врезался в тупую полку эту металлическую гигантиху. Ты же знаешь, я неуклюжий, – Хосок врал и не краснел. С гиперопекой Юнги он привык выкручиваться из любых ситуаций. Но, кажется, Чонгук кардинально отличался от его молодого человека. Сукин сын отлично приноровился к характеру своего друга, ведь они проводили время вместе безостановочно, круглые сутки. – Ага, пизди больше, хён. Синяк кругом пошёл от полки-то? Ты меня за долбоёба держишь или что? Тебя оттаскали за руку, тут к гадалке ходить не надо. Рассказывай, – упрямо напирал донсён, злющий и беспокойный. Ему хотелось защитить любимого от всего мира. И сейчас он был готов нестись, как какой-нибудь оборотень из ‘дневников вампира’, – проще говоря, псина, – по улице, выломать подъездную дверь и отметелить Юнги на чём свет стоит. Вот уж точно битва будет не на жизнь, а на смерть. Легендарная, как во ‘властелине колец’, произошедшая при обороне города Минас Тирит, – Ещё и скрыл. Ты самый умный, что ли? – недоумевал он, выглядя донельзя обеспокоенным. Он не знал, куда себя деть. – Я балдею с твоего говора, Чонгук. Кажется, кому-то пора прикусить язык. Когда я уже куличики строил, да в салочки играл, ты ещё материнскую грудь сосал, – Хосок закатал рукав обратно и, устав от сцен, которые рикошетом ему устраивал наглый донсён, направился по ещё влажной от прошедшего дождя дороге. Воздух был влажный и пах сырой землёй, асфальтом, электризованной грозой, – Я иду домой. Ты меня задрочил по полной, юный друг. Клуб ‘умелые ручки’, как говорится. Отстань от меня, ради Бога. Всё, иди уже домой, я сам доберусь, – он лениво махнул в его сторону рукой, продолжая прогулку. Конечно, Хосок знал, что подростковое чудовище от него не отвяжется, прилипнет, словно банный лист к пятой точке, Господи Боже. Хотелось попить чаю и укутаться в тёплое одеяло, включив себе какой-нибудь попсовый хоррор по типу ‘заклятье’, ‘астрал’ или ‘поворот не туда’, чтобы забыть о своей личной жизни, фонтаном бившей из свежепробуренной скважины, напрочь. Можно, сегодня он будет одиноким и свободным, как воробушек или какой-нибудь какаду? Да, точно, белый какаду с жёлтым хохолком и чёрным клювом. Или можно с гейским оранжево-красным ирокезом. Пусть этот дурацкий Чонгук уже отвяжется от него со своими гормонами, пробудившими в нём невиданного монстра. Ну, как чёрное безликое страшилище из ‘синистера’. Или вселившееся в горяченького Кэмерона Монахэна адское нечто из ‘ужас амитивилля: пробуждение’. Хосок даже ходил на него в кино. Конечно, знатное говнецо вышел фильмец, но было приятно поглазеть на сексуальную и неповторимую Беллу Торн. Хён помнил её ещё из ‘танцевальной лихорадки’. А там и Зендая… – Не уходи от темы, – прерывал мечтания Хосока недовольный Чонгук, снова мельтешивший рядом, как назойливая бешеная чихуахуа-переросток. Хён громко вздохнул, глядя на него грозно, – Я тебя знаю, как свои пять пальцев. Говори, кто это сделал, иначе я за себя не ручаюсь. – Ты мне угрожаешь, взрослая детина? Отстань, тебе говорю, дай насладиться дивным пейзажем, – Хосок улыбался, разглядывая красный, будто свежая садовая клубника с грядки бабушки, закат, переходивший в более густые оранжевые оттенки, а затем и яркое жёлтое солнце, прощавшееся с жителями уютного городка. Картину дополняло серое грозное небо, всё ещё хмуро окружавшее дома. Ну, просто песня. Людей становилось всё больше, они уставше шныряли тут и там, то с рабочими коричневыми портфелями, то с разных размеров собачками, выгуливая питомцев, то с детьми за ручку, которые только-только задорно топали из детских садов, предвкушая домашние игры и ужин, состоящий из каких-нибудь пресных супчиков с яичной лапшой и стручковой фасолью. Да уж, с хосоковыми наклонностями, не видать ему детей никогда в жизни. Хрупкая психика только появившегося на свет существа не выдержит подобных потрясений, и чадо придётся затаскать по психологам. Поэтому только котики, собачки, да какие-нибудь вонючие грызуны. Хосоку особенно нравились морские свинки, вот они как раз-таки совсем не пахли, выглядели очаровательнейшим образом и издавали забавное ‘уи-уи’, как маленькие французы. Их увеличенными собратьями были дружелюбные, серьёзные, дикие капибары. – Стой, – Чонгук поймал его за шиворот, таща на себя. У хёна силёнок не хватило сопротивляться монстру-терминатору, которого он вырастил собственными руками из сосунка-геймера. Потому Хосок покорно встал рядом, уже просто устало и умоляюще глядя на махину из мышц и гормонов, – Это сделал долбоёб, менеджер твой, Квон Говноед, верно? Забил тебя в свою сраную коморку и тряс как куклу тряпичную? – просто чудеса дедукции. Не нужно было обладать большим умом, чтобы догадаться. Хён знал, что это произойдёт, и произойдёт быстро, потому даже не брался комментировать, выжидая неодолимую бурю. – Чонгук, давай просто забудем эту неприятную ситуацию, и будем жить в мире и согласии, хорошо? Всё нормально, синяк быстро пройдёт, у меня нет никакой травмы, я в полном порядке. Ты попусту тратишь свои нервы, гормональное нечто. Как вырастешь, будешь смеяться над этим, – Хосок достал своё главное оружие, последний оставшийся козырь на сегодня, и мягко обнял Чонгука за талию, примирительно улыбаясь, неловко поджав губы и максимально невинно глядя вверх. Видит Бог, этот ход не сработает. Но попробовать всё же стоило. – Ты меня держишь за сопляка! За безмозглую скалу! – раздражённо бурчал Чонгук, всё же немного подуспокоившись. ‘А что, это не так?’, – насмешливо пролетело в мыслях Хосока, – Конечно, нахуй, ты говоришь, что никакой травмы нет, тебя же вырастили ебучие тираны! Если тебе насрут в рот и скинут в канаву, ты спасибо скажешь! – хён саркастично издевательски и карикатурно начал трясти открытым ртом с высунутым языком, закрыв глаза, как бы подставляясь под очаровательный коричневый поток. Чонгук громко расхохотался, но грязная пошлая мыслишка всё равно привязалась: ‘В каком ещё положении он мог увидеть это выражение лица?’. – Чонгук, у тебя на подлой морде всё написано, прекрати и уважь своего хёна, как тебе не стыдно? – Хосоку было смешно. Очень смешно. Он прямо-таки обожал Чонгука. Юнги был катастрофически прав. Хосок спускал мальчишке с рук буквально всё, позволяя вовсю распоясаться. Хён любил его как младшенького, драгоценного донсёна. Как его можно было не любить? Хосок чувствовал себя невероятно особенным рядом с Чонгуком, ведь тот искренне открылся только ему. Хён ощущал себя яркой жемчужинкой в его жизни, и подобное, конечно же, льстило, куда без этого. На работе ему было с кем полапаться, пообниматься, поулюлюкать, пофлиртовать, в конце-то концов, – Хосок был крайне тактильным, ему всегда хотелось человеческого тепла. Ну, теперь придётся пожинать плоды своих грешков. Чонгук втюхался в него по самое не хочу, что дальше? Его упорства уже вовсю раскручивали хёна, как юлу, вокруг своей оси. Между ними бурлила сильная, электрическая химия. Хосок моментами задумывался, может, стоило послушать Юнги, и покончить с этим, пока не поздно? Игра опасна, горяча и непредсказуема. – Ты что, не принимаешь своего донсёна таким, какой он есть? – передразнивал Чонгук, выпятив нижнюю губу и смотря вниз на крошечного, беззащитного и такого любимого Хосока, от которого в жилах кипела горячая кровь. Одна только мысль о том, чтобы делить его с кем-то другим, сводила с ума, – Оппа, ты не любишь меня? – не унимался он, – И вообще, не заговаривай мне зубы. Я знаю, как ты это обожаешь, подлый-подлый хён. Пока ты не можешь постоять за себя, и позволяешь обращаться как с дерьмом, я сам разберусь так, как считаю нужным, – донсён напирал, не желая отступать. – Я тебя умоляю, мистер ‘я тебя хочу’, – хохотнул Хосок. Чонгук довольно ухмыльнулся, совершенно ничего не стыдясь и гордо приподнимая подбородок, – Ну куда ты пойдёшь разбираться? Отпиздишь моего сладенького аппетитного, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, менеджера, а что потом? Меня уволят, и Юнги запрёт меня дома. Он не даст нам видеться, понимаешь? Он такой грустный становится, аж слёзы наворачиваются, – на это донсён раздражённо закатил глаза. Мин использовал на Хосоке самые простые в мире манипуляции, давя на жалость, – Я не смогу ему в этом отказать. У него уже нервы на пределе, ты его, видать, хорошенько так подъебал, раз он с цепи сорвался, – Хосок грустно хохотнул. Чонгук обвевал его плечи, тяжесть мускулистых рук явственно ощущалась. Хёну нравилось чувство защищённости и самоотверженность, с которой к нему относился мальчишка, готовый хоть тройное сальто сделать, лишь бы получить одобрение, – Ещё и я под раздачу попал. А это он ещё не знает о том, что ты сегодня вытворял, акробат. У него приступ сердечный случится, если это всплывёт, – хён устало прижался к чонгуковой груди, прислушиваясь к быстрому сердцебиению. Почему-то он знал, выучил, как звучали сердца именно Мин Юнги и Чон Чонгука. Они были разными, отличными от других людей. Горячо любимыми. Такого не было с отцом или матерью. Семьей Хосоку стали люди, по сути, с улицы, чужаки. Слава Богу, друзья сейчас были в квартале от места жительства Хосока, в случайном тихом дворе, иначе пиши пропало. Почувствовав прилив нежности, хён мягко поцеловал грудь Чонгука. Один, два, три раза. Ему нравился его запах: какой-то неплохой одеколон с, кажется, грецким орехом, горьким апельсином и ромом. Ещё пахло пеной для бритья, недорогим дезодорантом из самого ближайшего продуктового. Раньше Чонгук так не пах, он начал душиться всевозможной парфюмерией лишь после того, как влюбился. Этот аромат нравился Хосоку, заводил его. Это был аромат мужчины. Господи, каким же парень был, мягко говоря, ветреным. Но главное, за что он винил себя, – боль, которую испытает его любимый Мин Юнги, если узнает об этом. Донсён задышал быстрее, будто загнанный зверь, – ему нравились касания любимого Хосока, нравились его проявления нежности, тактильность. Но только Хосока, остальные люди всё ещё вызывали у него некое отвращение, и при попытке контакта, тот по-прежнему вздрагивал. Исключением так же был Тэхён. Но они в принципе никак не проявляли физический контакт, кроме как здороваясь за руку или лупя друг друга по коленям во время смешной шутки. Чонгук зарылся носом в отросшие тёмные корни, рыжую копну и поцеловал макушку несколько раз, с нажимом повёл вниз по спине хёна, очерчивая худые бока и подбираясь к пояснице, притягивая к себе ближе. Он слышал, чувствовал всем телом, что Хосок тоже задышал быстрее, сердце ускорило темп. Это уже было чуть ли не изменой, это уже переходило все грани, они знали об этом, но умалчивали, будто, если слов не было, то друзья находились совсем в другой реальности, никак не касающейся их. Чонгук думал о том, как его Хосок придёт домой к своему ‘коротышу’ и будет пахнуть только им, всецело и назойливо. Юнги наверняка почувствует это и взбесится. Единственное, что расстраивало и останавливало от ещё больших провокаций, – Хосок точно попадёт под горячую руку Мина, и получит за донсёна. Так что нужно было стараться держать себя в узде для всеобщего блага. Очередная победа. 2:1 в пользу Чонгука. Он был хорошим игроком, судя по сегодняшним событиям, достойным награды. И донсён её получит, он был уверен в этом. – Я хочу тебя поцеловать, – будничным шёпотом обьявил донсён. Это желание сжирало его с головой, все мысли путались, каждая дорога вела только к одному. Тело горело, будоражилось, жаждало. Господи, ну, хотя бы поцелуй. Хосок подкармливал его любовь, игрался с ним, крутил и вертел на чём свет стоит. Но и для хёна эти игры были болезненными. – Я знаю, Чонгук. Я знаю, – вздохнул хён, потираясь щекой о тёплую грудь и посильнее вдыхая приятный запах. Он тоже позорно хотел этого поцелуя, но об этом не нужно было даже говорить вслух. Чонгук прекрасно знал об этом, чувствовал его каждой клеточкой тела, – А знаешь, чего хочу я? – донсён издал ленивое ‘м-м?’, заранее зная, что ответ его не обрадует, – Чтобы Юнги со мной не расстался, – последовал громкий недовольный вздох. Молчание, – Давай сворачивать удочки, дружище, так сказать, с привилегиями, – хихикнул Хосок, размыкая их объятия. Они мгновенно ощутили лёгкий мороз и некоторую пустоту друг без друга, – Холодно ещё, – вздохнул хён, потирая предплечья. Чонгук мгновенно стянул с себя пушистую толстовку и молчаливо встал перед другом, – О-о, не начинай, Чонгука-а, – махнул на него рукой Хосок, продолжая свой путь, – У тебя самого футболка только. Я как капуста буду в двух кофтах. Давай, не играй в мачо, одевайся и пошли, – но донсён упрямо остался стоять на месте со спокойным лицом. Хён попытался потащить его, схватив за кармашек брюк, но скала осталась на месте, даже не шелохнувшись. Последовало молчание в несколько минут, на протяжении которого Чонгук смотрел на него безэмоционально, намекая на серьёзность своих намерений, а Хосок раздражённо, карикатурно сморщившись. Хён понимал, что с упрямостью друга нужно было просто смириться, он сам позволил распоясаться и совсем-совсем не бояться себя. Долгий усталый вздох, – Джентельмен чёртов, откуда только у тебя эти замашки, нормально же общались, – Хосок подошёл обратно и уже выдрессировано поднял руки вверх с недовольным лицом. Чонгук одел его так, что хён стал похож на какого-то дурацкого толстого пикачу. Это было просто феерично, донсён мгновенно рассмеялся во всё горло, откидывая голову назад. – Хосок, ты уморительный. Это твой лучший лук! – хён мгновенно серьёзно поднял брови, строго намекая. Чонгук примирительно поднял руки, – Хосок-хён. Я имел в виду, Хосок-хён, – старший друг кивнул, разворачиваясь и принимаясь вышагивать, словно гигантский пингвин, по мокрой дороге. Уже смеркалось, солнце окончательно покинуло небо, сбежав за горизонт. Понемногу начали появляться первые звёзды. Хён внимательно засмотрелся на тусклую луну, подняв голову вверх. – Шакалёныш, вот этого я тебе не позволю, – забурчал Хосок, когда Чонгук к нему присоединился, – Имей хоть каплю уважения, и так, юродивый, ни во что меня не ставишь. Вон как нервы мотаешь целыми днями, дай Бог тебе здоровья, – не унимался он. Донсён вовсю смеялся, хлопая в ладоши. Чонгук обожал ворчливого, временами злого хёна, который был совсем безвреден, только забавен в своём проявлении гнева. А ещё его веселили разномастные обзывательства, которые придумывал для него Хосок, обожающий всем на свете давать по пятьсот прозвищ на дню. Но это совсем не было обидно, да и злого умысла не несло. Просто дед-ворчун в очередной раз бормотал себе под нос. Это была ещё одна его очаровательная особенность, которую Чонгук никогда раньше не встречал в людях. Да он в принципе никогда не встречал людей, подобных Чон Хосоку. Он был уникальной звёздочкой, которую достали прямо с синего неба. – Хё-ён, – донсён обратил на себя внимание, – Мы столько времени общаемся, полтора года! Я даже почти тебя поцеловал, между прочим! Почему у меня нет привилегий? Когда ты мне разрешишь называть себя по имени? – недоумевал Чонгук, хватая друга за руку и сплетая их пальцы. – Когда ты меня заставишь, – задорно флиртовал Хосок, создавая зрительный контакт и играя бровями с ухмылкой на лице. Донсён ухмыльнулся в ответ, подмигивая. О-о, он мог бы с удовольствием взяться за эту сложную задачу, собрать и разобрать обратно пазл на десять тысяч деталей, – Угомонись, подлый крысёныш, оставь мне хоть каплю уважения, и так уже вертишь своего хёна на большом и толстом, – ‘уф-ф, если бы’ мгновенно пронеслось в мыслях Чонгука, – А я, между прочим, не молодею! Будешь хорошо себя вести, я подумаю, а пока отдыхай, – продолжал бурчать Хосок. Донсён радостно смеялся, показывая свои белоснежные ровные зубки. Они игриво размахивали замочком из рук туда-сюда, как маленькие дети в строю у садика, направлявшиеся в столовую на обед. – А когда тебе Юнги-хён разрешил перестать называть его хёном? – любопытно поинтересовался донсён. Чонгук, вроде бы, действительно подуспокоился, не ехидничал и не злился. Видимо, проведённое время вместе давало о себе знать. Ну, и то, что парнишка уверился в том, что Мин не трогал Хосока. Господи, для хёна это была вообще сумасшедшая идея. Да это же немыслимо! Юнги мог проявлять свою грубость только во время секса, и если об этом напрямую просил или намекал его молодой человек, но, чтоб ударить, такого никогда не было. Хосок был уверен в том, что любимый ни за что не дотронется до него и пальцем, тот не слыл физической агрессией вне интима никогда, даже толкнуть не мог. В их паре это было дикостью. Да, и, если бы Хосока били, это было бы заметно. Как минимум по реакциям, настроению, языку тела, которые присущи людям, живущим с абьюзивными партнёрами. – Когда я его трахнул, – довольно ухмыльнулся Хосок, глядя перед собой. Воспоминания мгновенно нахлынули на него. Называется, решили пропустить по баночке пива, познакомиться поближе и глянуть вместе ‘что-то не так с кевином’ с невероятно талантливым и неповторимым Эзрой Миллером, который был одним из самых любимых и обожаемых Хосоком актёров. Ещё и дарованная человечеству Тильда Суинтон! Триллер, драма, детектив, – всё, что так нравилось Хосоку. Полный комплект. Юнги сразу оценил в нём любовь к кинематографу, общительность и тактильность. Ну, видимо, тактильность особенно, раз уже на 32 минуте фильма Хосок сидел на его коленях, стягивая через голову буквально пару часов назад одолженную у хёна футболку. Им даже не потребовалось долго прощупывать границы друг друга, потому что Юнги был опытным, пылким и умел давить туда, куда надо, а Хосок не стеснялся популярно объяснять, как, где и в какой позе ему нравится подобное времяпровождение. Он вообще не был из стеснительных, если дело касалось секса. В этой стезе Хосок чувствовал себя, как рыба в воде, попробовавший не один десяток людей на любой вкус и цвет. Что могло смущать в удовольствии, в обнажённом теле, в страстном желании? Ему это было чуждо. Первый их секс был скорее изучающим: ни нежным, ни жёстким. Но уже тогда Юнги таскал Хосока на чём свет стоит и был властным донельзя: придушившал, искусывал, царапал, тянул за горло, находясь сзади и прося ‘показать личико’. Вот в тот момент Хосок и кончил в первый раз. Мин приятно удивил его. Концерт группы ‘nell’, как оказалось, подкинул ему целый бриллиант. Во время процесса Хосока крайне заводила наглая, запыхавшаяся ухмылка Юнги с приоткрытым ртом, пока по лицу градом катился пот. Это оказалось пресловутый привычкой, которая каждый раз сводила Хосока с ума. Мин был в полном восторге от парня, которого ему подкинула ему жизнь. Даже если это было на одну ночь. Он долго искал подходящих под его довольно грубоватый темперамент сексуальных партнёров, но настолько идеального попадания не было никогда. Хосока мгновенно захотелось как минимум занести в записную книжку, как максимум повести под венец. Покорность, открытость, необузданное желание быть пригвождённым ко всевозможным поверхностям и интерес к экспериментам завлекали. Часа четыре они точно провели в кровати, та насквозь промокла от пота и выделений. Хосок был в принципе его типажом, потому и оказался в первый же день знакомства у него дома. Весь из себя точёный, худой, аккуратный, грациозный, крайне симпатичный молодой человек сразу притянул внимание. Когда Юнги впервые увидел его мирно выходящим из душа и сушащим белым полотенцем каштановые непослушные волосы, член позорно встал. Господи, это было действительно унизительно, но Хосок отнёсся с пониманием и лишь по-доброму обсмеял Мина. После они мирно отправились пить утренний кофе и обсуждать какие-то обыденные вещи, чтобы понять, сходились ли они в интересах, – Во время феерической физической активности, знаешь ли, как-то не до хёнов и донсёнов. Там только Юнги-а, да Хосока-а-а, – кривлялся, растягивая гласные хён, закатывая глаза и высовывая язык, картикатурно начиная трясти лицом, изображая закономерное окончание многих порнороликов. Чонгук искренне заливисто смеялся, не испытывая, на удивление, чувства ревности. Им было весело болтать об этом. Это было странно. Необычное ощущение непонятного происхождения. Может, они с Мином действительно смогут попробовать найти общий язык? Встретиться на нейтральной территории? Буквально пару часов назад это показалось бы крайне отвратной затеей, но сейчас что-то негромко щёлкнуло в его голове, маленький рычажок зашевелился. Возможно, Юнги совсем не был последним мудаком и гадом? С чего вообще он это взял? Только потому, что тот был парнем Хосока? Наверное, именно так. Ну, и, Чонгук нередко выслушивал жалобы своего хёна, если вдруг случался какой-то конфликт дома, потому был настроен заранее негативно, – А на балконе, после сего действа, уже и ‘буба’, а потом ’бусинка’, ’котёнок’, и далее по списку всякой сопливой мишуры, – захихикал Хосок. Ему было приятно рассказывать об этом. Счастливые памятные моменты жизни вызывали тепло в сердце. До этого не с кем было поделиться подобным. Ну, кроме старых друзей Юнги, и совсем мельком, чтобы не засорять эфир. Конечно, говорить об этом именно с Чонгуком казалось слегка странноватым занятием. Что поделать, ребята не были ординарными людьми, можно было и побеседовать о чём-то за рамками дозволенного. Тем более, если весело, почему нет? Ещё и донсён не выглядел агрессивным или расстроенным. Казалось, общение об этом не приносили ему дискомфорта. Уже какое-то продвижение. Мальчишке нужно было как можно скорее принять беспрекословное и стабильное нахождение Юнги в жизни Хосока. Реальность была такова, и менять её никто не собирался даже под дулом пистолета. – Стесняюсь спросить, спустя какое время со дня знакомства это произошло? – заинтересованно спросил Чонгук. Добродушность донсёна в данный момент радовала душу Хосока. Идиллия. Возможно, всё не так плохо, как казалось? – На третий день, – ответил хён, безразлично пожимая плечами. Чонгук затяжно присвистнул. Вот это удивление. О да, они не ходили вокруг да около. Всё сразу было понятно, спустя минут тридцать знакомства. У них глазки аж горели, когда ребята меланхолично сидели на заброшке с пивом в стеклянных зелёных бутылках. Хотелось изучать друг друга от и до. Не хотелось ждать, хотелось всего и сразу. Зачем тянуть, если притяжение сразу очевидно? В подобных случаях удача всегда была 50/50. Либо у вас просто взыграли гормоны при виде смазливых мордашек друг друга, либо это пресловутая, всеми обожаемая судьба. Последнее было случаем Хосока и Юнги. Прямо-таки диснеевская история любви, ни дать ни взять. Спасибо Господу Богу за инди-рок-группу ‘nell’, которую тот снизошёл создать в 2001 году. – Получается, знакомство со мной и знакомство с Юнги-хёном кардинальные противоположности? – задумчиво протянул донсён. Это казалось ему интересным фактом. Что-то в этом было закономерным, правильным. Два любимых полярных человека. Разные, но такие похожие темпераменты. У Хосока был очевидный типаж. Из-за холодных и безразличных родителей его подсознательно тянуло к подобным им людям и хотелось всегда быть особенным для всех. Таковым его считали Юнги с Чонгуком. Да и в принципе много других людей, за которых не зацепился его взгляд. Он часто мгновенно понимал, – его это человек или нет. – Получается так, друг мой, – Хосок мягко ему улыбнулся, игриво несколько раз подряд сжимая чонгукову ладошку. Ответ не заставил себя ждать. Они медленно, но верно подходили к месту назначения, наступая в мелкие лужи. Как раз в то время, когда Мин уже мог начать переживать. Понемногу начинали стрекотать сверчки, но бурный поток людей не уменьшался, – все спешили с работы. Подходя к знакомому двору, Хосок разомкнул их вспотевшие руки, просто на всякий случай. Лучше перебдеть, чем недобдеть. И, как оказалось, не зря. Из-за угла мирно вышел Юнги всё в тех же горячих пальто, брюках и водолазке, с очками в чёрной оправе на носу, несущий пакеты в руках и сосредоточенно слушающий что-то в своих беспроводных белых наушниках. Хосок знал наверняка, что это была аудиокнига. С вероятностью девяносто девять и девять десятых процента, – ‘нужные вещи’ Стивена Книга. Он говорил о ней утром. Рассказывал о демоне, поселившемся в городке и открывшим магазинчик для того, чтобы обменивать свои товары на ‘маленькие шалости’ от местных жителей. Мин выглядел донельзя серьёзным и грустным. Хосоково сердце предательски сжалось. Он всё ещё был в обиде, он был расстроен. Но это ненадолго. Им стоило лишь поговорить, извиниться друг перед другом. Конфликты не могли долго держать их порознь. Да и на Юнги никогда не выходило долго злиться, особенно когда тот ходил печальный и виноватый. Эмпатичная душа Хосока долго этого не выдерживала. Он повернулся к Чонгуку, который тоже заметил Мина, и аккуратно кивнул ему, начав разговор глазами, – ведём себя прилично и сдержанно. Донсён незаметно улыбнулся, принимая сигнал. Юнги заметил их не сразу, пока выуживал ключи, хмурясь и прислушиваясь к нудному мужчине в своих наушниках, но знакомую фигуру своего молодого человека, выученную наизусть, словил краем глаза. Он удивлённо обернулся, наткнувшись на парней, и остановился. Их с Хосоком взгляды сразу пересеклись, и Мин тут же превратился в виноватую грустную лужицу, уголки губ опустились. Оружие было приведено в действие. – Привет, Хосок-а, – поздоровался Юнги, когда ребята остановились в шаге от него. Мгновенно воцарилась неловкость. Хосок кивнул ему, поджимая губы. Лицо любимого сейчас вызывало нехорошие эмоции после их неудачного обеда, – Привет, Чонгук, – сдержанно поздоровался он и с другом своего парня. Ненависть ненавистью, а детское игнорирование не было в планах. – Привет, Юнги-хён, – Чонгук был вежлив и, на удивление, больше не выглядел враждебно, даже слегка поклонился. Прошло несколько секунд. Мин подозрительно смотрел на него, ожидая подвоха, – Я хотел бы извиниться, – эти слова повергли всех в шок, Хосок обернулся на донсёна с широко распахнутыми глазами, даже слегка приоткрыл рот. Юнги удивлённо приподнял брови. Вот это поворот. Такого не ожидал никто, – Хосок-хён рассказал мне, что вы оба недовольны моим ребяческим поведением и некорректными поступками по отношению к тебе, – казалось, сейчас из-за угла выйдет оператор, и кто-нибудь крикнет ‘розыгрыш’, громко открыв хлопушку с цветными конфетти, – Мне не стоило этого делать. Я понял, что повёл себя неуважительно, и хочу принести тебе извинения. Больше подобного не повторится, – Вот это называется многодовочкой. Чонгук был серьёзен как никогда, никаких кривляний или передразниваний. Хосок мысленно начал благодарить всех богов за этот поступок. Он пойдёт им обоим на руку. Накалявшаяся враждебность должна быть прекращена, иначе Мин спокойно мог бы прикрыть эту лавочку без особых усердий. Несколько мгновений стояла полная тишина, прерываемая лишь детскими криками с площадки. – Я принимаю твои извинения, Чонгук. Надеюсь, ты серьёзен в своих намерениях, – Юнги сдержанно кивнул, подумав, что воспитательная беседа прошла успешно. Он казался довольным, его взгляд смягчился, – Спасибо, что проводил Хосока. – Без проблем, – донсён кивнул, – Я, пожалуй, пойду домой. Пока, Юнги-хён. До завтра, – обратился он к Хосоку. Ребята распрощались, Чонгук побрёл в обратную сторону, Хосок же с Мином отправились ко входной двери в подъезд в полной тишине. Они вошли в дом и начали подниматься по лестнице на седьмой этаж, – лифт находился на технических работах уже несколько дней, курящим беднягам приходилось надрываться, ежедневно преодолевая препятствия. – Хосок, – первым заговорил Юнги, его голос был виноватым, расстроенным, поникнувшим. Чон даже не обернулся на него, смотря себе под ноги, – Прости меня за сегодняшнее, я не хотел ранить тебя. Я просто разозлился, меня задело наше недопонимание. У слов, которые я тебе сказал нет никакого веса, они ничего не значат. Хосок молчал, ему не хотелось разговаривать. Особенно в подъезде, где пахло не самым приятным образом, и их могли услышать. Да и настроения не было общаться с Юнги. Донсён не успел остыть до конца, несчастному ведь даже пришлось уйти пораньше с работы после своего нервного срыва. Вспомнив обо всём этом захотелось забиться в тёмный угол и не выбираться оттуда неделю. Может, даже пару недель. – Скажи что-нибудь, пожалуйста. Не игнорируй меня. Ты знаешь, мне сложно с собой совладать, когда я в гневе, мне следует начать себя контролировать. Не принимай близко к сердцу мои слова, прошу тебя, – Мин не унимался, чуть ли не вымаливал ответ. Ему было плевать, что он выглядел жалко, ради своего горячо любимого парня, он мог встать даже на колени, если того потребует ситуация. А этого могли потребовать не только ситуации, когда ребята находились в ссоре. Хосок сжалился над ним, ему было больно слышать, как близкий человек упрашивает его, мучается. Такое совсем не радовало его, не приносило удовлетворения. Издеваться над любимым не хотелось, унижать его – тоже. В понимании донсёна, унижать близкого значило унижать себя. Собственный выбор – ответственность, его нужно уважать, даже если хочется кричать от обиды. – Мин Юнги, – Хосок обратился к нему нарочито официально, желая показать степень своей глубокой печали, – Я не хочу твоих извинений, они не изменят того, что я обижен. Мне больно, я злюсь на тебя. Оставь их при себе, – он старался оставаться корректным и не разбрасываться пылкими словами. – А альбом ‘blackpink’ изменит? – неловко улыбнулся хён. – Чего? – Хосок посмотрел на него удивлённо, не понимая, о чём идёт речь. Сказанное казалось нелогичной чушью. Юнги молча протянул ему два шелестящих пакета с яркой эмблемой магазина. – Я заходил в ‘target’. Подумал, что ты оценишь. Держи, – донсён принял подарок, хмурясь, и заглянул внутрь. Альбом соло Лисы специального издания, голограммная версия ‘the album’, пачка яблочного пакетированного чая, свеча с корицей и набор бальзамов для губ: персиковый, черничный, с киви. Всё, что нравилось Хосоку. Он поднял обрадованный взгляд на молодого человека и улыбнулся. Ему было приятно, что любимый выбрал всё это отталкиваясь от его интересов. Наверняка, Мин долго блуждал по магазину и тщательно отбирал каждую вещицу, раз вернулся домой только сейчас. Донсён обнял его за плечи, прижимаясь всем телом и ощущая, как руки Юнги крепко обвивают его талию. Тот даже выдохнул с облегчением после долгого нахождения в подвешенном состоянии. Ему было неимоверно грустно весь день из-за своего проступка, душа металась. Хосок не отвечал на его сообщения, это заставляло нехило так переживать. Вдруг, что-то случилось? Или дурацкий Чонгук подсобил? Надоедливый сопляк с огромной вероятностью кружил недалеко, так и выжидая удобного случая подставить своё невероятно дружеское плечо. Мин слегка подуспокоился от сегодняшних извинений, теперь в голове не так сильно била экстренная тревога о том, что нужно было срочно избавляться от гадёныша. Видимо, Хосок дал тому хороший втык, что мальчишка стал как шёлковый. Нужно было придерживаться этого принципа и не давать Чонгуку больше никакого спуску. – Спасибо, мне приятно, – донсён мягко поцеловал Юнги в висок, размыкая объятия. Они влюблённо смотрели друг друга с расстоянием в пару сантиметров между носами. Мин наконец мягко улыбнулся, снимая с себя тревожную маску, и чмокнул Хосока в губы. Потом ещё раз, второй, а на третий они уже углубили поцелуй, ласково играя языками друг с другом. Вязкая слюна стала общей. Явственно ощущалось, что они скучали друг по другу, желали близости, не хотели долгого конфликта. Юнги медленно водил по бокам своего молодого человека. Мягкая ткань скользила между пальцев, – Так уж и быть, Мин Юнги, ты прощён. Я вижу твоё раскаяние, сын мой. Наверняка, потратил целое состояние на эти подношения. – Пустяки, – Мин махнул рукой на пакеты, – Я так переживал. Почему ты не отвечал на мои сообщения, Хосока-а? – протянул парень, хмурясь. Он не лгал. Волнение одолевало даже после часа, проведённого в неведении. А тут они не общались полдня. Юнги мысленно овдовел раз пять и представил всевозможные варианты, которыми могли расправиться с его молодым человеком. – Назовём это воспитательным игнором, – прощебетал Чон, гордо приподняв голову, но его взгляд оставался мягким, – Пойдём, не хочу, чтобы наше гейское времяпровождение стало подъездным достоянием, – Мин кивнул. Они кое-как добрались до седьмого этажа, скрипнул ключ, и, вуаля, здравствуй, дом родной. Хосок закрыл дверь изнутри и тут же резко остановил своего молодого человека, начавшего снимать пальто, схватив за предплечье. Тот обернулся, брови сошлись на переносице в немом вопросе, – Не раздевайся, – попросил донсён. – Что? – удивлённо спросил Юнги, оборачиваясь. Ео уже нетерпеливо пришёл их встречать, мяукая, после целого дня проведённого в одиночестве, да и время ужина подходило. В доме приятно пахло благовониями, свежим кошачьим наполнителем, мужским одеколоном, и твенджан ччигэ, который они готовили недавно. – Ты меня прекрасно слышал, – Хосок оставался невозмутим, скидывая на пол пакеты с подарками и разуваясь. – Милый, я тебя не понимаю, – Мин покачал головой, поджав губы. Донсён быстро опустился на колени и вцепился в ремень брюк с пресловутой пряжкой, принимаясь сосредоточенно расстёгивать. Юнги посмотрел вниз удивлённо, приподняв брови. – Это за альбом ‘blackpink’? – неуверенно промямлил хён, наблюдая за происходящими действиями. Ео тоже был удивлён, – родители всегда быстро проходили в комнату или на кухню, – Он недорогой… – Ты долбоёб? – раздражённо глянул вверх Хосок, но не смог сдержаться и рассмеялся. Его забавлял не понимающий ничего парень, – Какой, нахуй, альбом ‘blackpink’? Я хочу тебя трахнуть ещё с обеда. Ты выглядишь как мой учитель математики. А мой учитель математики пиздец, какой горячий. У меня уже стоит, а я вижу тебя буквально минут десять, – пояснил он, и теперь уже Юнги громко рассмеялся, откидывая голову назад. Он был влюблён в энтузиазм Хосока и его неубиваемое либидо. Хотелось расцеловывать парня с головы до пят. – Я уже говорил, что обожаю тебя? – задорно поинтересовался Мин, лучезарно улыбаясь своей квадрантной улыбкой, которую так обожал донсён. – Да, да, – не заинтересованно отмахнулся от него Чон, расправившись с ремнём и принимаясь за молнию и боксёры, – Очки и пальто тоже не снимай, – сказал он тоном, не принимающим возражений. Юнги тут же недовольно нахмурился и застонал. – Но мне будет неудобно в очках, ты же это знаешь! – расстроенно взмолился Мин, начиная возбуждаться, – И жарко в пальто… – Потерпишь. Ты сегодня был знатным пидорасом. Считай, это твоё наказание, – Хосок был непреклонен, опуская нижнее бельё парня до колен и обхватывая привставший член. Юнги шумно выдохнул, облизывая нижнюю губу и поднимая взгляд к потолку. Он протянул руку к лицу донсёна и покровительственно погладил щёку, приподнял подбородок, обращая на себя лисий взгляд с поволокой, медленно разомкнул мягкие губы, проникая большим пальцем в рот. Хосок обвёл его мокрым языком, потом мягко прикусил. Их настрой, будто слаженный механизм, синхронизировался, электрический горячий ток пошёл по венам. Магия начала своё действие. – Как скажешь, бусинка. Сегодня ты во главе, – Юнги улыбался, создавая между ними зрительный горячий контакт. Он любил делать это во время минета, что невероятно заводило, так ситуация казалась интимнее. – Ты этого не видишь, но я всегда во главе, Мин Юнги. Наивно полагаешь, что владеешь ситуацией? – хитро лепетал Хосок, ухмыляясь, – Если твой член в моей заднице, это совсем не значит, что ты у руля, детка, – хён удивлённо хмыкнул. Да уж, его парень был далеко не из робкого десятка. Совсем не промах. Чон приподнял член и широко провёл языком от яиц до головки, после всасывая ту с громким чпоком. Юнги громко застонал, вплетая руку в рыжие волосы. Вот такого окончания дня он уж точно не ожидал после своего проступка, и благодарил всевышнего за то, что его глаз пал именно на эти предметы гардероба. Мин в принципе любил придерживаться строго делового стиля, и знал, что это заводило его парня (как, в принципе, и многие другие абсолютно случайные вещи), но не думал, что настолько. Он почувствовал, что Хосок опустился на член целиком. У его молодого человека было на редкость глубокое горло, полное долгого и упорного опыта. Юнги взялся за волосы покрепче и принялся двигать рукой. Туда-обратно. Громкие стоны вырывались из его рта, глаза закатывались, шумное дыхание и характерные влажные звуки наполнили коридор. Было забавно, что они даже не прошли в квартиру, оставаясь на пороге. Да уж, Чон и вправду оценил сегодняшний образ своего парня. Вкупе с каменным недовольным лицом это была просто бомба замедленного действия. Хосоку нравилось ощущать на себе власть, ему хотелось, чтобы им владели. И Мин мог это обеспечить. Юнги чувствовал мокрые щёки, тёплый мягкий язык, узкое горло, издававшее хлюпающие горячие звуки. Донсёну хотелось, чтобы его молодой человек управлял процессом сейчас. Иногда это было лишним, неуместным, но сейчас в самый раз. Это соответствовало представлению Хосока об образе Мина. Тот должен быть строг, холоден, суров, даже слегка безразличен и крайне повелителен. По пути домой Чон уже напридумывал все возможные вариации развития событий, он не мог дождаться, чуть ли не начиная прыгать на месте, как обрадованная школьница. Если уж какие-то сексуальные мечтания посещали его грешный разум, то от них было невозможно отвязаться, пока те не будут приведены в действие. Как по велению волшебной палочки, Юнги стал всем тем, что хотел от него Хосок. Хён всеми фибрами души чувствовал его желания и предпочтения и никогда не отказывал в представлении. Шоу началось. Мин стонал сквозь зубы, совершал жёсткие движения, шумно дышал. Они не прерывали зрительный контакт. Острый, как лезвие ножа, разрез глаз в противовес лисьим полумесяцам. Хосок безмолвно как бы провоцировал его наглым взглядом, ему не было больно или тяжело, ему было очень и очень хорошо. У донсёна вообще болевой порог будто не существовал вовсе. Боль нравилась ему, щекотала нервишки и вызывала возбуждение. Даже её последствия не приносили ему дискомфорта. Сексуальная агрессия была его тайной слабостью. Или не очень тайной. Они с Юнги многое обсуждали, чтобы их половая жизнь становилась лучше, ярче, приятнее. У них не было никакой скованности с самой первой проведённой вместе ночи. Парни обожали друг друга, и делали это во всевозможных позах. Наверное, не было ни одного уголка в их доме, где они бы не занимались сексом. Даже несчастный балкон был очернён. Как-то Хосок даже обжёг пятую точку, потому что Юнги толкнул его в микроскопическую столешницу для готовки еды рядом с кипящим супом. О-о, бедняга извинялся ещё несколько недель и остался должен донсёну десять минетов. Правда, они довольно быстро были израсходованы. Мин до боли оттянул волосы, находящиеся в его сжатом кулаке, и поднял голову Хосока, чтобы лицо было хорошо видно. Тот отпустил член изо рта, и он ударился о водолазку на животе, оставив мокрое пятно, находясь на пике возбуждения. Чон глубоко дышал через рот, грудь вздымалась, по подбородку текла вязкая густая слюна, которую он, сомкнув губы, выдавил пузырящейся струей, которая обильно капала на пол. Он любил так делать со спермой, но сейчас выбор был невелик. Из глаз струились слёзы от пылкого упорства, щёки раскраснелись. Второй рукой Юнги одобрительно дал ему пощёчину, потом ещё одну. Хосок смотрел крайне провокационно, улыбаясь. Господи, он выглядел будто само воплощение Дьявола. – Молодец, – холодно выдал Мин, грубо хватая за подбородок и приподнимая лицо повыше, чтобы наклониться и глубоко поцеловать. С языком, хлюпающей вязкой слюной и чавкающими звуками. Хосок игриво укусил его за кончик языка до крови. Теперь слюна стала розовой, Юнги громко зашипел, отстраняясь. Они прижались потными лбами, с пару мгновений смотря друг другу в глаза. Хён читал в них желание продолжать, никаких знаков ‘стоп’ и в помине не было, даже не маячило на горизонте. Мин поднялся обратно и тут же насадил донсёна ртом на свой член обратно до упора, Чон поперхнулся, но не отстранился, шумно втягивая воздух. Ео недовольно и незаинтересованно покинул коридор, поняв, что ужина ему не видать. Юнги отпустил волосы, давая понять, что Хосоку пора самому приниматься за дело. Тот с удовольствием начал выводить на члене круги языком, рукой оттягивая крайнюю плоть, чтобы обострить ощущения. Он с особым упорством обсасывал головку, причмокивая и периодически шлёпая ей по высунутому языку. Хён громко стонал, то и дело начиная давиться воздухом, со всей силы закусывая губу до крови. Сам Юнги не мог похвастаться настолько хорошими умениями в минете, но тоже достаточно неплохо справлялся. Хосок регулярно делал ему замечания и вставлял свои пожелания, не довольствуясь и ничего не стыдясь. Когда донсён был чем-то неудовлетворен в сексе, то обязательно популярно настойчиво и тщательно об этом оповещал. Мину даже пришлось посмотреть с десяток видеоуроков, чтобы улучшить свои навыки. Наверное, разница между ними была в том, что Хосоку больше нравилось заниматься горловым минетом, ему это приносило удовольствие, Юнги же выполнял это более механическим образом, желая поскорее приступить к основному процессу. Для донсёна же минет же мог быть и отдельным занятием, не привязанным ни к чему, которое было хорошо само по себе, ничем не уступая сексу с проникновением. Он создавал плотный вакуум вокруг члена, быстро двигаясь туда-обратно. Рвотный рефлекс периодически давал о себе знать, Хосок давился, из горла выходили бурчащие булькающие звуки. Юнги на это нагло улыбался, никому из них не было противно, подобный процесс был естественен. Всё же, донсён не был резиновой куклой без живого организма и изъянов. Спустя добрых пятнадцать минут активной работы шеей, Хосок вытащил член изо рта с влажным звуком и вытер рот тыльной стороной ладони, громко дыша. – Если кончишь сейчас, заново встанет? – учтиво поинтересовался он, глядя на Юнги из-под дрожащих ресниц. Мин прикинул, сощурив один глаз, и задумчиво глянул в потолок. – Встанет, – кивок, – Ты сегодня в ударе, куда деваться. Развлекайся, детка, – ухмыльнулся он. Хосок насмешливо улыбнулся и взял член обратно в рот, продолжая привычный процесс. Булькающие звуки снова заполнили помещение. Он старался на славу, ни разу не задев зубами. Хён снова взялся за его затылок, где все прядки сбились и превратились в нелепое влажное гнездо, принимаясь терзать горло механическими движениями. Волосы вспотели и прилипли ко лбу, по вискам струились крупные прозрачные капли. Губы в крови, щёки пылают. Он уже понемногу чувствовал как начали поджиматься пальцы на ногах, которые всё ещё были в чёрных туфлях, а электрические вспышки проходились по телу. Приближался нехилый такой оргазм. Раз зелёный свет был дан Хосоком, который всегда сам заправлял тем, когда Мин мог кончить, для собственного удобства, то можно было разойтись вовсю. Донсёну было сложно дышать, он шумно втягивал воздух, всё лицо в слюне. Юнги дал ему ещё несколько шумных, звонких и хлёстких пощёчин, отчего щёки стали ярко красными, словно грудки снегирей, даже остался небольшой отпечаток ладони. Хосок зажмурился, из глаз потекли слёзы, когда Мин в последний раз насадил его на свой член особенно сильно и крепко, затем доставая изо рта и начиная надрачивать. Чон высунул язык, густые белые капли спермы падали ему на лицо, попадали на волосы, щёки, губы, язык, одна даже прилетела в глаз. Кажется, у кого-то будет раздражение. Но Хосок умело и резво вытер её пальцем, и та не успела попасть на слизистую. Юнги несколько раз ударил его концом по перепачканным губам, высунутому языку, щекам. Мин гортанно стонал и скулил, всё тело напряглось до единой мышцы, волны разошлись по каждой конечности, в голове стучало давление так, что в ушах начало громко звенеть. Когда с делом было покончено, Юнги грубо сунул член в рот последний раз, насаживая. У донсёна разболелось горло, будто у него была знатная ангина, оно нещадно ныло. Чон раскрыл глаза, задорно и взбалмошно смотря на Мина, который весь запыхался, словно взобрался на Эверест и обратно, снизу-вверх. Рука, держащая затылок, исчезла, – Господи, блять, – шумно выдохнул Юнги. Он выглядел так, будто увидел привидение, – Какой же ты конченный, Хосок. Я не могу. Даже разуться не дал, ей-Богу, – он вытер лоб рукавом тонкого колючего пальто, который тут же стал насквозь мокрым. Донсён звонок рассмеялся. – Я тебя предупреждал, не надо так одеваться, – пожал плечами он и начал показательно собирать с лица сперму большим пальцем, после всасывая его в рот. Мин измученно выдыхал и удручённо стонал, глядя на это. Член, который уже ныл от бурной сексуальной жизни обладателя, снова предательски начинал вставать. – Я запомню этот урок на всю жизнь, – хохотнул Юнги, задорно влюблённо глядя на Хосока и одобрительно похлопывая его по щеке, которая и без того была раздражена. Донсёна это, видимо, совершенно не смущало и не волновало, – Умничка, поднимайся, – когда Хосок покончил с публичным уничтожением чужих выделений, Мин подал ему руку, возвращая в стоячее положение. Они оба громко дышали, не прерывая зрительный контакт. Юнги взял любимого за подбородок, целуя и явственно чувствуя вкус собственной спермы на языке. Хосок схватил его за щёки и крепко притянул к себе, сделав поцелуй жёстким, животным и страстным. От донсёна характерно пахло потом, выделениями. Он был запыхавшимся, будто пробежал с десяток километров без остановки. Каменный член упирался Юнги в бедро. – Кровать, – приказал Хосок и лениво отправился в комнату. Мин скинул туфли и пошёл, едва ли поспевая и шагая, будто пингвин, со спущенными брюками. Это выглядело достаточно забавно, как сцена взятая из ситкома. Помещение уже погрузилось в темноту, из раскрытого балкона залетал вечерний прохладный ветер, доносились шум машин, смех. Ео невозмутимо вылизывался, сидя на подоконнике. Питомец лишь мельком глянул на появившихся родителей, но, не найдя, за что зацепиться, безразлично отвернулся. Чон включил свет, ему не нравилось двигаться на ощупь и хотелось видеть весь процесс, наслаждаться им. Он не был приверженцем секса в темноте, под одеялом и в миссионерской позе. Господи, да парень был просто неубиваемым монстром по этой части, что шло в противовес, контрастировало с его миролюбивым, чутким и скромным характером. Хосок был словно ошалевший кролик в период полового созревания, и выдержать это мог далеко не каждый. Отчасти поэтому многие его отношения до того момента не продлились долго. Если говорить начистоту, Чон изменял. И изменял немало на постоянной основе. Многие отношения заканчивались скандалами, слезами, соплями и прочими атрибутами больного разрыва из-за его беспорядочных половых связей. Несколько раз Хосока ловили буквально за руку, прямо во время процесса, и с истериками выкидывали его вещи на лестничную клетку. Только повзрослев и повстречав Юнги, он изменил своё мировоззрение на отношения, совесть и мир в целом. Мин стал первым человеком, которого искренне захотелось оградить от предательства. Но и это было не сразу. Поначалу у Хосока по привычке глаз цеплялся за окружающих в поисках новой жертвы. Вот тогда Юнги показал зубы, популярно объяснив, что с ним такое не прокатит, и их связи придёт конец, если Чон выкинет какой-нибудь донельзя интересный фокус. Разговор тогда был жёсткий, грубый и злой, зато до донсёна хорошо дошло, что хорошо, а что плохо. Но ничего не проходит просто так, и Мин долгое время ещё кидался на первого встречного, на которого бы пал взгляд его молодого человека. Он страшно переживал, боялся, хоть и сам был не без греха. Юнги изменял, ему изменяли, но с Хосоком этот опыт повторять не хотелось. Мин никогда так самоотверженно не любил и не был привязан к человеку до этого. Судьба, совместимость, все дела. Ему хотелось, чтобы донсён был всецело предоставлен и принадлежал только ему. Он не смог бы простить измену. Хосок стянул с себя толстовку, пуловер через голову, которые промокли от пота практически насквозь. Юнги подошёл сзади, обняв его за талию, начал сначала мягко целовать шею и плечи, затем кусая. Мин трогал липкое тело тут и там, проходился по животу, бокам, груди жадными руками, пока Чон расстёгивал джинсы и пальцами на ногах стягивал носки. Он мягко положил руку на затылок своего молодого человека, прижимая ещё ближе, и по-домашнему улыбаясь. – Котёночек, – пробурчал донсён, оборачиваясь и нежно целуя молодого человека с языком. Они потирались друг о друга мокрыми лбами, ласкаясь. Царили любовь и умиротворение. А ещё запах спермы, куда без него. – Люблю тебя, – тихо прошептал Юнги в его плечо, оставляя влажный поцелуй, затем зарываясь во влажные рыжие волосы на затылке. Кожа была шёлковой, смуглой и мягкой, сложно кожура персика. Её хотелось трогать двадцать четыре часа в сутки каждый день недели: сжимать, потирать и гладить. Иногда Мин мечтал быть улиткой и скользить по своему молодому человеку, как по маслу. Впрочем, когда-то он уже был улиткой. В Таиланде. Говняной улиткой, наступившей в коровий навоз. – Я тебя тоже люблю, – улыбнулся Хосок, кивая. Джинсы упали на пол, и тот начал торопливо выпутываться из них, недовольно сопя. Сейчас он проклинал создателя этого дьявольского предмета одежды, который весь день нещадно натирал ему раскрасневшуюся задницу. – Я есть хочу, – смеясь, прошептал Мин, проводя носом по шее, вдыхая знакомый аромат мёда, клубники. Его парень всегда выбирал на редкость съедобные запахи парфюма, – так, что его хотелось проглотить целиком. Они и правда почти ничего не ели сегодня. Половина кусочка торта не считалась, эти калории были мгновенно сожжены утренними физическими нагрузками. – А не надо было мне концерт в обед устраивать, – по-доброму ругал его донсён. Обиды уже были позабыты. Как можно долго злиться на Юнги, который был таким восхитительным от своих густых волос до мягких пяточек? Мин виновато вздохнул, сморщившись от накатившего чувства вины, – Потерпи, я тебя хорошенько объезжу до полусмерти, потом поедим, – они дружно рассмеялись. Хосок развернулся, сложив руки на плечи парня, его глаза сверкнули. О-о, Мин знал этот взгляд. Сейчас случится что-то ужасно сексуальное и неповторимое, – Ложись, салага, да брюки повыше натяни, мне нужно, чтобы ты оставался в образе, мой горяченький учитель математики, – Чон наморщил нос и помотал головой из стороны в сторону, смеша Юнги. Хосок глубоко поцеловал его, руками блуждая по всему телу и сжимая до боли отдельные участки, оттягивая кожу. Хён шипел, но не сопротивлялся. Нужно было дать Чону как следует наиграться, иначе тот не успокоится до последнего. Плавали, знаем. Уже на кровати, Хосок сосредоточенно размазал по члену Юнги обильное количество смазки, учтиво захваченной с полки, – да так, что она аж стекала по рукам, – и, с секунду поразмыслив, решил, что не шибко нуждается в растяжке после утренних похождений, медленно сел на член, ощущая некоторый дискомфорт и сопротивление. Наверняка, Мину тоже было не очень приятно, потому как тот зашипёл, откинув голову назад, – слишком сильно оттянулась крайняя плоть и так ноющего и раздражённого члена. – Уф-ф, детка, поаккуратнее, – попросил Юнги, сморщившись и закусив окровавленную губу от дискомфорта. Хосок недовольно зажмурился, но перетерпел и опустился до самого конца. В нём было горячо и слишком узко. Нужно было привыкнуть, и те с пару мгновений просто находились в одном положении, сохраняя зрительный контакт и корча друг другу забавные рожицы, будто дети в песочнице, играющие в куличики и строящие замки из песка. – Извини. Переоценил свои возможности, – Чон пожал плечами, поглаживая торс Мина через мягкую влажную ткань. Бедняга уже сварился в таком количестве одежды, словно капуста жарким летним днём на даче, ещё и с активной физической деятельностью. Вдобавок придётся менять всё постельное бельё после уличных вещей, чтобы потом не спать в пыли. Но результат того определённо стоил. Донсён довольно рассматривал получившуюся картину маслом. Вот и очки, брюки, пальто, растрёпанная копна смоляных волос, бежевая водолазка, не хватало только строгого злого взгляда, – Ну-ка, быстро рассердись! Как в кафе, стань недовольной на мир букой! Я хочу трахать холодную глыбу, которая готова меня уничтожить! – хихикал Хосок, карикатурно изображая нахмурившегося и нахохлившегося Юнги, сложив руки на груди. Хён тут же звонко рассмеялся, поглаживая и массируя липкие голые ляжки, сжавшие его бока. – Я не выгляжу так! – сопротивлялся Мин, улыбаясь и рассматривая своего голого, худого, аккуратного и чуть ли не хрустального молодого человека. В его груди расплывалось тепло от того, как сильно любовь затуманивала разум. С Хосоком хотелось никогда не расставаться, касаться его везде, прижиматься, ласкать, и это притом, что Юнги любил находиться в одиночестве и не хотел, чтобы его личное пространство нарушали. Донсён был его ‘endgame’, нарушавшей все былые принципы, с ним было по-другому абсолютно всё до единой вещи. – О-о, ещё как выглядишь! Даже хуже! Я думал, ты меня испепелишь одним только взглядом! – не унимался Чон, наклоняясь всем торсом, чтобы сжать в ладонях потное, слегка засаленное лицо и нежно, аккуратно поцеловать. Это ощущалось как прикосновение к мягкому облаку или махровому пледу. Хосок умел создавать чудеса языком своего тела. Ему нравилось то, как контрастировала полностью голая кожа с ворохом тканей разных текстур. Голый Юнги тоже был неплох, но в своём нарочито строгом официальном образе он оказался просто чистым взрывом из гормонов. Ещё и профессия обязывала, потому Чон стабильно, будто охотящийся на стройную лань лев в Саванне, нападал чуть ли не из-за угла на него после работы. – Прости, я иногда перебарщиваю, – хён виновато улыбнулся, во взгляде было раскаяние. Он искренне сожалел о том, что слишком часто испытывал гнев, ревность или просто, напротив, был излишне безэмоционален. Это вредило их отношениям. Приходилось стараться себя сдерживать как можно сильнее, но у всего был предел. А, когда на тебя волком смотрит дурацкий Чон Чонгук, прилипший как назойливая жвачка к волосам и вечно ошивающийся вокруг твоего парня, агрессия так и прёт изо всех щелей, каким бы ты образом её не пытался остановить. Ещё и Хосок считал надоедалу ангелом во плоти, чуть ли в жопу ему не дул да пылинки сдувал. Будто на приставале свет клином сошёлся. Ну вот чем Чонгук так понравился Хосоку? И чего в нём было такого, чего нет в Юнги? Просто очередной асоциальный подросток, вертевший на большом и толстом всё на свете, который не может связать и двух слов, а книгу и подавно в руках не держал. Единственными увлечениями доставучего гадёныша были тупейшие игры в приставку. Господи, да у него даже друзей не было. Проживание с родителями только дополняло и без того красочную картину. Ну, просто песня! Единственное, что было у паршивца, который написывал Хосоку каждую грёбанную секунду своей некчёмной жизни, – серьёзно, телефон вибрировал просто безостановочно, – так это смазливая мордашка. Было бесполезно отрицать данный факт, мама с папой сотворили поистине бесподобного дылду под двести сантиметров. Теперь он ещё и натаскался этих грёбанных балок, кафельных плиток да труб, и был похож на Джона Сину из ‘здраствуй, папа, новый год’, ‘форсаж 9’ и любимого ‘парки и зоны отдыха’. А у Юнги и образование отличное, стабильная хорошо оплачиваемая работа, на секундочку, в частной школе, и он не был позорным девственником, а имел гигантский опыт в сексе, мог хоть стоя на руках трахаться! Ну, да, не мускулистый Вонхо из ‘monsta x’, или Джонхён из ‘shinee’, но тоже неплох. С ним можно было поговорить о чём угодно, он мог поддержать любую тему, ещё и с чувством юмора всё в порядке. У шакалёныша же можно было услышать лишь шуточки с ‘двача’, так тот ещё и бранился, словно старый сапожник. В присутствии хёнов! Никакого уважения и стыда. Но Хосок смотрел на него, как на Джису из ‘blackpink’ или Рюджин из ‘itzy’. Мин ломал голову, но не понимал такого пылкого увлечения своего молодого человека этим крысёнышем. Ладно, хотя бы у того ума хватило извиниться за своё в край охреневшее поведение. Но и это Юнги на руку не шло, теперь у паршивца было оправдание в глазах Хосока, не подберёшься. Он проигрывал Чонгуку по всем фронтам. Ещё немного, и взрослая детина подкрадётся к очаровательной и милейшей заднице его молодого человека, и всё, пиши пропало. Будет сказочно ебать его в своей колыбельной и не посмотрит на то, что Хосок занятой парень. По его наглой морде было сразу видно, – враг беспринципен и готов идти в наступление в любую секунду, как оборона просядет. ‘Mortal kombat’ отдыхает. – Продолжай, Мин Юнги, меня это заводит. Мне нравится в тебе практи-ически всё, – он сделал указательным и большим пальцами расстояние в несколько сантиметров и хитро улыбнулся. Это была чистая правда, Хосок видел мало минусов в своём молодом человеке и обожал его каждой клеточкой своего тела. За три года их отношений любовь только усиливалась. Паршивец очаровал его сразу же, как Чон начал видеть что-то, кроме размытых огней, и хорошенько проблевался за клубом на концерте ‘nell’. Фонтан тогда был знатный, прямо-таки Треви в Италии. Хосок, вытерев тыльной частью ладони рот, поднял взгляд на своего спасителя и, мягко говоря, ошалел от сексуального обаятельного красавчика, который выглядел как влажная мечта любого корейского и не только уважающего себя гея, учтиво держащего его пиво. Юнги был одет в голубые обтягивающие джинсы с дырками на коленях, чёрную футболку ‘placebo’ с феерически привлекательным Брайаном Молко, и какие-то навороченные кроссовки болотного цвета, – ну, конфетка, ни дать ни взять. Ещё и смотрел на него как на дерьмо самым безразличным и холодным взглядом на свете. Как оказалось позже, это был его обычный повседневный взгляд на любую вещь или живое существо. Но тогда Чон подумал, что хён его возненавидел и считал позором всей вселенной, потому он лишь неловко пристыженно извинился и глядел на него оленьими глазками ака ‘бэмби’. На самом же деле Мин уже был очарован и хотел его трахнуть. ‘Ну, хотя бы на одну ночь!’, – мысленно молил небеса Юнги, надеясь, что его новоиспечённый друг был нетрадиционной ориентации. Хосок несказанно удивился, когда Мин предложил провести остаток концерта вместе. И, хотя донсёну было стыдно просто до красных ушей, он, естественно, согласился, и не зря. Юнги оплачивал всё его пиво до конца дня, ещё и приютил пьяное бедствие, которому вообще некуда было идти. Хосок не знал, о чём думал тогда своей подростковой душой, отправившись в незнакомый город без гроша в кармане на эмоциях, после выходок своих тиранов родителей-мерзавцев, которые поносили его на чём свет стоит из-за несправедливого вылета из университета, совсем не желая входить в положение сына и даже не до конца веря в его слова, считая, что тот просто недостаточно старался и был знатным неудачником, позорящим семью. Картина маслом. Вдобавок парень согласился переночевать у первого встречного, способного убить его и изнасиловать в любой момент. Ну, насчёт последнего, Чон явно бы не сопротивлялся, и сам оседлал бы бесподобного милашку. Все свои скромные накопления он потратил на заварную лапшу, стаканчик черничного рафа, пачку чипсов ‘сметана-грибы’, билеты на концерт и самое дешёвое пиво, остались только какие-то позорные копейки, которых едва ли могло хватить на игрушечный детский телефон. Если бы не Юнги, пришлось бы бедняге ночевать на улице, комфортно устроившись на скамейке, свернувшись калачиком. Хосок уже подумывал помыться и побриться в местном ‘макдоналдс’. А вот теперь Мин далеко был не первым встречным мужчиной, готовым носить его на руках и исполнять всевозможные хотелки, лишь бы любимый был счастлив. Ещё и восхитительно занимался сексом! Куда уж лучше? Только вот, видимо, было куда, раз Хосок положил свой юродивый глаз на мальчишку, которому продал плинтуса и сломал лопатку чуть больше года назад. Он винил во всём свой дурацкий браслетик. Дзинь-дзинь! – В этом мире есть вещи, которые тебя не заводят? – задорно поинтересовался Юнги, продолжая поглаживать ноги, переходя вверх, на бёдра, затем – талию, уже сжимая чуть сильнее, слегка царапая короткими ногтями. Ему хотелось продолжения банкета, член радостно стоял в заднице донсёна. – Твои грязные носки, и когда ты пердишь, как слон, объевшийся гороха, – буднично сообщил Хосок. Юнги громко рассмеялся, откидывая голову назад и показывая ряд своих белоснежных зубов. При смехе его рот образовывал всё тот же очаровательный прямоугольничек. И-де-аль-ный. Так бы ёмко описал его Чон. Как, в принципе, и Чонгука, которому для полной картины не хватало работы и собственного жилья. ‘И, о, да, я сделаю то, чего ты так боишься. Я сделаю это, и ты не сможешь меня остановить’, – тут же пронеслось в голове Хосока. Вот же блять. – Готов? Жив, цел, орёл? – поинтересовался Мин, играя бровями и начиная медленно массировать мягкие бёдра своего донсёна. Тут и там на теле виднелись укусы и старые царапины. На лице виднелись три царапины, отметина от стены и ладони Юнги. Бедняга был весь искалеченный, но резвый, как оленёнок, только что вылезший из чрева своей матери и радостно побежавший по зелёному полю в новую жизнь. – Готов, – резво кивнул Хосок, закусывая нижнюю губу, – Да начнутся ’голодные игры’. И пусть удача всегда будет с вами! – он крепко опёрся на торс своего парня и начал медленно двигаться, разминаясь и откидывая голову назад. Юнги тихо застонал, с нажимом помогая, ухватившись за бёдра и нещадно ускоряя темп, сильно насаживая Хосока на себя всё быстрее и быстрее. Мин помнил, что нужно было снова вживаться в роль строго холодного учителя, потому расслабил мышцы своего лица, принимая обыденное выражение. Ха, проще простого! Донсён застонал, когда член задел его простату и подул, чтобы скинуть прилипшую прядку со лба. Он чувствовал, что Мин снова был полностью готов к бою и сильно возбуждён, ему нравилось ощущать, как тот опять огрубел и избавился от маски хорошего бойфренда. Толчки были крепкими и размеренными, чёткими. Хосоковы мышцы упрямо молили о пощаде после утренних приключений, но тот был непреклонен. Какая физиология? Какая усталость? Какой отдых? Он о таком не слышал ни разу в жизни. Юнги, заново приведённый в строй, грубо входил в него, не давая продыху, ему хотелось покончить с взбесившимся либидо своего молодого человека, прикончить его с потрохами. Вот уж точно кролики. Хосок опустил на него свой наглый взгляд с поволокой и закусил нижнюю губу, грудь быстро вздымалась. Он вцепился в торс Мина и ускорил темп. Смазка громко неприлично хлюпала. Ео на фоне недовольно обернулся на взбунтовавшихся шумных родителей, и спрыгнул с подоконника, решая покинуть помещение, чтобы не внимать мерзкие звуки и проверить, не наполнилась ли его миска магическим образом. Юнги чувствовал, как его член сжимали узкие, горячие, будто кипяток, стенки, не хуже хосокового горла, – даже, наверное, лучше. Его пальцы до красных лунок вцепились в кожу донсёна, периодически громко шлёпая, вызывая у Хосока тихие стоны, которые сплетались с более громкими, вызванными быстрым резким проникновением в него. – Давай, постарайся, слишком медленно, – Мин был непреклонен, ему надоело муторное движение, хотелось чего-нибудь поострее. Тем паче, его член потерял чувствительность из-за всех сексуальных похождений за вчера и сегодня. Если честно, хён был удивлён, что тот вообще стоял, обычно такое не прокатывало без долгого перерыва, но упор Чона ничего не могло сломить. Временами казалось, что он трахнул бы беднягу, даже если бы парень был мёртв. Если член Юнги не идёт к Хосоку, то Хосок идёт к члену Юнги. А вот донсёновому члену, напротив, было всё нипочём. Ну, справедливости ради, тот практически не подвергался трению, потому солдат быстро мог приходить в строй. Чон ошарашенно хмыкнул и обиженно хлопнул его по животу. – Поаккуратней с выражениями, молодой человек, мне ведь всю оставшуюся жизнь ещё член тебе сосать, не боишься острых зубок? – Хосок нарочито оскалился, показывая ровный ряд зубов. Юнги нагло ухмыльнулся, но про себя обрадовался выражению про каждый день. Ха, как тебе такое, Чон Чонгук? Сосать член будут не тебе, как тебе такая потеря, поганец? Чонгук бы точно с этим поспорил. Господи, теперь уже Мин начал думать об этой безмозглой скале прямо в постели. И не так, как это принято в обычном человеческом понимании. Сопляк залез в каждый аспект его жизни. Тупой сорняк. Хосок задумался на секунду, останавливаясь. Мин посмотрел на него непонятливо и попытался снова привести в действие, сжимая бедра, но тот не поддался, – Подожди ты, – лениво отмахнулся от него Чон опуская взгляд на щетинистый лобок Юнги и тут же цепляясь за приглянувшийся ремень, принимаясь расстёгивать и тянуть на себя кусок, как теперь он понял, приглядевшись, натуральной кожи, – тем лучше, вещица будет прочной, – У меня есть идея фикс, – пробормотал Хосок. Мин приподнялся, вскинув бёдра, под напором, и ремень выскользнул из шлёвок, – Ты уже догадался? – хихикнул донсён, махая перед лицом чёрным ремешком. Юнги мгновенно расплылся в улыбке, кивая. О, да, вот это уже поинтересней. Хосок обернул кусок кожи вокруг своей шеи, крепко затянул и подал Мину конец. Тот резво вцепился в него и сразу же грубо потянул на себя. Чон тут же задушенно прохрипел, оказываясь лицом к лицу с Юнги, который намотал оставшуюся часть ремня себе на кулак, довольно улыбаясь. Начинались игрища не на жизнь, а на смерть. Любимая часть дня любого уважающего себя человека. – Поаккуратней? – учтиво поинтересовался хён, рассматривая раскрасневшееся лицо перед собой, но в ответ ему лишь покачали головой. Очередное доказательство того, что Хосок был неубиваемой машиной для убийств. Его стоило бояться и серьёзно опасаться, тот был очевидно опасен для общества. Вот-вот у него вырастут огромные каменные мышцы размером со среднестатистического бобра, и он поскачет, отталкиваясь от девятиэтажек железными огромными когтями, хищно оскалившись, чтобы отправиться на поиски новорожденных младенцев и съесть их с потрохами. Или превратится в Мерзость (или Мразь? Юнги не был уверен наверняка) из ‘Шан-Чи и легенда десяти колец’ 2021 года, которого только-только забрали из тюрьмы, и начнёт сражаться в подпольном бойцовском клубе ‘золотые кинжалы’ в Макао. – Нет, – прохрипел Хосок, начиная быстрые, резкие, беспорядочные движения бёдрами. Мин понял, что нужно было помогать и задвигался сам. Ему приходилось быть самой что ни на есть человеческой многоножкой из одноимённого фильма, потому что одновременно сжимать до боли в руке ремень, трахаться, сдавливать до синяков бок Хосока, ещё и попутно целуя его, было задачей далеко не из лёгких. Как говорится, все трюки выполнены профессионалами, не пытайтесь повторить их в домашних условиях. Без специальной экипировки такое не учинить. Донсён скрипел под напором кожаного ремня, из его рта текли и пузырились слюни, он закатывал глаза, весь раскраснелся пуще садового помидора, и, кажется, возбуждался от происходящего сильнее прежнего. Его стоящий член тёрся между их животами, истекающий смазкой. Юнги стонал, потому что Хосок сжался вокруг него слишком крепко и узко, чуть ли не давая проходу. Теперь он хотя бы чувствовал что-то своим членом, измученным травмирующими событиями, происходящими с завидной частотой в последнее время. Их поцелуй граничил с отвратительным, языки беспорядочно встречались друг с другом, будто в схватке, вязкие слюни текли рекой по подбородкам, смешиваясь с кровью из лопнувшей губы Юнги, причмокивания превращались в чавкающие звуки. Но, Господи, парни находились в настоящем экстазе, подобные острые ощущения были по их части. Рубрика ‘эксперименты’, так сказать. Разнообразие радовало. Ремешки, конечно, у них уже были, наравне с верёвками и всевозможной походящей на это утварью: то толстый шнур от какого-нибудь тройника, то хлопковые износостойкие шарфы, даже особо прочные шнурки с дорогих кроссовок Мина, но они ещё не успели к ним как следует привыкнуть. Блять, Юнги, если честно, не удивился бы, если Хосок заявил в один день, что хочет, чтобы по его лицу смачно прошлись разогретым на всю мощность утюгом, ещё и спасибо потом скажет, да в щёчку поцелует, а его лицо в это время покроется красными, словно перец чили, пузырящимися ожогами. Мин громко стонал, надрывая горло, его дыхание сбилось из-за того, что лица были слишком близко, и они дышали одним воздухом, их грудные клетки бились друг о друга, будто вступив в бой. Раскрытый балкон совершенно не спасал ситуацию, они обливались потом, вся одежда Юнги насквозь промокла, он варился в что ни на есть настоящем адском котле, но прихоти Хосока были превыше всего. Назвался горяченьким учителем математики, полезай в пальто и брюки. Возражения не принимаются. А испорченный обед совершенно не играл на руку. Ео уже успел подозрительно заглянуть в комнату, но, знатно перепугавшись происходящего дикого процесса и отвратительно подозрительных звуков умирающего человека, вернулся обратно в кухню, устроившись там на столешнице. Ему нельзя было взбираться туда по строгому решению Юнги, но Хосок всё же снисходительно разрешал делать это в отсутствие хёна, потому питомец справедливо решил, что территория открыта к исследованию. Животное разглядывало ночной пейзаж, с особым интересом подмечая луну, похожую на большой круглый кусок сыра чеддер, как тот, который невероятно обожал Рокфор из ‘чип и дейл’. Бедняга успел оголодать, пока его родители нещадно трахались, и, кажется, он мог спокойно лишиться одного из в ближайший час. Слава Богу несчастный не осознавал всего ужаса ситуации, иначе давно сбежал бы, сверкая пятками и захватив с собой любимую лежанку охристого цвета, так излюбленного Хосоком. – Сильнее, – едва ли слышно попросил донсён, возвращаясь в исходное положение, чтобы приложить свою руку к процессу. Теперь Мин держал его как бы на поводке, будто померанского шпица или японского хина, но точно не какую-то крупную породу, с его-то скромными размерами. Рука вернулась на бедро, до боли сжимая и впиваясь ногтями. Левый бок Хосока был изодран в мясо, где-то потекла кровь тонкой струйкой. Стоп-слово давало разойтись по полной, а Чон был и рад. Скорее всего, боль была его любимым ощущением именно из-за отвратительного детства, когда его нещадно били родители, и приходилось впиваться ногтями в свои руки и ноги, чтобы отгородиться от травмирующих ситуаций и сконцентрироваться на неприятных физических ощущений, но сейчас всё это уже не имело значения. Какая разница? Было и было, Хосок всеми фибрами души старался это пережить и не зацикливаться на прошлом. Но у всего были корни, подобные пристрастия никогда не брались из ниоткуда. Он двигался быстро, насколько возможно было делать это в положении, где тебя душат до посинения и закатанных глаз от звёзд, появляющихся под веками. Юнги, запыхавшись, помогал, как мог, и со всей силы вбивался бёдрами, которые уже онемели и содрогались от напряжения. Мин ощущал себя как на уроке физкультуры в школе, когда тебя заставляют отжиматься и делать упражнения на пресс, даже если ты уже лежишь в судорогах, а скорая помощь, освещая пространство зелёными мигалками, ехала на помощь, чтобы откачивать твоё бренное тело дефибриллятором, а учитель злорадно повторяет ‘пятнадцать, шестнадцать, давай-давай, тебе до тридцати, как до Китая пешком’, вовсю наслаждаясь видом испускающего дух ребёнка. Сдохни или умри. Волосы промокли до единой прядки, прилипнув к черепу, по вискам тёк пот, а тот поток, который струился со лба, попадал в глаза и нещадно щипал их, заставляя жмуриться. Господи, он был готов отдать все свои дурацкие навороченные кроссовки за то, чтобы раздеться сейчас, и с завистью смотрел на своего умирающего молодого человека. Ему казалось, что они оказались в глубинах ада с рогатым чудовищем, громко топающим и охотящимся за их грешными телами, прямо как в фильме ‘заклятье: спуск к дьяволу’, вышедшем совсем недавно, в 2021 году. Чёрт возьми, парень обожал смотреть посредственные порождения кинематографа после тяжёлого рабочего дня на работе и откровенно обсмеивать их, чтобы скрасить свой тяжёлые сутки. А за что они платили целые богатства на подписку в онлайн-кинотеатре? Пусть отрабатывает свои гроши по полной программе. Хосок уже не издавал никаких стонов, только задушенно хрипя и активно двигаясь вверх-вниз, будто только начав разогреваться. Казалось, Чон мог заниматься подобными физическими нагрузками круглые сутки, попутно вовсю используя шоковую терапию на закуску, заинтересованно практикуя Китайскую пытку бамбуком и задорно залезая в ‘железную деву’. А потом он бы буднично пообедал омуком и в пятый раз глянул ‘это англия’ про скинхедов-подростков в 1983 году, с достаточно популярным Джозефом Гилганом в главной роли, запомнившимся большинству по сериалу ‘отбросы’. Хосок каждый раз громко и завывающе рыдал на всю округу над печальным концом, использовав целый рулон туалетной бумаги с запахом персика, чтобы высморкать бесконечный поток соплей. Такова была натура юного кассира в строительном магазине. Юнги уже привык к этому и не удивлялся вакханалии, происходящей в их квартире, лишь мирно утешая своего печального молодого человека после, ласково обнимая и целуя в макушку. Мин окончательно выдохся, давая себе заслуженный перерыв и позволяя Хосоку растерзать себя. Он уже видел своего мёртвого деда и любимую собаку ‘Оливера’, имя которого он придумал ещё в шестнадцать лет, в честь Оливера Сайкса, когда увлекался всеми любимой группой ‘bring me the horizon’. Юнги даже помнил, что это название было образовано от известной фразы Джека Воробья… Поправочка, Капитана Джека Воробья в ‘пиратах Карибского моря’, – ‘now bring me that horizon’. Есть ещё порох в пороховницах. Хён понятия не имел, как его молодой человек не задохнулся к хренам собачьим, его лицо стало красно-синим, из глаз текли ручьём слезы, не прекращаясь ни на секунду. Он то закатывал глаза, то закрывал их вовсе, слюна, пузырясь, струилась, капая на грудь. Глухие стоны вырывались из его рта, сменяясь на громкие хрипы, его трясло от процесса, он весь дрожал, его тело двигалось будто на чистом энтузиазме, потому что мышцы заметно сокращались. Юнги не отпускал намотанный на кулак кожаный ремень и смотрел на Хосока уже шокировано, потому что собственный член от бесконечного сегодняшнего трения потерял всю чувствительность, но он не сомневался, что сможет кончить, – такое уже происходило множество раз от их многочасовых развлечений, просто оргазм будет тусклым, мало ощутимым. Донсён держался за его торс слабыми руками, которые то и дело подгибались, и Мин ловил его свободной рукой, не давая упасть. Ему казалось, что происходящее никогда не закончится, Хосок натурально пугал и одновременно до чёртиков возбуждал его. Он знал, что пылкого донсёна сможет остановить только доведённый до конца мучительный процесс, где Хосок будет на острой, как лезвие ножа, грани. Господи, наверное, жизни и смерти. Юнги надрывно застонал, откидывая голову назад, ему невероятно хотелось сменить позу, рука затекла так, что, казалось, сейчас не выдержит и, чёрт возьми, отвалится. Мин умирал от жары, умирал от мышц, которые уже болели, как проклятые. Что будет с ним завтра утром? Он больше не сжимал хосоково бедро, не царапал его, только концентрировался на том, чтобы тот поверженно не свалился на него. Юнги уже давно позабыл об образе горяченького учителя математики, находясь на грани того, чтобы встретиться с любимым дедулей, и потрясённо глядя на своего медленно погибающего парня. ‘Show must go on’, иначе Хосок потом замучает его, пока не добьётся своего. Такое уже происходило кучу раз, Юнги не был психологически и физически готов к повторению этой пытки. Ему предательски нравился этот процесс, он вовсю наслаждался и стонал из последних сил, переходя на мычание, и хмурился, откидывая голову и закусывая без того замученную лопнувшую губу, издеваясь над ней снова и снова, новая капля крови потекла по его щеке вниз, на постельное бельё. Мин выглядел так, будто его лицо хорошенько объездила девушка в менструацию, никоим другим образом это было нельзя описать. Его рука, сжимающая ремень, стала чуть ли не фиолетовой. Он видел, как в горло Хосока впивалась металлическая пряжка, давя на кадык. А от этого, между прочим, можно запросто умереть. Но, видимо, донсёна это совсем не волновало, он и так был готов отправиться на тот свет, по всей видимости. Чон пытался что-то сказать, скорее всего какие-нибудь пресловутые ‘скорее’ или ‘жёстче’, но из горла выходили лишь скрипы, и вытекала слюна, булькая. Конечно, Юнги тщательно прослушивался, не были ли там слова ‘стоп’, ‘я умираю’, ‘помоги мне’, ‘скажи Ео и Чонгуку, что я их любил’, но это точно были не они. В один момент Хосок просто резко остановился, распахнув раздражённые и опухшие от слёз глаза, с добрую минуту сидев так, будто окаменел. В следующее мгновение он начал дрожать и закатывать глаза, которые, казалось, могли окончательно выйти из орбит. Чон был похож на клоуна Пеннивайза из ремейка ‘оно’ 2017 года, когда тот пытался съесть Эдди. Юнги тоже остановился, – хотя, хён, по правде говоря, уже добрые минут двадцать не делал ничего, стараясь сконцентрироваться лишь на том, чтобы дышать. Просто дышать. Воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь громким дыханием Мина и ужасающими скрипами, выходящими из горла Хосока, который будто пытался стонать, находясь в каком-то, непонятным земным существам, космическом, экстазе, но не был на это способен, задыхаясь. Хён не слышал, чтобы тот вообще издал хотя бы один вздох. Его молодой человек медленно трясся, кончая, совершенно не прикоснувшись к своему члену, стимуляция которого была лишь во время того, как парни тёрлись друг об друга, целуясь. Сперма стекала вниз, достигая торса Юнги, который уже начал думать, что сошёл с ума, лежал в больнице для душевнобольных людей и ему это всё просто снилось. Он пялился на Хосока, который ужасающе содрогался в оргазме и сжимал его член внутри себя с такой силой, что казалось, он просто уничтожит его. Мин громко застонал, хмурясь. Господи, он вот-вот мог подойти к пику, но чувствовал себя обязанным проследить за своим молодым человеком, который подозрительно затих, бурно кончил, и выгнулся в спине до громкого хруста позвонков, поясница кошмарно щёлкнула так, будто сломалась. Хосок не издавал ни звука, даже не хрипел больше, застынув в жуткой позе. Юнги захотелось заплакать от страха. Всё-таки, он переоценил себя, когда решил, что сможет тягаться с донсёном в подобных игрищах. Господи, ему было так страшно. Казалось, такого искреннего ужаса Мин не испытывал никогда в жизни. Это было хуже всех хорроров на свете, хуже чёртового пушистого паука неимоверных размеров, который тащил карликового опоссума, чтобы умилительно отобедать им в своём уютном логове в виде полки шкафа с вещами Юнги. Это чудовище хёну посчастливилось узреть в пять лет, в отеле, во время путешествия в Австралию, штат Тасмания, с родителями. Но зрелище, увиденное сейчас было гораздо кошмарнее даже разлагающегося тошнотно воняющего трупа, который Юнги обнаружил в колодце, по пути из школы, в семнадцать лет, это было неимоверно травмирующе, но то, что происходило с ним сейчас, было куда ужаснее, намного ужаснее. Ни с чем не сравнимый процесс. Мин застыл, не в состоянии пошевелиться. Его член начал стремительно падать, даже несмотря на узость влажных стенок, и судороги внутри Хосока. Руки его молодого человека, будто веточки ивы, застыли, закоченели в одном положении, голова закинута, глаза закатываются, спина кошмарно продолжала хрустеть, – этот процесс не останавливался ни на секунду, – лицо стало синим, грудь не вздымалась. Совсем. Абсолютно, совершенно точно ни разу. Ни одного хрипа, ни одного вдоха. Юнги казалось, что он мог, блять, обмочиться от страха. Настолько оцепеняющим был испуг. Если быть точнее, крайняя степень испуга. Казалось, прошло с добрых минут тридцать, но, по факту, это были лишь с пятнадцать, ну, может, двадцать секунд. Юнги опомнился, будто ото сна, ему казалось, что он двинулся по полной, его крыша слетела к чертям собачьим. Мин отпустил поганый ремень, ощутив, что рука мгновенно обмякла, но, от адреналина, который он испытал, всё тело принялось, на последнем издыхании и чистом энтузиазме, работать вовсю. Он схватил Хосока, чувствуя как тот был подозрительно, чертовски подозрительно мягким и холодным, как только что залитый лёд на катке. Юнги знал, что его несчастный, бедный парень был уже мёртв, задушен этим отвратным ремешком. Господи, ну зачем они только решили поиграть с этим дерьмом? Как они смогли дойти до этого края? Мин уже видел полицейские сине-красные мигалки машин, заезжающих со двора к их подъезду. Представлял в подробностях, как его любимого, драгоценного, самого-самого лучшего парня, с которым он хотел связать их жизни узами брака, окоченевшего, синего и холодного, засовывают в ужасный шелестящий чёрный мешок и грузят в машину скорой помощи, чтобы отвезти в морг на экспертизу и вскрытие судмедэксперту, который безразлично, буднично отнесётся к очередному куску мяса, вытащит из него все скользкие органы и зашьёт обратно, не заметив в Хосоке никакого солнечного мальчика, который исправно кормил Ео по утрам, увлекался кинематографом и хотел заново отучиться на дизайнера. Потом Юнги обратится в ритуальную службу, купит хороший, самый лучший гроб на свете, и костюм с бабочкой. Или с галстуком? Он будет обязательно охристого цвета, любимого цвета донсёна. Бледное лицо его молодого человека с закрытыми глазами спустится на несколько метров под землю, и Юнги кинет туда первую горсть земли, рыдая и падая на колени, умоляя любимого вернуться обратно, быть с ним, но ничего уже не сработает и не будет иметь значения. Наверняка придётся позвонить уродам-родителям Хосока, пригласить их на сие действо, если они, конечно, будут заинтересованы, и дурацкого Чонгука, который будет реветь как девчонка, что не успел присунуть своему хёну. Может быть, с сопляком даже придётся обняться. Какая мерзость! Это если полицейские позволят его похоронить, затем отправив Мина на судебное разбирательство, где он будет со слезами на глазах рассказывать, что всё произошедшее было случайностью, неосторожностью, бедняга будет убит ужасным горем, слёзы покатятся по его лицу ручьём, выражение лица будет омерзительно унизительным и отвратительным, но присяжные не оценят устроенную сцену и отправят его либо по статье 250: умышленное причинение смерти другому человеку, которое наказывается смертной казнью или каторжными работами на пожизненный срок или на срок не менее пяти лет. Либо по статье 66: смертная казнь, которая приводится в исполнение через повешение в тюрьме. Да, в принципе, Мину уже будет без разницы, что с ним случится. Видит Бог, он сам захочет отправиться в мир иной, чтобы встретиться там с любимым, оставив Ео горемычной сиротой. Питомец будет долго и упорно искать своих родителей, грустно мяукать и испуганно сидеть в углу, некормленный. Вероятно, Чонгук сжалится и заберёт несчастное животное к себе. Если, конечно, мамуля с папулей одобрят. Гадкий шакалёныш! Мерзкий подонок! Безмозглая скала! Взрослая детина! Жалкий подлец будет воспитывать их ребёнка, кормить какими-нибудь чипсами ‘lays’ или ‘pringles’ с отвратительным крабом, сухими цветными колечками для завтрака из упаковки с задорным улыбающимся единорогом, скачущим по радуге. Наверняка даже скормит страдальцу кусок какого-нибудь пластилина. Что там ещё едят тупые подростки с бушующими гормонами? Батончики ‘сникерс’, ‘марс’ и мармеладки ‘харибо’? А поить станет ‘фантой’, ‘колой’ и ‘спрайтом’! В конце концов, гадёныш отправит несчастного котика на тот свет, к родителям. Ео полетит на маленьких ангельских крыльях в гейское облачное логово Хосока с Юнги, которые попадут в рай благодаря мученической смерти. Так говорилось в библии, Мин читал как-то на досуге, из чистого любопытства, будучи убеждённым атеистом. Хм, Бог одобрит подобное, если мучение свершилось во время ужасающего, мерзкого, насильственного гейского полового акта? Непонятно. Нужно будет уточнить данную информацию у местного батюшки. Во время всех этих мыслей, которые бурным потоком пронеслись у Юнги в голове буквально за пару секунд, пока он в панике нащупывал хосоков пульс двумя пальцами на шее, снимал, – нет, сдирал, – ремень с шеи своего молодого человека, порвав прочную воловью кожу и разделив ту надвое с громким скрежетом и треском. Он повернул обмякшее лицо донсёна на себя и принялся звонко и самоотверженно бить по щекам. У Мина даже слёзы из глаз хлынули, как у напуганного ребёнка. Самое ужасное, что его обмякший член всё ещё позорно находился в заднице мёртвого холодного Хосока, пока он пытался его реанимировать, и уже было решился делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. – Хосок, твою мать, очнись, нахуй! – взвыл Юнги, его глаза были широко распахнуты от страха, он весь унизительно дрожал, пока тряс любимого за плечи в панике. Его душа чуть ли не покинула тело, когда Хосок лениво громко вдохнул огромную порцию воздуха, раскрывая игриво сначала один глаз, затем – второй, начиная довольно глядеть на Мина, который шокированно чуть ли не вскрикнул и обрадованно схватился за сердце, – Хосок, милый, любимый, ты в порядке, ты жив? – налетел он на донсёна, который глядел на него с любопытством, не понимая, что происходит. – Да не сдох я, Господи Боже мой! Я жив, Юнги! Можно мне спокойно кончить? Что ты так на меня орёшь? Ты совсем ебанулся, что ли? – мгновенно начал раздражённо бурчать Чон, сводя брови на переносице, но не переставая довольно улыбаться. Ему, кажется, было хорошо. Даже отлично. Мин просто открыл рот от шока. Столько эмоций он не испытывал, казалось, за всю свою долгую старческую жизнь. – Ты что, не умер? Даже на секундочку? – пролепетал Юнги, и Хосок рассмеялся просто в голос, на всю квартиру. Наверняка даже соседи слышали этот смех. Мин пялился на него во все глаза. Они не были так широко открыты никогда за три года их отношений. Это было просто уморительно. – Ха! Не дождёшься! Куда я от тебя денусь? Твои земные страдания ещё не окончены, дорогой, – Хосок над ним откровенно насмехался, Юнги аж возмущённо воздухом подавился, при этом не прекращая держать своего молодого человека крепко в руках, всё ещё боясь, что тот скончается, – У тебя что, от страха член упал? – донсён расхохотался пуще прежнего, он не мог себя сдержаться, хоть и несчастный хён этого совсем не заслуживал, – Господи, ты реально подумал, что я сдох? Я не могу с тебя. Я просто кончил, Юнги! Просто кончил, а ты меня уже на тот свет отправил! Ты совсем ненормальный, что ли? – его лицо уже начинало приобретать привычный смуглый оттенок, розовые слюни по всему лицу засохли, глазки-полумесяцы привычно светились. Мин, конечно, их и так фанатично обожал, но сейчас этот свет ощущался как дань Божья. Хосок был вполне жизнеспособным, активным и раззадоренным. С ним не случилось ровным счётом ни-че-го-шень-ки. Он был обрадован и доволен, словно объевшийся кот, – Ты что, плачешь..? Я подумал, ты меня разыгрываешь… – донсён удивлённо прикоснулся к щеке своего молодого, или уже не очень, человека, ласково потирая большим пальцем. Потом он положил вторую ладонь, обнимая всё лицо Юнги, который до сих пор не мог прийти в себя и глотал воздух, будто рыба, выброшенная на сушу, комично открывая и закрывая рот, – Милый, я действительно просто кончил… – Чон даже растерялся, не зная, что сказать на подобную картину, – Ты меня реально на тот свет отправил? Господи, бусинка, иди сюда, – он притянул любимого за плечи, крепко обнимая и покачивая его из стороны в сторону, целуя в холодное ушко несколько раз, – Ты мой маленький, мой хороший, моя бедняжка, – приговаривал ласково Хосок. Вот теперь Юнги заплакал от облегчения. – Ты жив… – единственное, что мог выдавить из себя несчастный Мин. У донсёна хватило совести не рассмеяться, хотя это правда было очень, очень смешно, просто до невозможности. Он держал любимого в руках несколько минут, ласково шепча всякие милости на ушко, пока тот не начал приходить в себя, после отпуская и принимаясь снова поглаживать влажные от слёз щёки, – Хосок, блять, да какого хуя ты не дышал! Выгнулся, да ещё и скрипел! Как ебучий дед из ‘нерождённого’! – он имел в виду фильм 2009 года, – Я тебя сейчас убью голыми руками, твою же мать! Господи, у меня чуть сердечный приступ не случился. Я сорок раз овдовел! Ты долбоёб? – громко недовольствовался Юнги, что донсён аж зажмурил один глаз от надоедливых громких звуков. – Да Юнги, откуда же я знал, что ты обосрёшься так, я наслаждался моментом, так сказать, – Хосок не сдержался и хихикнул. Мин смотрел на него строго, зло, до ужаса недовольно. Ему хотелось рвать и метать. Комичности добавлял всё так же находившийся, сморщившийся от страха, член в заднице донсёна, – Ну, не смотри так, иначе я тебя ещё разок оседлаю, – Чон снова хихикнул и, не сдержавшись, прыснул со смеху, прикрывая рот ладошкой, стыдливо и весело глядя на своего молодого человека. Чёрт возьми, он просто не мог сдержаться, Юнги рассмешил его до судорог. – Не дождёшься! Я больше тебя в жизни не трахну, ты совсем конченный! Устроил мне тут ‘кошмар на улице Вязов’! Пусти меня, юродивый, мне нужно выкурить пачку подряд, я чуть не сдох. Ты поганка! Очень злостная поганка! Так и знай, – Мин не хотел слишком сильно обзывать любимого, даже не смотря на то, что был обижен, и поднял худющего Хосока с себя за талию, будто пушинку или летучее семечко одуванчика. Член грустно покинул очаровательную задницу. Чон мельком глянул на него, аж надуваясь, чтобы в голос не рассмеяться. Он мысленно прозвал его ‘корнишон’, но вслух это озвучивать было равносильно подписанию себе смертного приговора. – Ну посто-ой, Юнги-я, – раззодоренно пытался поспеть за ним донсён. Мин стягивал с себя по пути всю одежду, которая липла к нему как вторая кожа, и забавно дрыгал ногой, пытаясь скинуть с себя брюки, – Давай, я помогу тебе, дурачок, – Хосок подошёл к нему, аккуратно стягивая мокрое чёрное пальто с плеч. – Отстань, – буркнул хён, но не оттолкнул, давая донсёну продолжить. Чон, не в состоянии совладать с собой, хихикал, и повсеместно целовал своего мокрого любимого парня, ощущая на языке вкус кислого пота. Это было совершенно не противно. – Котёнок, я же думал, что ты уже привык, так сказать… Кхм, к моим особенностям. Кто ж знал, что ты перепугаешься, солнышко. Я не хотел тебя расстроить. Ну же, бубочка, не обижайся, – ласково щебетал Хосок, стягивая с Юнги водолазку через голову, которая отвратительно прилипла и еле-еле слезала. Теперь донсёну было жаль, что он заставил своего молодого человека заниматься любовью в одежде. Ну, если удушение до полусмерти, в крови и царапинах с синяками, можно было назвать любовью. В их семье точно было можно. – Я не обижаюсь, – буркнул Мин, расстроенно хмурясь, – Я просто подумал, что ты умер! Ты так никогда раньше не делал… Как мне ещё нужно реагировать? Ты же весь синий стал, не двигался и даже не дышал! Я, блять, даже сраного паука вспомнил! – Хосок громко рассмеялся, обнимая того со спины и мягко целуя шею, плечи. – Это тот, который опоссума съел? – вечерок был просто фееричным. – Да, тот самый, – продолжал ворчать Юнги, расправившись со всей мокрой одеждой, презрительно переступая через неё и прямо голым заходя на балкон, чтобы хоть немного проветриться. Хосок пошёл за ним, как утёнок за мамой уткой. – Мне же просто понравилось, мне было о-очень хорошо, вот я и не шевелился и задержал дыхание! Ты просто отлично справился, пингвинёнок, – нахваливал и объяснялся перед ним донсён, желая утешить беднягу, у которого чуть сердце не остановилось от страха за него. ‘Ого, он настолько меня любит? Прямо вот так?’, – пронеслось в мыслях. В груди чутко затрепетало сердце. – Ага, просто супер. Бомба. Я тоже, знаешь ли, весь спектр эмоций ощутил, – Юнги очень, очень сексуально подкурил себе и Хосоку, дождавшись, пока тот тоже сожмёт сигарету меж губ. Самый завидный жених на свете был занят Чоном. Ха! Шах и мат, корейские геи, подавитесь слюнями, – Я теперь никогда в этих шмотках ходить не буду, ты доигрался. Неделя без секса, – строго и твёрдо сказал Мин, выпуская огромное облако дыма в ставший прохладным летний воздух. Ветер ласкал их мокрые разгорячённые краснощёкие лица. Было приятно ощутить хоть что-то не горячее, словно кипяток, – И никаких больше ремешков. Я серьёзно тебе говорю, Хосок-а. У меня травма, месяц точно кошмары будут сниться, – бурчал хён, быстро и глубоко затягиваясь, сигарета испарялась на глазах. Хосок подошёл к нему, мягко взял за подбородок и нежно поцеловал. Они ласкались языками, медленно перебирали сухие горькие от табака губы друг друга, дыхание стало размеренным. Юнги взял его за талию и притянул к себе вплотную, липкие животы встретились друг с другом с противным ‘щлюп’. Как же Мин всё-таки был рад, что его драгоценное солнце было живо и здорово, страхи и переживания отошли на задний план. Ну, если честно, на подкорке маячила назойливая мысль: ‘А я, чёрт возьми, хорош! Новое достижение? Мой парень чуть не умер, но в хорошем плане?’. Хосок чувствовал кровь на языке, ему нравилось это, заводило. Лицо хёна всё было розовым, на щеке засохшая бордовая струйка. Кровь тоже была в обширном списке ‘кинков’. Юнги было дозволено делать практически всё, раны до крови в том числе, но Мин редко настолько увлекался. Ему было страшно видеть кровь любимого человека, хотя временами были исключения, – как, например, сегодня: у Хосока на боку красовалась довольно большая окровавленная царапина, гораздо крупнее, чем на щеке, настолько, что широкая струя спускалась до бедра. Каждый раз хотелось извиняться перед донсёном, но тот строго запретил подобные выходки, спуская это с рук только иногда, потому что ему не нравилось, когда Юнги было стыдно за их общие желания, которые оба могли в любой момент остановить, если понадобится. Всё лицо Хосока было истерзано: отпечатки от стены, ладоней и царапины. Любой незнакомый человек мог бы подумать, что беднягу дома метелят на чём свет стоит. – Угу, поглядим, кто кого, – сверкнул лисьими глазками донсён, но Юнги тут же присёк это строгим взглядом. Терпение было не железным, иногда нужно было проявить уважение распереживавшемуся хёну. Хосок совсем не был испуган, Мин редко мог заставить его бояться. Только, когда громко ругался, не сдержавшись, проявляя сильную агрессию. Но Чон всё равно примирительно поднял ладошки, – Я шучу, малыш, всё будет, как ты захочешь, не переживай, – заверил он хёна, у того сразу смячился взгляд. Юнги нещадно смолил одну за другой. Видимо, его желание скурить целую пачку было серьёзным, – Ты моя бедняжка, мой страдалец, – Хосок положил голову на грудь любимого, вдыхая запах спрелой кожи и остатков былого парфюма с запахом какого-то фундука. Ну, вот, он же говорил, у Юнги просто не получалось пахнуть плохо! Хотя, может, это гормоны влияли на донсёна. Когда испытываешь сильное влечение, естественные запахи становятся приятными, – Всё-таки, ты не такой уж крепкий орешек, а? – по-доброму шутил Чон, поглаживая тёплые бока. Всё тело ныло и болело, нуждалось в хорошем отдыхе и, жалательно, массаже. – Не смей сомневаться в моих сексуальных навыках! – возмутился Юнги, подкуривая уже четвёртую. Лёгкие измученно скрипели, но хёну сейчас это было нужно. Стресс слишком сильно отразился на нём. Господи, ну и денёк. – Даже и не подумаю, – улыбнулся Хосок, поднимая голову и целуя своего молодого человека в подбородок, потом снова подбираясь к губам. Они слились в ещё одном горьком поцелуе, более глубоком, молча показывающим любовь и привязанность. Было приятно ощущать на талии крепкие руки. Юнги был его пристанищем, когда вокруг раззадоривалась буря. Самый любимый человек в его жизни, его судьба и ‘endgame’, – Смотри, какой ты у меня молодец, твои очень сексуальные навыки меня чуть не убили! – хихикал он, медленно протягивая руку в окно и забирая недокуренную сигарету у хёна. Тот тут же принялся бурчать, но Хосок поднял ладонь, призывая к молчанию, – Хватит, завязывай, мы и так чуть не померли сегодня, пока добирались до квартиры. Надо подзатянуть пояса. Мы что-то в последнее время совсем расслабились. Позор, взрослые люди же. Уже нельзя так играться в нашем преклонном возрасте. Так и помрём от рака лёгких, Юнги-я, а у меня ещё колечка на безымянном пальчике нет, – он поиграл бровями, показательно махая левой рукой. Мин игриво сощурился один глазом, приоткрыв рот и закинув подбородок. Хороша чертовка. Красоте молодого человека можно было позавидовать, хоть в актёры подавайся, но хён выбрал скромную работу учителем, и неплохо так преуспел. Это была его стезя, стихия. – Хочешь, завтра будет? – просто и буднично спросил он. Вот это поворот. Всем поворотам поворот. Такого развития событий не ожидал никто, даже сам Юнги несколько часов назад. Кто знает, что будет завтра? Нужно было побольше узнать друг друга в быту. Когда ему показалась, что Хосок чуть не отправился в мир иной, оставляя его одного страдать на бренной земле, что-то щёлкнуло в голове, и он, похоже, был готов. Кажется, Мин не просто хотел и раздумывал об этом, как раньше, теперь твёрдая убеждённость поселилась в его голове, – кажется, пора. Тело, душа, сердце и разум были всецело уверены в этом. Оставалось надеяться, что Хосок согласится, хоть и сомнения на этот счёт имелись, потому что, если сам Юнги был твёрд в своём решении, это ещё не значило, что донсён хотел таких обязательств. А его маленький Хосок и вправду очень не любил обязательства, будучи лёгким, как весенний ветерок. И Мин принимал данную особенность до того, пока это не могло навредить их отношениям. А оно могло. Никто не говорил это вслух, но все всё понимали и осознавали. Но для взаимопонимания нужно учиться доверять, чтобы все ваши старания не разрушились как карточный домик. Они многим жертвовали друг ради друга. Любовь творит чудеса. И, если Юнги придётся повременить со своим решением, то так тому и быть. Парень не собирался давить до последнего ради своих хотелок. Потому что было твёрдое понимание, – такие вещи не делаются под дулом пистолета, их нужно принимать совместно и с полноценным согласием с обеих сторон. Вот, что было нужно Мину. Конечно, хён был строг и упрям в своих решениях, из-за чего ссоры могли возникать буквально на пустом месте. Зачастую Хосоку приходилось откровенно прогибаться под него из-за своей неконфликтности, но это был не тот случай. – Я же пошутил, – Чон покрылся румянцем от кончиков ушей до самой шеи, и начал выглядеть ещё меньше обычного, будто хлебная крошка, сжавшись всем телом. Сейчас было сложно расшифровать его язык тела. Обрадован ли он или раздумывает как бы улизнуть от подобного серьёзного предложения? Внутри себя Хосок был счастлив до глубины души, но так же и напуган до чёртиков. В конкретно данный момент это было крайне неожиданно, да и денёк выдался, мягко говоря, не самый простой. Столько событий свалились ему как снег на голову, а теперь ещё и Юнги хотел соединить их узами брака. Хотя, может, это сарказм, и Мин сам передёрнет всё в шутку. Конечно, они разговаривали о замужестве, ведь три года не шуточки, а достаточно долгий срок, за который они смогли хорошенько притереться друг к другу, смягчить максимальное количество острых углов, крепче полюбить друг друга, превратив похоть и страсть в широкое чувство. Но все обсуждения, естественно, были о далёком будущем, в котором все будут готовы к этому решению. Если сам Юнги не заводил об этом разговор, Хосок никогда не решался, считая, что тут его границы заканчиваются, и, даже если ему припрёт выйти замуж по самое не хочу, с его ответственным молодым человеком такое не прокатит, – Ты серьёзно? – всё ещё не понимал Чон истинных намерений, ведь они уже не раз шутили с такими вещами. Ну, называли друг друга ‘муженьками’, театрально садились на одно колено после отличного завтрака или качественного секса. Все парочки так шутят. Рука Мина всё ещё прижимала донсёна к себе за талию, можно было ощутить жар тел, который создавался от этого. – Вполне, – Юнги кивнул, лицо оставалось невозмутимым. Хосок смотрел на него как баран на новые ворота, его глаза бегали туда-сюда, он хмурился. Вот так сюрприз. Сегодня лучший друг подслушал его половой акт, а затем поцеловал, собственный молодой человек отругал за распущенность и попросил уволиться с работы, на которую Хосок исправно ходил уже как года два, далее по списку, – его ударили на работе, Чонгук признался ему в любви, Мин трахнул его так, что подумал, будто бы Хосок испустил дух, а теперь вот ему делают настоящее предложение. Что вообще, нахрен, происходит? Может, это просто нелепый сон, и вот-вот он проснётся и расскажет Юнги об этом недоразумении? Они дружно посмеются и отправятся завтракать, мирно попивая кофе и листая ленту новостей. Или вдруг Хосок перебрал с алкоголем, смешав всё это дело с запрещёнными веществами, и у него появились нехилые такие галлюцинации? Но, кажется, всё происходило наяву, в здравом уме и рассудке. Вот так раз. – Котёнок, ты не перестаёшь меня удивлять. Ты делаешь поспешные решения, потому что напереживался сегодня. Отдохни, потом поговорим. Достаточно, пойдём, – Хосок пытался привести его в чувство, ласково улыбнулся, смотря с обожанием, и нежно погладил щёку. Донсён выпутался из объятий и направился в комнату, – Нам пора покормить Ео, если бедняга ещё жив, сходить в душ и отправляться спать. Ещё и бельё менять, уф-ф, – устало вздохнул Чон, но Юнги упрямо схватил его за руку, возвращая обратно. Хосок удивлённо глянул на него, подняв брови. – Ты знаешь прекрасно, что я не раскидываюсь словами. Если это ‘нет’, то претензий никаких не будет. Я знаю, что ты не любишь, когда тебя сковывают, и принимаю это. Колечко сможет подождать. Я тебя люблю, и люблю сильно, потому хочу, чтобы это хотя бы где-то там стало официально, – он кивнул за горизонт в окно. Они давно договорились, что, если решат пожениться, то выберут достаточно распространённый путь, – путешествие в Европу, где, в отличии от Кореи, однополые браки разрешены, которое сможет соединить их узами брака, – Но, если ты не готов, я хочу знать об этом. Это никак не повлияет на наши отношения, – Хосок хлопал глазами, и стоял молча достаточно долгое время, периодически щурясь, чтобы заметить какие-то изменения в лице своего молодого человека, намекающие на то, что он шутит. Ему казалось, что Юнги вот-вот рассмеётся. Но, кажется, тот был вполне уверен в своих словах. Чон и вправду был убеждён, что такие решения не принимаются наскоро, тем более после того, как произошло какое-то яркое неприятное или, наоборот, слишком хорошее, событие. Психике нужно давать отдохнуть, и уж потом раздумывать о изменениях в своей жизни. Но Мин действительно никогда не слыл тем, чтобы делать подобные предложения даже сильно подшофе. Он был очень ответственным человеком, который старался держать в руках каждый аспект своей жизни. Спонтанные решения не были по его части. Это было скорее хорошо, чем плохо. Очень хорошо. Хоть кто-то ответственный в их доме. – Это да, Мин Юнги. Конечно же, это да! – расхохотался Хосок, прикрывая рот ладошкой, удивлённый тем, что его молодой человек (или уже не молодой человек?) вообще мог помыслить о том, что он откажет ему. С какой стати? Господи, вокруг него обитали полные дураки. Да Хосок ждал этого с третьего месяца отношений, когда они прояснили всевозможные границы. Даже хотел сделать предложение сам, но знал, что Юнги нужно было самому принять это сложное решение, взвесить все ‘за’ и ‘против’. И в принципе увериться в том, что Чон был тем самым, его человеком. Мин счастливо улыбнулся своей квадрантной улыбкой, поднял Хосока над землёй и начал крутиться вместе с ним вокруг своей оси. Чон громко смеялся, закинув голову назад, и хлопал Мина по плечу, – Отпусти меня, дурак! – когда донсён оказался на земле, Юнги привлёк его к себе и крепко поцеловал, да так, что они даже встретились зубами. Хосок обнимал его лицо, отвечая на жаркий поцелуй, и мягко, с нежностью и лаской гладил по раскрасневшимся щекам. Кажется, взвесив все события, день можно было назвать удачным. Похоже, Чон выходит замуж за мужчину своей мечты. Вот теперь уж точно шах и мат, корейские геи. Голые и счастливые, парни, прервав поцелуй, встретились лбами и долго смотрели друг другу в глаза, ярко улыбаясь. Они молча разговаривали. У Хосока первого потекли слёзы, он тут же захотел отвернуться по привычке, но Юнги не позволил, покрепче прижав к себе. – Не стесняйся, я ведь тоже плачу, – это было правдой, по щекам Мина катились слёзы облегчения, ведь это ‘да’ значило очень многое для него. Это значило, что их отношения и любовь донсён ставил выше непринуждённости, принципов и желания быть полностью свободным от обязательств. Это значило, что их чувства были крепки, как вольфрам. Значило, что Хосок был укрощён. Может, данное выражение было резким, но вполне справедливым к применению по отношению к Чону, которого до момента встречи с Юнги никто не мог привязать, заставить искренне полюбить, быть верным и кротким. Рядом с Мином у донсёна образовалось боязнь причинить боль любимому, желание всецело принадлежать, и чтобы ему принадлежали в ответ. Образовалось такое понятие как совесть, которое раньше просто отсутствовало. Из-за родителей, которые не проявляли должных участия, заботы и поддержки, Хосок отвечал миру нежеланием мириться с привычными принципами. Он бунтовал пуще любого скверного подростка. Холодные родители не любили своего ребёнка и ломали его хрупкую психику с самого детства. Чон был нежеланным ребёнком, который был абсолютной случайностью, образовавшейся на бурной вечеринке в честь какого-то университетского праздника. Проще говоря, по залёту. Мать с отцом не испытывали друг к другу никаких тёплых чувств, но приняли решение пожениться, чтобы не позорить свои традиционно воспитанные семьи, и сделать вид, будто так и нужно. Взрывная смесь, не обещающая ровным счётом ничего хорошего. Не готовые к появлению на свет новой жизни, озлобленные и ненавидящие друг друга, родители шугали, не заботились должным образом и отвергали своё чадо, которое не понимало, за что родные люди так к нему отсносятся. Единственный человек в семье, который не испытывал к нему негативных эмоций, была бабушка по папиной линии. Она часто старалась забирать внука на выходные или каникулы, водила ребёнка на новогоднюю ёлку, какие-то детские мероприятия, и дарила скромные подарки, которые впоследствии нередко отбирала мать, считающая подобное балованием сына. Маленький Хосок часто ходил в обносках, которые отдавали дальние родственники, недоедал и был малообщителен, забит, словно испуганный зверь. Ему было страшно на ежедневной основе получить очередной выговор ни за что. То не так себя повёл, то был неуважителен, то вернулся на пару минут позже со школы. На теле нередко появлялись ссадины и царапины, которые приходилось скрывать рукавами кофт и штанинами. Как-то молодая учительница всё же заметила подозрительные синяки, вызвала родителей в школу, но те объяснили свои избиения ‘воспитательным процессом’, ещё и добавили, что неусидчивый ребёнок часто ударился сам обо всё подряд. Конечно, это было откровенной ложью. Дома Хосок получил по самое не хочу, и стал стараться скрывать побои тщательнее. А, как только достиг совершеннолетия, сразу поселился в общежитии, потом и вовсе сбежал в чужой город. С Юнги он познал чуждые ему любовь, заботу и волнение за собственное благополучие. Мин чутко ухаживал за своим молодым человеком, старался не обижать сам и не давать в обиду другим. Он стал его семьей, поддержкой и опорой. Хосок ценил это, поражённый благородными качествами хёна, и ни разу не изменил ему, оставался верен. Никогда в жизни Чон не испытывал такой сильной любви, страсти, а не похоти, и желания оградить человека от всего плохого в мире. – Ты теперь мой муж, получается? – довольно сощурился донсён, сверкая слезами в уголках глаз, не желая отходить от любимого, крепко обнимая его и поглаживая по широким плечам. Единственное, что пугало, – вдруг, Юнги проснётся завтра, и на свежую голову передумает о своём решении? Скажет, что это было ошибкой, и он просто был уставший, напуганный и потрясённый произошедшими событиями. Надо дождаться утра и не шибко радоваться, пока всё не прояснится. Подобные вещи не были характерны Мину, но даже самые ответственные люди на свете оступаются временами. – Именно, – кивнул Мин, ласково чмокая Хосока ещё раз в губы. Хёна не одолевали сомнения. Когда ты живешь с человеком так долго, делишь с ним ложе, посещаешь разные страны, ухаживаешь во время ангины, целуешь каждое утро, любые решения принимаешь только совместно (даже что приготовить на ужин!), заводишь с ним питомца, приводишь на похороны любимых дедушки с собакой, знакомишь с родителями, стабильно покупаешь на день рождения, четырнадцатое февраля, новый год подарки и занимаешься с ним любовью, – решение о том, чтобы надеть на безымянный палец колечко кажется простым, как заварить себе привычный кофе из турки со свежим лимоном, или купить новую лампочку, когда старая перегорела. – Звучит солидно, – Хосок задумался, отводя взгляд в сторону, из глаз, как и у Юнги, всё ещё текли слёзы счастья. Они шмыгали носами, – Билет для меня и моего мужа, пожалуйста. Повесите на линии минутку, мне нужно посоветоваться с моим мужем. Мне лобстера, а муж хочет во-от эту бутылку дорогущего вина, которое стоит, как наша месячная квартплата, – не унимался Чон, хихикая. В мыслях донсёна поселился и страх тоже. Нет, никаких сомнений, согласие в силе. Но что сказать Чонгуку? Как юношеское сердце примет такой удар? Бедняга наверняка не будет в восторге от такого поворота событий. Хосок хотел замуж за Юнги, за своего любимого мужчину, за своего добытчика, защитника, и мальцу придётся смириться с этим положением вещей. Это не подлежит обсуждению, – Только оди-ин маленький нюанс, – Хосок сделал расстояние в несколько сантиметров указательным и большим пальцами, прищурившись одним глазом. Юнги удивлённо поднял брови. – В чём дело? – сердце пропустило удар. – А неделя без секса остаётся в силе? – игриво спросил Чон. Мысленно хён облегчённо выдохнул. – Так уж и быть, дай отдохнуть хотя бы до завтрашнего обеда, мне нужно восстановить свою сексуальную работоспособность и пережить травму, – Мин улыбнулся, кивая. Что уж таить, он и вправду испугался на мгновение. Какие ещё нюансы? Не надо им никаких нюансов, – Какое ты желаешь колечко? Не хочу прогадать. – С тобой можно даже пластмассовое с ‘хеллоу китти’ из автомата, – ласково улыбнулся Хосок, но взгляд Юнги остался серьёзен, потому донсён продолжил, заранее зная свои предпочтения. Он всё обдумал ещё спустя полгода начала их романа, сидя осенними вечерами с кружкой чая со смородиной и куском черничного пирога, мечтая о том, как они славно будут выглядеть в своих модных, цветных, велюровых костюмах: наверное, Чону хотелось бы себе охристый, а Мину розовый, но тот бы с вероятностью в восемьдесят процентов не согласился, и выбрал бы какой-нибудь болотный или бордовый. Место нужно было обязательно выбрать где-то в лесу со скромным алтарём и деревянными стульями прямо на траве, где сидели бы гости в небольшом количестве: только узкий круг родителей Юнги и друзей. Ребята смотрелись бы просто восхитительно, – Только не золото, умоляю, я хочу серебро. И небольшой камушек. Совсем крохотный, иначе будет вычурно. Может, рубин или изумруд? Но, вообще, желательно сапфир. Он нежно-розовый. Не хочу бриллиант, мне такое не нравится, – объяснил Чон. – Я смотрю, ты уже подготовился, – Юнги закусил губу, сдерживаясь, чтобы не засмеяться, и Хосок тут же густо покраснел, похожий на перчик чили, отворачиваясь. Слёзы ещё катились по его щекам, огни города сверкали на них. – Ну, конечно, я подготовился! Я даже бабочку себе выбрал! Ты три года меня мурыжишь, Мин Юнги, чего ты ожидал, а? – смущённо негодовал Чон гнусавым голосом, не поднимая глаз. Хён громко рассмеялся, не выдержав, и поднял подбородок Хосока указательным пальцем, обращая на себя взгляд и целуя в опухший алый носик. Эта чистота, искренность и доброта очаровывала до чёртиков. Когда любимый, близкий человек так долго ожидал предложения руки и сердца, ещё и обдумав всё заранее, сказав мгновенное ‘да’, как не радоваться? Душа пела и ликовала. Юнги был в полном восторге от происходящего. Его сердце билось быстрее птицы сапсана, который, между прочим, разгоняется до 390 км/ч. – Принято, – согласился хён, – Напиши мне где-нибудь на листочке свой размер, иначе я возьму не тот. Ещё бы на твой крохотный пальчик найти что-нибудь. Я серьёзно, он слишком маленький, Хосока-а, – протянул Мин, задумчиво забавно сморщив нос. Ео вклинился в их идиллию, заходя на балкон и недовольно протяжно мяукая, чтобы обратить внимание хозяев на себя. Взгляды парней тут же сосредоточились на чёрно-белом питомце, который выглядел крайне возмущённо и оскорблённо тем, что им так долго пренебрегали. – О, Господи, крохотулька, прости меня, ты совсем оголодал! Идём, я тебя покормлю, – Хосок юрко вынырнул из объятий, торопливо поднимая животное на руки и резво направляясь на кухню. Мин зашёл в комнату, захлопнул пластиковую дверь и принялся снимать постельное белье, кидая его в кучу мокрой грязной одежды. Да уж, ну и бардак они устроили. Он мгновенно начал думать, когда сообщить родителям о такой приятной новости, как помолвка. А вот Хосок нервно уповал, что для них она будет приятной. Ведь в душе те могли надеяться, что, в конце концов, наигравшись, сын возьмёт в жены какую-нибудь сексуапильную учительницу с работы, достойную ‘бизнесвумен’ или хотя бы скромную кассиршу из магазинчика у дома. Внутрення гомофобия хитрая штука. Мало кто радуется, когда чадо оказывается нетрадиционной ориентации. Мать с отцом Хосока лишь догадывались о том, что их ребёнок – гей. Они замечали парней, провожающих его до дома, видели и подозрительно ‘близких друзей’, с которыми Чон непрерывно общался, подмечали совершенно не маскулинный, кроткий язык тела Хосока. Родители не могли припереть его к стенке с доказательствами, поэтому просто били ‘для профилактики’, но сын тогда уже был натаскан к подобным проявлениям ‘любви’, да и стал старше, потому относился к этому ровно и безразлично, стойко переживая нанесение побоев. Деваться некуда, пусть бьют. Вступать с ними в сражения он даже не пытался, – себе же хуже, гораздо легче было перетерпеть и отправиться по своим делам дальше. Пока Юнги менял бельё на кровати, Хосок уже разобрался на кухне и подошёл к хёну сзади, мягко обнимая. – Спасибо, что прибрался тут, трудяжка моя, – Чон любовно чмокнул того в плечо, Мин улыбнулся, – Жалко ремень, хорошая была вещица. – Я сожгу нахрен эту игрушку Дьявола, – недовольно пробурчал Юнги, глядя на оставшийся чёрный ошмёток воловьей кожи. – Ты выставляешь его крайним! – Хосок хихикал. Ему, между прочим, очень даже понравился ремень: отличный, прочный, совсем новый, – Ну, как скажешь. В душик, чистить зубки и спать? – хён кивнул. В ванной стоял запах елового и малинового гелей для душа, мятной пасты. Белый туалет, квадрантная раковина с зеркалом-шкафчиком над ней, стиральная машина напротив и ванная с душем и розовой шторкой с ‘хеллоу китти’, которую Чон взял в ‘one dollar store’. Вода вовсю шумела, пока Хосок пенил голову банановым шампунем, жмурясь от попадания мыла в глаза. Всё тело и лицо в ссадинах, царапинах, на шее широкий бордовый отпечаток от ремня, но кое-что особенно сильно выделялось, – большой фиолетовый налившийся синяк на предплечье, который оставил менеджер. Он неимоверно болел и ныл, будто появился от того, что на руку свалился тяжеленный холодильник. Донсёну было больно до него дотрагиваться, противно смотреть, тёмное пятно напоминало об унижении, которое пришлось пережить. – Я подумываю попробовать взять отгул, как на это смотришь? Долгий был денёк, хотелось бы отдохнуть. Если, конечно, руководитель позволит, а то замены может не быть. Нужно было пораньше сообщить, опять выговор получу, – Хосок обратился к Юнги, который мирно чистил зубы рядом, оперевшись бедром о стиральную машину, и смотрел на обнажённые формы донсёна, который не закрыл шторку, отчего на пол брызгали мелкие капли воды. По подбородку текла густая пена. – Я видел синяк, Хосок. Не надо водить меня за нос. Это не мой, я их запоминаю. И я знаю, что это сделал не сопляк. Ты туда больше не пойдёшь. Опять пытаешься от меня всё скрывать. В чём смысл защищать это подобие человека? Чтобы тебя за три копейки не выгнали из этой мусорки? – Юнги был в ярости, голос пропитан агрессией и злостью. Он звучал враждебно, сильно сжимал зубы, желваки ходили туда-сюда, глаза сверкали сталью и ненавистью. Мин громко выплюнул пасту в раковину, – Я, сука, его затаскаю, нахуй, за волосы, и раскрашу еблище, если увижу ещё раз. Заявление на увольнение отправишь по почте. Возражения не принимаются, я всё сказал. Будешь сопротивляться, у нас есть наручники, а ещё ты в курсе, что я неплох в в шибари. Прекрасно осведомлён на практике. Я ясно выразился? – Хосок, который уже закончил мыться и выключил душ, удивлённо смотрел на своего молодого человека, вода медленно стекала по голому телу. Чёртовы Чон Чонгук и Мин Юнги уже надоели читать его мысли. Да откуда хён это всё знал? Он что, посылал за ним шпиона или прикрепил камеру видеонаблюдения? Может, жучок какой-то? Почему сразу не сказал? Ну просто самый что ни на есть настоящий сыщик! Проворный разведчик! Штирлиц! Ничего не скроешь. Вот это многоходовочка. Хосок долго молчал, глядя на своего молодого человека, находясь в крайней степени шока. Потом, пораскинув мозгами, подумал, что с этим давно было пора завязывать. Квон Говноед, как забавно называл его Чонгук, находящийся в ярости, сегодня действительно перестарался со своим воспитательным процессом, доказав в очередной раз, что его будут продолжать смешивать с дерьмом на ежедневной основе, а ментальное покосившееся состояние уже не выдерживало подобного фейерверка из унижений и бесконечных беспочвенных выговоров. Настоящий Квон Гондон, лучше и не скажешь. Нужно было срочно уносить оттуда ноги к хренам собачьим, иначе скоро действительно придётся отойти в мир иной. Те жалкие гроши, которые Хосок там зарабатывал, совсем того не стоили, да и Юнги, Чон это видел и чувствовал каждой клеточкой тела, ни за что не отступится. Единственный нюанс был в Чонгуке, но они что-нибудь придумают. Если тот, конечно, захочет продолжить общение после того, как узнает о помолвке. Он был уверен, что Мин, после сегодняшнего извинения, сжалится над ними. Да, и, малец, кажется, действительно скоро обособится от мамули. Давно пора. Потому Хосок лишь пожал плечами и кивнул, перешагивая через бортик ванны. Сопротивление рухнуло, Юнги добился своего. Хён даже удивился такому развитию событий. Он был уверен, что придётся снова ссориться, да похуже того, что было в кафе. День бомба. Открытия на каждом шагу. Ну, ничего, всё образуется. Достаточно тянуть резину, грёбанный ‘all at once’ никогда не был хорошей идеей. – Кто-то сказал шибари или мне послышалось? – промурлыкал донсён, складывая мокрые руки на плечи Мина и улыбаясь. Тот оставался серьёзен и ждал внятного ответа, а не отклонений от темы в пользу секса. Хосок в своём репертуаре, – Вас понял, мой грозный командир. Или уже муженёк? – Чон подмигнул. Юнги облегчённо выдохнул, – гора с плеч. Ну, наконец-то! Это не могло продолжаться вечно. Сколько слёз было пролито, сколько нервов потрачено зазря? – Кани-икулы! – радостно крикнул Чон, завертевшись вокруг своей оси и подняв руки вверх. Стройное тело выглядело восхитительно, даже несмотря на увечья. На хёна летели капли воды с его волос, но он лишь жмурился и смеялся над таким забавным сейчас Хосоком. Ну вот и славно. Вот и отлично. Вот и порешали.