Anarkia

      В тёмной зале Собора проплыл огонёк. Спешные шаги раздались эхом, прерывая ночную тишь. Пламя затрепетало, и фигура, державшая подсвечник, быстро протопала по лестнице. Завернув за угол, она постучалась. Не дождавшись ответа, скрылась в беспросветном проёме.       — Мессир Дип, прошу прощения, что беспокою в столь поздний час, но… — не успев перевести дыхания, начала говорить вошедшая. Опешив от увиденного, она прервала речь, а ее ум потерял из виду мысль, которую хотела донести. Она смотрела на него большими от страха глазами, под которыми виднелись темные от недосыпа круги.       Мессир Дипос восседал на стуле, подобном трону с широкими подлокотниками, на концах которых свисали страшные горгульи — творения известного мастера того времени. На столе горело больше десятка свечей, а на самой мебели выскоблен ножом круг с расползавшимися в разные стороны линиями, закрученными на концах в золотое сечение. В центре круга была нарисована пентаграмма.       — Ваше Преосвященство? — голос мадемуазель дрогнул, соскочил, как палец со струны, оборвав красивую мелодию.       Дипос продолжал сидеть к ней спиной. Сегодня мессир был в хорошем расположении духа, что на первый взгляд сказать было сложно. Он был хмур и серьезен, даже когда был безмятежен. Когда Дипос радовался — его лицо становилось более устрашающим, ибо его рот растягивался в оскал. Конечно, на служении он корчил самую праведную и святую физиогномию.       — Так? — кратким вопросом попросил поведать о том, какого дьявола, та так не вовремя и бесцеремонно вломилась в его покои. Но мессир сегодня был более, чем терпелив, поэтому постарался вложить нужный смысл только в одно лаконичное слово.       — Цыганка, которую мы подозревали в колдовстве, будет завтра танцевать на площади Сен-Жермен-л’Осеруа. Её нужно арестовать как можно скорее, поэтому, мессир Дип, я прошу вас связаться с отрядом Керамзита.       Девушка все ещё не могла правильно выстроить свою речь, чтобы её голос не дрожал, ибо всё внимание было обращено на выбритую макушку, очерченную золотым свечением.       Молчание в ответ было слишком утомительным. Сердце затрепетало, как пламя одной из свечей, и ворвавшаяся посреди ночи гостья подошла к Дипосу.       — Дип… — тихо протянула она, осторожно кладя ладонь ему на предплечье.       Послышался скрип стула, мессир повернулся, давая ей увидеть свои чёрные, как бездна, глаза под угрожающе сведёнными бровями.       — Вальдамура, беспокоить меня в такое время суток было твоим не самым разумным решением. Ты знаешь, что я не люблю, когда меня отвлекают.       Яд, лившийся с его уст, капал, источая аромат роз, которые Вальдамура лелеяла вечной привязанностью. Когда мессир видел ее, то хороший настрой пропадал, на смену ему приходило раздражение, и нарастала злоба.       — Но мессир! Цыганка, она…       — Не достойна того, чтобы я тратил на неё время. Займись ей. Сделай, как обычно.       Вальдамура раскрыла рот, тупо смотря на Дипа. Собравшись, она кивнула, смотря в пол, и уже попятилась к выходу, но не устояла: обернулась, сделала два уверенных шага и попыталась обнять Его Преосвященство. Дип напряг мышцы, сделал глубокий вдох.       — Иди.       Вальдамура отскочила, бросив последний взгляд на Дипоса, его стол, на краю которого она приметила выцветшие рукописи, и удалилась, роняя слёзы.

***

      В округе Сен-Жермен-л’Осеруа на площади, к которой выводили петляющие короткими змейками парижские улочки, на глазах разрасталась серая масса, бушующая, словно волны на поверхности океана. Создавалось воистину неизгладимое впечатление во время созерцания зрелища, происходившего здесь. Такой оживлённой толпы нельзя было встретить даже на той самой Гревской площади, где нередко происходили карательные действия по отношению к людям, которых Святая Инквизиция признавала преступниками. Но на нашей площади разрождалось нечто другое, и это нечто, а точнее, некто, приковывал к себе взгляды многих зевак. Как вы поняли, эта толпа не являлась очередью в церковь Сен-Жермен-л’Осеруа, конечно нет, и индульгенцию никто не приобретал. Будто кто-то лишний раз хотел поглядеть на мрачные и суровые лица духовенства, которые, не дай Бог, могли недобро зыркнуть и обвинить любого честного гражданина (чаще всего гражданку) в колдовстве или, медленно указав пальцем, отчеканить громовым голосом: «Еретик»       Толпа гудела, обступая плотным кольцом центр городской площади. В первых рядах стояли студенты, они галдели, бурно что-то обсуждая и указывая пальцем вперёд.       — Интересно, а сегодня она тоже провернёт что-нибудь с огнём? — раздался возбуждённый предстоящим событием голос школяра, что стоял в грязно-белой затёртой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами, что висели на добром слове.       — Вот бы она подпалила подол одежды мэтра Славуа, смеху бы было! — воскликнул юноша, подскочив на месте, тряхнул своей шевелюрой со спутанными пепельными локонами. Судя по всему, он приходился другом первого студента.       — Ай, Жеан, чёрт бы тебя побрал! Какого дьявола? Ты мне все ноги отдавил, в самом деле! — разразился руганью потерпевший, оборачиваясь на виновника оттоптанных ног, который кое-как продрался сквозь скопище народа. Запыхавшись, он встал рядом с товарищами, которым пришлось потесниться, хотя тесниться, казалось бы, было уже некуда.       — Мэтр Нуар, прошу прощение, ваше сиятельство, — Жеан поклонился до земли, снова кого-то толкая.       — Ц-ц, больно нужны мне твои выкабенивания, — цокнул Нуар. — И если ты не знал, то «Мэтр» и «ваше сиятельство» слишком разные вещи для того, чтобы их употре…       — Ну-ка, замолкли оба! Вон, вон, идёт! — оживился третий юноша, которого звали Жаком.       Школяры замерли, устремляя резвый взгляд туда, где толпа стала расступаться, образуя живой коридор. Весь народ заворожено глядел на босоногую девушку, которая шествовала по вымощенному камню, как по королевской дорожке. Её ножки ступали мягко, не шлёпая, а еле-еле соприкасаясь с прохладной поверхностью. Лицо девушки скрывала чёрная маска, украшенная красными перьями. Зрители могли видеть только её тонкие смеющиеся губы и голубые глаза с толикой серьёзности, которая никогда не пропадала из их гипнотизирующего омута. На этом юном и великолепном создании было платьице, расшитое красными лилиями. Когда она улыбалась толпе, толпа улыбалась ей в ответ. Конечно, не обходилось и без обвинений набожных людей, но таких было очень мало, так как многие были зачарованы небывалой красотой движений девушки.       Она вышла в центр площади, поклонилась под гул оваций и начала танцевать. Тут выбежали двое юношей, одетые в синие саржевые камзолы. У обоих было по бубну в руках.       Среди зрителей был один наблюдатель, любитель красоты и всего божественно одухотворенного, которого мы не можем не отметить. Он стоял в толпе, не замечая локти, толкающие его; ноги, что не раз проходились по его обуви. Это был архидьякон Собора Парижской Богоматери, который присутствовал на каждом выступлении этой девушки в маске. А таких случая выдалось три за полгода. Духовная служба не давала долго отлучаться без надобности, поэтому он бережно хранил в своей памяти те невиданной красоты движения, улыбку. Да что говорить, он готов поклоняться ей! Упасть ей в ноги, обезумев, целовать её колени, клянясь в том, что он раб сих тонких, очаровательных ножек. Томительное чувство, поселившееся и в сердце изнуряло его, душа хотела заполучить цыганку, но здравый ум терзал мыслями о том, что эта девушка — ведьма, пробуждающая первородный грех.       Так Славуа вёл борьбу меж собой, не находя покоя ни в храме, ни на улице. Ведь именно сегодня, когда он хотел раз и навсегда забыть чудесное создание, плясунья появилась из ниоткуда, приведя с собой смех и веселье.       Она танцевала, а Славуа летал в раю, она прогибалась со всей плавностью и нежностью, а сердце Славуа билось безумной страстью. В этот момент его глаза были созданы лишь для того, чтобы неотрывно следить за лёгкими движениями этой птички. Эмоции, кипящие в нём, были столь головокружительны, что он чувствовал, как его ноги начали подкашиваться, а к горлу стала подкатывать тошнота. Его рука вцепилась в крестик на груди, и спустя пару мгновений он без сознания рухнул на каменную плитку площади. Никто из толпы не обратил внимания на какого-то священника. Но лишь стоило мелькнуть рыжей макушке, и несчастный был спасён.       Человек с пышными усами склонился над Славуа, взял его под мышки, и вынес из столпотворения. Прислонив его к стене здания, он слегка похлопал того по щекам, обеспокоенно смотря на побледневшее, напряженное лицо. От таких действий священник не пробудился. Не зная, что делать, мужчина посмотрел по сторонам, подумав, он взвалил мэтра Славуа себе на спину и пошёл прочь.

***

      Девушка продолжала выступать на площади под радостное улюлюканье людей.       — А теперь, Окси, твой выход.       Миральда, так ее звали, протянула руки к небу и запела тонким, медовым голосом. Толпа ахнула, когда в небе показался огромный ворон, который спикировал ей на плечо.       — Кар-р, приветствую честной народ, — проскрежетал он, громко каркнув. Люди оживились ещё больше, не переставая хлопать, они радостно выкрикивали имя ворона. Пока девушка с вороном притягивала к себя внимание, музыканты успели достать из заранее приготовленного мешка дюжину сабель. После утвердительного, еле заметного кивка, скрипачи бросили остро заточенную саблю в сторону Миральды. Та, изловчившись, поймала её обеими руками, зажав ладонями клинок. Как только оружие коснулось её искусных рук, эфес сабли воспламенился под взрыв гиканья и хохота толпы. Синие языки пламени тянулись к ладоням, никак не достигая цели.       — Окси, лови! — Миральда несильно бросила саблю вверх, и ворон, быстро оттолкнувшись лапками от плеча, взмыл ввысь, подхватив саблю за горящую рукоять.       Такое действие было повторено ещё одиннадцать раз, но происходило это не так просто. Девушка и ворон жонглировали саблями, ловко перебрасывая их друг другу. Через несколько минут, как народ успел насладиться данным зрелищем, Миральда по очереди погасила огонь на каждой сабле, которые ворон передавал ей по воздуху. Всё это происходило так быстро, что зрители и охнуть не успели, как все сабли уже спокойно лежали в мешке.       — Браво! Браво! Миральда! Окси! — кричала толпа, прославляя героев этого вечера.       Все четверо поклонились под аплодисменты, которые стали ещё громче после того, как ворон вальяжно поклонился клювом до земли. Миральда бросила две маленьких вещицы, которые, ударившись о каменную плитку, подняли вверх фиолетовый дым, что обволок всех актёров. Когда он рассеялся, тех уже и след простыл.       — Даю слово, однажды я изловлю её после представления и предложу ей свою руку и сердце, — воодушевлённо заявил Жеан своим друзьям.       — Кому? Вороне что ли? — не понял Нуар.       — Тьфу, дурак. Миральде, конечно же! Зачем мне ворон?       — Ну, он фокусы показывать умеет.       — Ну, вот и женись на нём, а Миральда — моя.       Галдящая толпа стала постепенно рассасываться, бурно обсуждая шоу. Только два человека, облачённые в чёрные хламиды стояли неподвижно. Их фигуры в сгущающихся сумерках сошли бы за зловещие статуи, охраняющие площадь.

***

      — Ах, Миральда, Миральда, позволь мне любить тебя, — нараспев говорил священник, вкладывая в свои слова весь трагизм. Цыганка танцевала перед ним с саблей, держа её на своей груди. Она манила его своей улыбкой, и он шёл к ней воздушной походкой. В её глазах сверкнули искры, она приблизилась к его лицу, хитро взглянула и лизнула его щеку. Славуа оторопел, от неожиданности проснулся.       Первое, что он увидел — было парнокопытное животное с белой шерстью, которое бодало его ногу своими позолоченными рожками. Архидьякон подскочил с матраца, чувствуя что-то мокрое на своей щеке.       — Ах, Боги. Я знал, что она ведьма! Неужто в козу превратилась? — изумился Славуа, во все глаза смотря на животинку, что продолжала бодать его своими рожками.       — Ты, друг мой, кажется, прихворал, — в комнате появился тот человек с усами, держа чашу воды. Священник узнал его сразу. Мэтр Марк — его друг, поэт и бунтарь. — Джали мою не признал, видать, сильно головой ударился. Ты как себя чувствуешь?       — Замечательно. Мне такой сон приснился… — Славуа провёл рукой по щеке. Голова болела, но в то же время на него спустилось такое блаженство, которое бывает только после хороших снов. Воодушевившись, Славуа поднялся, взял чашу с водой, отхлебнул, и всё снова пошло кругом, начало тошнить.       Его вывернуло на пол. Горло больно раздирало, в ушах звенело так, словно там громыхали колокола Нотр-Дама.       — Славуа? — Марк подскочил к нему, тряся за плечи, — Славуа, что с тобой сегодня?       — Сегодня? Я чувствую, что со мной это было всегда. Я умираю, Марк, — Славуа усмехнулся, затуманенно посмотрел на друга, в котором не на шутку разыгралось волнение.       — Ч-что? Славуа, что произошло, пока мы не виделись с тобой этот месяц? — Марк озабоченно посмотрел на друга, помогая тому подняться. Пока поэт сажал Славуа на матрац, ему что-то упёрлось в ногу. Обернувшись, Марк заметил Джали, что сверкала черными жемчужными глазками, ртом она зажала какую-то тряпку. Марк взял у козочки вещь и протёр запачканный пол.       — Коза, ты понимаешь человеческий язык? — сиплым голосом спросил Славуа, внимательно наблюдая за Джали, которая не менее недоброжелательно смотрела на него в ответ. Она угрожающе занесла копытце, чтобы предупреждающе постучать им.       — У нас с ней духовная связь, — Марк погладил её между рожек, заговорил серьёзнее. — И всё же я хочу знать, что происходит.       Славуа закашлялся:       — Думаю, меня сглазили.       Марк промолчал. Как и зачем бы сглазили священника? Своим ответом Славуа показывал то, что сам не знает, что же с ним случилось. Сглаз, проклятье, недуг ли — помочь может лишь одна его давняя знакомая целительница. Но было несколько рисков, из-за которых Марк не сразу захотел вести Славуа к целительнице. Но убедившись, что священнику не лучше, сказал:       — Раз с тобой что-то не так, я отведу тебя к одной хорошей знакомой. Она знает, как справляться со сглазами и порчами.       — Но…       — Нет, она не ведьма, — перебил Марк, сразу понимая, что хочет спросить Славуа. — И не смей ей такого говорить. Хотя, если ты хочешь умереть раньше, то милости прошу.       Славуа кивнул.       — Мне нужно вернуться в храм, меня хватятся.       — Я помогу тебе дойти до площади. Вечером же мы пойдем к ней.

***

      Миральда шла со своими спутниками, позволяя улицам вести в самое сердце Парижа — Двор Чудес. Туда, где собирались все жулики, цыгане, калеки, воры, преступники — бродяги, что нашли пристанище в этом месте, куда не добралась стража Франции. Для Миральды это был второй дом, большинство времени она скрывалась в своём логове в лесу, там стражники не могли поймать её. Но оставленная без родителей в детстве, Миральда привязалась к своему дому — Двору Чудес. Король бродяг Андре Замай — её друг, с которым она выступала на площади, его помощник — Венсан, что держал сейчас свою потёртую шляпу, наполненную доверху монетами.       — Много же мы заработали, — довольной улыбкой кота расплылся Венсан, явно предвкушавший свой поход в кабаре «Долина любви», потрясывал монетами на ходу, — Миральда, думаю, твои танцы всегда будут так будоражить народ, и мы не раз еще сможем нажиться на твоём таланте, — засмеялся он, светя беззубым ртом.       — Спасибо Богу, что услышал о нашей нужде, — Миральда подняла голову вверх, и перед ней разверзлась звёздная бездна с луной в самой высокой точке небесного купола. Свежий ветер, гуляющий по ночным переулкам сопровождал их.       Неожиданно из-за поворота вынырнули две фигуры, облаченные в форму военных, прислуживающих кардиналу. Путники остановились в замешательстве. Замай вынул кинжал, Венсан встал в оборонительную позу, не подавая виду, что, кажется, забыл средство защиты от внезапных напастей.       Миральда сделала шаг назад, за спины своих приятелей. Нет, сегодня она слишком устала. Но нужно сконцентрироваться! Она только сейчас вспомнила о вороне, что сидел у неё на плече. Представляя, как тот легко может выклюнуть глаза недоброжелателям, девушка успокоилась. Один из стражников, что был покрупнее, вышел вперёд. В свете фонаря виднелись его губы, искаженные безрадостной улыбкой, на остальное лицо ложилась тень. Его поступь была уверенной.       — Я, Вануэль Рудель, прибыл арестовать еврей… цыганку, которая обвиняется в колдовстве и поклонении Бафомету! От имени Его Преосвященства, — тяжелый, сосредоточенный взгляд метнулся в сторону Миральды, что инстинктивно попятилась. Но глаза представившегося быстро затуманились, взор расфокусировался, и он пошатнулся.       — Эль, сколько раз тебе говорил, что я главный! — завизжал второй стражник в ухо Рудель. — Герб не показал, слова перепутал, скотина! Неужели, ты хочешь войны? Так будет тебе ВОЙНА! — Так же несвязно, невпопад загромыхал уже капитан их отряда. Пока он кричал, слюни летели во все стороны. От обоих разило хмелем и кабаре, в которое Венсан собирался нынче отправиться.       — А какого черта ты меня перебил? Хватит говорить, что ты главный! Уже уши вянут. Раз ты капитан, давай, арестуй их, я все равно забыл свое оружие в Долине Любви. Наверняка Алиса стянула его, пока… Арх, в общем, вперед наш капитан! — Вануэль неуклюже выставил вперед руку, словно приказав тому нападать. От такого жеста капитан Керамзит взбеленился и попер на несчастного.       Продолжение перепалки наши герои не узрели, но им удалось забраться на крыши низеньких покореженных домов и скрыться во Дворе Чудес, пока два пьяных представителя полиции спорили, кто главнее.