Then you can tell me goodbye

Настолько безрассуден мой порыв,

Порыв безумца, следовать упорно

За той, что впереди летит проворно,

В любовный плен, как я, не угодив,

— Что чем настойчивее мой призыв:

«Оставь ее!» — тем более тлетворна

Слепая страсть, поводьям не покорна,

Тем более желаний конь строптив.

И, вырвав у меня ремянный повод,

Он мчит меня, лишив последней воли,

Туда, где лавр над пропастью царит,

Отведать мне предоставляя повод

Незрелый плод, что прибавляет боли

Скорей, чем раны жгучие целит.

❝ gracie abrams — i love you, i'm sorry ❞

Новый год наступил тихо и непримечательно. Луи сидел в гостиной Митча, спрятавшись от всех за письменным столом на полу. В его руках был зажат стакан виски, а голова была опущена, в темноте комнаты походя на засохший цветок, печально глядящий в землю с вопросом: «Почему?». С залы доносился хор веселых голосов, топот танцующих ног, звон бокалов. Праздник жизни, на который приглашен и Луи, слишком погруженный в себя, чтобы заметить чужое участие. В гостиной послышались осторожные шаги. Человек остановился на мгновение, а после завернул за внутреннюю сторону письменного стола. — Луи… Томлинсон с трудом поднимает голову, пытаясь рассмотреть в мутной воде пространства лицо пришедшего. Оно расплывалось и уходило вдаль, но спустя пару морганий, Луи все же удается узнать Митча, который ступил чуть ближе к нему. Послышался шорох бумаги. Митч опускает голову и находит под своей ногой кожаный блокнот, который он сам дарил Луи на его день рождения. С тихим шипением сожаления Митч поднимает ногу и убирает блокнот на стол, мельком замечая на его страницах бесконечное количество каракуль и пьяных строчек. — Ты что делаешь здесь один? Я обыскался тебя. — Здесь тихо и непримечательно, — удивительно членораздельно произносит Луи. — Что такое? — Митч держится от Луи на здоровом расстоянии, нагнувшись и присев на корточки. — Я устал… — Пойдем, я постелю тебе в гостевой комнате. Уже давно за полночь, все равно всем пора расходиться. — Не будь дураком, веселье только начинается. — Но ты сказал… — Что устал. Луи поднял взгляд на Митча. Друзья смотрели друг на друга, друг в друга, молчание полнилось лишь тиканьем часов и позвякиванием льда в стакане. Луи не дожидается реакции. Встает, опираясь на колени, полностью игнорируя протянутую руку друга. Митч знал обо всем, что случилось. К тому моменту прошло всего пару дней. Луи почти не разговаривал, утыкаясь в свой блокнот. Митчу стало известно, что тот пишет стихи, лишь когда Луи отвернулся, а он заглянул за его плечо. Готовились к празднику в натянутом молчании. На предложение Митча устроить вечеринку в новогоднюю ночь — Луи лишь слегка кивает, давая понять, что поможет. Митч пристально вглядывался в спину друга. Вот оно — сейчас тишина разобьется. Луи смотрит в пол. Митч вздыхает: — Ты хочешь что-то сказать. — Я устал. — Да, я… — Черт! — стакан полетел в стену. Митч мрачно хмурится, поднимаясь на ноги. Луи не оборачивается. — Я устал… Устал… Я… У меня ничего не получается. Я жалок, беспомощен, да я просто идиот. Я лишь слабый отголосок того, кем хотел стать. И слабый отголосок того, кем был. Я хочу домой. Митч… мне так больно, так… Будто бы я… Будто бы я там, снова там. Митч медленно подходит к другу, кладет ладонь на его согнутую спину, проводит рукой. Спина содрогается, а после слышатся всхлипы. — Все это поправимо, Лу, во всяком случае, это не навсегда. Должен сказать, что ты очень драматизируешь для человека, который не обладает достоверной информацией. — Найл был очень убедителен. И я не могу иначе… Он ведь… лжец. А я думал, что понравился ему, я думал, что это по-настоящему, пусть и на короткий миг. — Луи… Ты слишком доверчив. Найл мог не так понять Гарри, мог просто наплести тебе глупостей спьяну. Почему ты решил, что все не по-настоящему? Тебе нужно успокоиться. И поговорить с ним по-человечески. Все будет хорошо. — Я никогда не буду! — Луи отходит от Митча, оборачивается, вглядываясь в лицо напротив, словно раненый зверь, — Он оскорбил меня. Ведь он предложил мне постель в тот вечер, я отказался. Он предложил мне постель, блять, а потом просто исчез! — Луи, ты смотришь на ситуацию однобоко! — пытался образумить друга Митч. Луи задерживает дыхание, отступает на несколько шагов и идет к дальней стене. Опустившись на колени, он собирает осколки разбитого стакана. Всхлипы затихают. Митч подходит ближе, тянет руку, чтобы помочь. — Не нужно. Я сам. Прошу прощения за мое поведение, кажется, я сильно перебрал. Последняя слеза блестит на щеке парня, освещенная светом из коридора. Кто-то проходит мимо, но не заглядывает внутрь. — Иди к гостям. Я скоро приду. — Ты уверен? Я не думаю, что это хорошая идея. — Мне нужно развеяться, Митч, поэтому я приду. — Ладно, я буду ждать. Отдай стекло, я выброшу. — Я сам. Спасибо. И прости. Когда Митч скрывается в коридоре, Луи останавливается, прислонившись к стене с тихим вздохом. Что он творит… Спустя пару мгновений, все осколки ложатся в его ладонь, он выпрямляется, выдыхает и с безупречной осанкой поднимается. Неспешным, но решительным шагом, он пошел в сторону залы. Луи ступал сквозь толпу с улыбкой и зажатыми осколками в ладони. Мир застыл для него тогда, и казался стеклом, которое может разбиться в одночасье. Луи не видел четких очертаний лиц: все в то мгновение превратилось в испытание воли, которое он должен был пройти с достоинством. Разве кто-то сможет понять его? Кто-нибудь, кто узнает его историю — разве не подумает этот свидетель, что Луи глуп и категоричен? Глуп — потому что отдается воле «напускных» страданий, вызванных человеком, который никем ему не приходился, и категоричен — потому что больше не хочет смотреть в глаза этому человеку никогда. Невольно замирая посреди веселящейся толпы в раздумьях, Луи желает прикоснуться ладонью к своему сердцу, спросить его: «Почему ты поступаешь так со мной? Я не хочу того, что ты мне предлагаешь. Отпусти». Но рука его была занята осколками, а к другой тянутся за рукопожатием. Луи смирно пожал протянутую ладонь гостя, глядел на движение его губ, на горящие радостью глаза — и не слышал ни единого слова. Когда он готовится пройти остаток пути — его внимание привлекает облаченная в черное фигура, возникшая на пороге залы. Множество лиц были обращены к новому гостю. В нем Луи узнал Гарри. В тот момент — ладонь Луи разжимается, выпуская на волю остатки своего стакана, и кровь. Лишь немногие, стоящие рядом с парней, замечают еле слышимый стук упавших на паркет осколков. Люди обеспокоенно переглядываются, кто-то подзывает Митча, который появляется буквально спустя пару секунд — он обращен к Луи побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами. Кого-то он просит подобрать осколки, а сам берет застывшего всеми конечностями Луи за локоть и ведет на кухню. Сквозь пелену, он слышит обеспокоенный голос друга: — Луи, блять… ты совсем идиот? Митч прислоняет Луи к окну и идет к аптечке, спрятанной в одном из навесных шкафчиков. — Не двигайся и не трогай ничего, ты можешь занести инфекцию. Да где же она… Митч не находит аптечку на месте. А Луи отворачивается от друга и обращает взгляд в залу. Из проема двери виднеются фигуры, прижатые друг к другу в порыве нежности или в желании, но оставались в рамках приличия. — Что же они шепчут друг другу? — пробормотал Луи. Митч слышал каждое слово, но воздержался от комментирования пьяного бреда. Он только обеспокоено вздохнул, продолжая поиски пропавшей аптечки. Быть беспомощными — рок дружбы. И любви. Мир был медленным и мрачным, — но даже тогда Луи видел тепло, исходящее из приглушенного света настольных ламп, освещающих счастливые тела, или притворяющиеся тела — и самую малость освещающее его самого, спрятавшегося в темной кухне. Только синий свет из окна холодил его грудь. Он оттолкнулся от окна и вышел из кухни под окрик Митча. Луи осторожно прошел сквозь толпу. Жар охватывает его грудь и конечности. Такой жар толкает вперед. Пронзает насквозь, не боясь поранить. Такой жар поджигает кровавый лоскут человеческой души. Что от него осталось? Мелочи. И остаток, эти мелочи — вся эта малость обращена к одному человеку, стоящему в центре толпы, спиной к нему. Дорога до него — вечность, окутанная вопросами. Когда он успел полюбить его? В тот ли миг, когда Гарри коснулся его руки, отправляясь за напитками? В тот ли миг, когда закрыл его от всех — своей спиной, нависая над его существованием тенью, защищая от глаз? В тот ли миг, когда солнечные лучи ослепили его на той таинственной улице, и он улыбнулся так ярко, что ослепил Луи? Не в тот ли миг, когда Гарри сел за фортепиано и заговорил устами клавиш о жизни, которой жил когда-то Луи? Не в тот ли миг? А имело ли это значение?

Он был лишь девятнадцатилетним мальчиком, которому наконец было позволено полюбить мужчину.

Когда бесконечность подходит к концу, а вопросы затихают — Луи останавливается у самой спины своего первого стихотворения, и почему-то задыхается. Гарри оборачивается к нему спустя миг, озадаченный лицами своих собеседников. Когда их глаза встречаются, Луи пронзает невидимое острие: дрожащий в почти религиозном ужасе и трепете, Луи протягивает свою ладонь Гарри — так ведь поступают знакомые? Встречают друг друга рукопожатием. Гарри пожимает его руку — крепко, тепло, призрачно знакомо. Тогда он чувствует боль. На жуткий миг кажется, что она передается через кожу. А когда рукопожатие заканчивается, Гарри смотрит на свою ладонь и видит осколок, впившийся в него. Он был окроплен кровью. — Здравствуй, — потусторонне проговаривает Луи. И на его плечо ложится ладонь друга. — Я прошу прощения, мне нужно забрать у вас Луи, — улыбка прикрывала тревогу. Митч потянул за собой парня, за которым тянулся след из алых капель. Луи видел. И знает, что если Гарри захочет — он сможет найти путь к нему. Но Гарри так и не приходит. Наступает утро. Ветер, исходящий из раскрытых дверей балкона, продувает пол, на котором оставлена чья-то визитка. Луи посажен на стул на кухне, которая была озарена слабым предрассветным светом. Митч с усердием отмывал алые следы несчастья. Квартира была окутана напряженной тишиной. К тому моменту, Луи значительно трезвеет. Дымка алкоголя, затмевающая его разум уносится ветром через раскрытый балкон. Зима проникает внутрь, но Митч не закрывает окон. Холод помогает прийти в себя. Им всем было о чем подумать. Луи уже практически окоченел, когда Митч молча входит на кухню, чтобы вымыть остатки крови. Луи слышал стук собственного сердца, заполняющий тишину. Митч слышал то же. Не разучился ли он жить? Когда о произошедшем напоминает только еще не высохшая влага на полу и белый бинт на продрогшей коже, Митч опускается перед стулом Луи на колени, кладет свою ладонь на его колено, пытаясь поймать бродящий повсюду, и одновременно нигде, взгляд. Тишина была нарушена его сиплым голосом: — Луи. Я скажу кое-что, попробуй не кидаться на меня с кулаками. Ты не в порядке. И я очень устал вместе с тобой. И я… рядом, готов помочь. Ты ведь понимаешь, что твое поведение совершенно ненормально? — Луи слабо кивнул, — Я рад, что ты понимаешь. Не хочешь поделиться со мной, почему ты так ярко реагируешь на происходящее? Не спеши злиться, я лишь хочу сказать, что все это очень странно для меня, ведь насколько я успел тебя узнать, это не совсем на тебя не похоже. Я знаю, что ты испытываешь муку нераздельных чувств, но ведь ты знаешь этого человека всего-ничего, отсутствие достаточного опыта в отношениях с ним не стыкуются у меня в мозгу с твоим поведением. Луи долго молчал, размышляя об услышанном. Он изо всех сил пытался дойти до сути проблемы, осознавая, что Митч совершенно прав. Истина пришла к нему очень быстро, давно ждущая момента вырваться наружу. Он сокрушенно и тяжело вздохнул, готовый раскрыться человеку напротив настолько, насколько это было возможно: было страшно, но он доверял Митчу как себе. — Ты все еще плохо знаешь меня, Митч. Мы знакомы четыре месяца. Моя натура отчасти истерична, и вырывается она наружу только в моменты, когда я чувствую себя в безопасности испытывать эти опасные эмоции. С тобой я чувствую, что могу, ведь ты меня не осудишь, — Луи не смело поднял взгляд на друга, встречая его признательную и ободряющую улыбку, — Еще раз прости за стакан, не знаю, что на меня нашло. Обычно я ничего не разбиваю, даже в порыве сильных эмоций. Пожалуй, нужно перестать пить в таких количествах, иначе меня выпрут с работы, университета, и этого дома. — Я никогда тебя не выгоню, Лу, — нежно сообщает Митч. — Вот и дурак. Я знаю, что веду себя как идиот. Ты прав. Во всем. Ты не знаешь, но мне через многое пришлось пройти, Митч. И только когда я решил, что все налаживается, ведь я встретил тебя, обнаружил в себе способность неплохо писать на серьезные темы, чем заслужил право работать в хорошей газете, влюбился в прекрасного на вид человека, который явственно выражал по отношению ко мне интерес, — все пошло под откос его с момента его исчезновения. Я этого совсем не ожидал, Митч, ведь мне казалось, что мы действительно понравились друг другу. Это была мгновенная связь, такая кристально прозрачная, что я не мог сомневаться в его добрых намерениях. Быть обманутым для невыносимо, я не могу этого вытерпеть. Обычно я не впускаю в свою жизнь людей, которых мало знаю, но ты стал первым исключением, а потом я встретил Гарри, и подумал, что он может стать вторым. Влюбиться в мужчину после того, как молил Бога избавить тебя от своей «болезни», после того, как тебя тысячу раз пытались исправить, травили и унижали — не простая задача, но у меня это вышло так просто и естественно, что я интуитивно решил, что это судьба, что все получится, будет хорошо, ведь все было хорошо до этого, мне казалось, что у меня началась белая полоса в жизни. Но я ошибся. И я знаю, что ты считаешь, что я должен поговорить с ним, чтобы разрешить свою проблему. Но я не думаю, что способен на это. Он ведь не позвонил мне, Митч. И, да, я был глуп, что не позвонил сам, но теперь уже это не имеет значения. А когда я прислушался к твоим словам в первый раз, действительно поверив в возможность того, что произошло недопонимание, я узнал, что Гарри уже в кого-то влюблен. И я не знаю наверняка, правда то или нет, но я верю в это. Мне легче поверить в злые намерения, чем в добрые, ладно? Особенно после того, как Гарри не попытался поговорить со мной сегодня. И пусть я тысячу раз долбаеб, но я все же считаю, что прав в своем решении держаться подальше от этого человека, не взирая на свои чувства. Чем раньше я перестану надеяться, тем легче мне будет отпустить. И, да… Влюбиться для меня — это нечто ужасно серьезное. Я не из тех, кто будет запрыгивать на кого-то в порыве получить удовольствие, или флиртовать ради веселья. Если я люблю — я люблю, и это окончательно. И уж прости мне эту черту, но мне всего девятнадцать лет. Внимательно слушавший речь друга, под конец Митч выражал наивысшую степень сопереживания и боли за друга. И отчасти за себя. Он нашел ладонь друга и сжал ее, легонько поглаживая. Они смотрели друг на друга открыто, доверительно, и полностью понимающе. — Я всегда тебя поддержу. И если ты считаешь, что должен поступить именно так, кто я такой, чтобы с тобой спорить? И, Луи, — Митч касается подбородка друга, приподнимая его заново опущенную голову. Его встречает робкий взгляд, полный слез, — Я люблю тебя, хорошо? Со мной ты всегда в безопасности. — Хорошо, — расплывается в улыбке Луи, с нежностью глядя на друга. — Отлично. Теперь у меня есть к тебе просьба, — парни смотрят друг другу в глаза, — Ты должен помочь мне, пока я буду помогать тебе. Такова моя просьба. Ну как, справишься? Еще один слабый кивок. Митч больше не нарушал тишину. Он взял Луи под руку и повел в гостевую спальню. Луи бормотал слова благодарности и просьбы о прощении. Митч коротко вздохнул и подал парню сменную одежду. Оставляя его одного, Митч тихо прикрыл дверь. В молчании он закрывает балкон и все окна. Поднимает с пола потерянную визитку и кладет себе в карман. Он подметает, моет полы, собирает мусор и выбрасывает в мусоропровод. Когда он проходит мимо гостевой комнаты, то не слышит ровным счетом ничего. Запираясь в собственной спальне, Митч садится на край кровати и позволяет себе тяжелый вздох. Он смотрел вон из своей квартиры — город постепенно оживал, наполняя слух жужжанием. Откидываясь на постель, Митч прикрыл глаза. Его пальцы тянулись вверх, к лицу. Коснулись приоткрытых губ. Он думает в то утро, каковы на ощупь губы Луи. И, сам от себя не ожидая, раздается беззвучными рыданиями, прикрывая глаза от света.

«Я самый паршивый друг на свете».