Охотничий инстинкт

      Гибкие пальцы, шустрые, как у полёвки, ловко и бережно поднимали листья репы, разморённые от зноя, выдергивали сорняк. Иной вжился так глубоко и крепко в сухой, обезвоженный дёрн, что иначе как ножом не выкорчуешь. Вот бы урожай на этот раз уродился таким же добрым, как сорняк... Однако руки эти увлечённо работали до поры до времени. Пока над ними бдел зоркий глаз. А почуяв волю, взяли моток соломы, кропотливо скатанный и перетянутый шнурком в тугой мудрёный узел. Сухая трава тлеет знатно, от души. Как бы не полыхнула пожаром на такой-то жаре. Но как же любо смотреть на огонь, живо, ярко и грозно разгорающийся прямо в руках... — Тлей, соломенный моток, Вяжи крепче узелок, Дымом землю устилай, Сизым пеплом удобряй. Ночью и при светлом дне Сохни от любви по мне… — тихонько напевал юноша, повёртывая солому по ходу солнца. В разбойной зелени глаз занялось мечтание, весёлое и стыдное. Замер, учуяв — не слухом, а животным чутьём — вороватый шорох у старого скособоченного плетня. Вскочил столь резко, что волосы, слабо прихваченные шнурком, рассыпались огненными волнами по плечам. Кто-то есть. Чужой. Глаза юноши сузились в зоркие, по-звериному недружелюбные щёлки. Рука, обронив горящую солому, потянулась за секачом.       Грелль не знал, кто он. У него не было прошлого. Вернее, оно, наверное, было, но его стёрли, как и все воспоминания до единого. Как и всё, что могло хоть как-то намекнуть на индивидуальность, на личность, у которой есть сформированный характер, предпочтения и цели. Он как будто родился заново. Но ведь рождаются, для того чтобы жить?.. Своё имя узнал лишь после того, как в английском отделении Департамента жнецов его написали на корешке личного дела. А возраст так и не узнал: здесь это уже не имело значения. Жнецы — бывшие самоубийцы, которым дали второй шанс. Грелль даже не представлял, какое лихо могло бы его заставить наложить на себя руки. Впервые открыв глаза, он увидел мир в блёклых, лишенных яркости тонах. Как оказалось, это нормально: у всех жнецов особая патология зрения, нужно привыкнуть. Но что-то в глубине подсознания подсказывало: в этом нет ничего нормального и привыкнуть к этому нельзя... Он познавал новый мир, страстно пытался отыскать в нём цвета, запахи, вкусы, слова, найти в них отражение своим чувствам. Но этот мир ощущался невыносимо скудным и блёклым, в нём не хватало вдохновения. А сам Грелль ощущал себя художником, у которого закончились краски. Увидев свою первую в жизни осень, понял, что она похожа на него. Осень жила в его сухощавом теле, в ржавчине волос, торчащих, как сухие листья, в жухлой зелени никогда не высыпающихся глаз. В лохматых, рыжих, точно беличьи кисточки, ресницах. Прозрачно-белая кожа в грязных брызгах веснушек напоминала промозглый туман, смешанный с дымом костра. Да и к тому же не переставала противно шелушиться — видимо, не принимала нового климата. В новом мире. Или в новом измерении. Или в новой плоскости… Чёрт возьми, да где?! Грелль принюхивался к себе, как собака, вымытая с мылом, пытался учуять свой запах. И не чуял ничего, кроме горечи сигарет, кофе и сухого имбиря. Складывалось впечатление, что его опустошили, оставив форму, в которую теперь так легко внедрить идеальное миропонимание. Одногруппники в академии разделились на два лагеря. Одни гордились: «Нам повезло! Мы теперь высшие существа, бессмертные и сильные, мы во многом лучше людей». Другие считали это проклятьем. «Мы обречёны на одиночество, вынуждены постоянно наблюдать чужую смерть. Вечно…» Преподаватели и другие сотрудники, пробывшие здесь уже много-много лет, не говорили ничего. «Жнец несёт свою службу спокойно и тихо». Вот и всё. Унылые лекции тоже не возбуждали особого интереса ни к жизни, ни к смерти. — Многие из вас слышали слово «двоедушный», не правда ли? Есть целесообразность предположить, что за этим кроется нечто большее, чем просто образное определение, — дрожащим от азарта голосом возвещал старый профессор-метафизик. — Для начала попробуем прояснить понятие «душа». Кто-нибудь может предположить, что же такое «душа»? Мистер Сатклифф. Поняв, что обращаются к нему, Грелль содрогнулся и мигом отрезвел от неодолимого сна. Судорожно стал перелистывать в памяти страницы лекций по философии. О да, безупречно чистая память — превосходный носитель информации. — А-а… Аристотель сформулировал определение души в двух актах. В первом — энтелехия естественного тела, обладающего органами. Во втором — стимулятор ощущений, размышлений и жизненных процессов. При этом он определил человека как субстанциальное живое. Составная субстанция живая, благодаря тому что оформлена душой как особой формой… — пробормотал, не разобрав ни слова из вызубренного. И плевать. Только б отстали. — Очень хорошо! — ткнул зануда-профессор в его сторону карандашом. — Второй акт — есть чувственное. Схоласты предположили, что в состоянии расстроенного сознания, например, клинической смерти, субстанциальная жизнь имеется только в первом акте. А во втором… Нет. Он выдержал зловещую паузу и медленно обвёл взглядом притихшую аудиторию. Дальнейшие слова его противно звенели в голове Грелля, выдёргивая из полусна. — Практика знает случаи, когда жнец забирал душу, но человек оставался жив… Вторая душа, не внесённая в список, оставалась. Бывало, что пробуждалась она не сразу, а уже после погребения. Люди, побывавшие в коме, вдруг начинали говорить на другом языке, открывать в себе новые способности, вспоминать до мельчайших деталей свою биографию — по факту не свою, а человека, умершего давным-давно — десять, двадцать лет, а то и несколько веков назад. В современной психиатрии раздвоение личности считается серьезным диагнозом, требующим лечения. Давайте посмотрим на всё это с другого ракурса. Одержимость. Если предположить, что демон может паразитировать человеческое тело, почему нельзя предположить, что уникально сильная душа человека может примерно тем же способом паразитировать его? «Паразитировать» в последнем случае не имеет негативной окраски! Сразу уточняю для любителей придираться к словам. Нередко душа-паразит не чинит человеку никаких неудобств, иногда, как сказал ранее, просто дремлет, вовсе не проявляя себя. А в ряде случаев как бы сращивается с доминантой и становится её катализатором. Надеюсь, что такое «катализатор», мне объяснять не придётся.       Преподаватели постоянно пугали демонами, всякими высшими сущностями, которые представляют опасность для жнецов, особенно молодых и неопытных. Но на уровне рассказов-страшилок это всё и заканчивалось. Собственными же глазами Грелль не видел ни демонов, ни ангелов, ничего волшебного и необычного. Скука смертная — вот уж в прямом смысле слова. Но одной скукой не ограничивалось. Над жнецом вёлся тотальный контроль с первого дня его оформления в Департаменте. С первой минуты, как на запястье закрепили браслет-пеленгатор, чтобы отслеживать местоположение. Подписанная бумага о запрете покидать город без согласия руководства. Комендантский час и рыщущие по Лондону «помойные псы», как их между собой называли, — работники из отдела по контролю за безнадзорными жнецами. Под запрет попадало всё, способное помешать работе, в том числе и отношения. Да об этом и так не могло быть и речи. В Департаменте Грелль до сих пор не увидел ни одной девушки, оттого и с трудом представлял себе какие-либо отношения с женским полом. А себя с трудом представлял мужчиной, когда разглядывал в зеркало субтильное, непропорциональное тело с тонким намёком на внешние половые признаки, да и те оставались, как и всё вокруг, безжизненны. А одногруппники… Никому не доверял. Не мог. Не хотел. Страшно. Стыдно. Гадко. Учебники, газеты и книги, запрещённые, но тайком спрятанные под матрас, — единственная связь с человеческим миром. Мужчины издревле несли зло. Мужчины воюют, захватывают земли, распоряжаются жизнями целого народа, казнят, насилуют. И здесь тоже мужчины… Любая попытка с кем-нибудь сдружиться, хоть бы и через силу, оборачивалась «беспричинным приступом агрессии», как выразился штатный психиатр. И он же уверял, что все молодые жнецы должны пройти некую ментальную грань, после чего наступит полная адаптация. Так и получилось. В конце обучения у всех она наступила. А у Грелля — нет. Иногда ему снились яркие сны: солнце, которое могло согреть, воздух, который приносил истинный вкус жизни, а не надсадный кашель, трава, прохладная и чистая после дождя, в которую можно улечься обнажённым телом и лежать бесконечно долго, пьянея от ароматов. Но даже сны — такую малость не получалось утаить в душе. О снах заставляли рассказывать и каждый раз вкалывали «лекарство» — химический блокатор защитных механизмов. Он вызывал страшные приступы тошноты, неутолимой жажды и бессонницы, судороги, лишающие покоя всё тело. Не для всех жнецов эти процедуры проходили бесследно. У некоторых развивалось то, что прогрессивные учёные мужи называют аномально ранней деменцией. Так что Грелль оказался в некотором роде сильным. Пока. В академии одна из дисциплин называлась «Анализ современных политических систем», и там однажды рассказывали о глобальном тоталитаризме будущего. Разве здесь он ещё не наступил? Греллю нравилось гулять по крышам, сидеть на краю, размышляя о близости смерти, таращиться в небо, фантазируя о звёздах под плотной завесой тумана. Война закончилась, но сигнал воздушной тревоги не переставали включать. Слышал ли его при жизни? Не помнил. Но, услышав теперь, мог уверенно сказать: это самый страшный звук. Мгновенно вселяющий нестерпимую тоску и панику, когда подкашиваются ноги и отнимается речь, когда все желания превышает одно — спастись любой ценой. Как выяснилось, жнецы, примерно как животные, улавливают частоты, к которым люди не так чувствительны. А для этого звука как раз и используют частоты, истощающие эмоциональный фон. Для людей война закончилась, но жнецы воюют всегда. Воюют не со злом. Воюют за поддержание баланса между миром живых и миром мёртвых. Но однажды Грелль понял, что его ипохондрия излечима…. Ночью в переулке. Когда убил первого человека. Конечно, конечно, начальство запрещало неуместно употреблять слово «убил». Жнец забирает душу, освобождая её, но никого не убивает. Однако это слово звучало наиболее понятно, ёмко и красочно и возвращало сердцу позабытые, но всё-таки живые чувства. Мелкий чиновник с большой претензией на интеллигентность — тщедушный, сутулый мужичонка с выгоревшими волосиками, мелкими чертами лица, противно тонким голосом, как у тойтерьера, и затаённой злобой в постоянно бегающих глазках. Грелль недолго наблюдал за ним, но этого хватило, чтобы узнать: мерзкий тихоня жрёт поедом бывшую жену, требуя вернуть общего ребёнка, а всю оставшуюся ненависть срывает на сожительнице — девчонке, вдвое младше себя. Первое убийство как первый секс с тем, кого не желало ни тело, ни душа. В первом ударе косы Грелль выместил всё накопившееся недовольство! Не испытывал жалости. Пусть глаза не различили полноценной яркости крови, но её чудесный вкус... Рука сорвалась, и уже не остановить. Разбрызгивая кровь по кирпичу стен, Грелль кромсал издыхающее тело с той же силой, с какой хотел бы смести прочь всё однообразие и тиранию. Кромсал и кричал, срывая голос, облегчая душу. Не задумывался ни на минуту, зло он творит или добро. Но такого блаженства никогда не испытывал. И не остыв после кровопролития, взметнулся в высоту крыш, против потока ветра, леденящего тело. Выше, и выше, и выше… Головокружение, но не от принудительных инъекций, а от того, что называют свободой. А потом в жизни Грелля появился он. Свалился с неба, как бы неправдоподобно ни звучало. Задвоился в ошалелых глазах, облачённый лунным сиянием и чернотою ветхого безразмерного плаща. Ночной сердцеед, отверженный бродяга, безумный отступник. — Что ж, с почином вас. Вы были великолепны. Такая прелестная, хрупкая леди, самоотверженно пролившая кровь самого грозного из всех злодеев на свете... Ночью. На крыше. В неположенное время. И совсем одна… Этот голос пролился во внезапную тишину, как только может пролиться чистый, благородный свет луны. Назвал его «леди»? Грелль не понял. Обиделся. И на минуту воспринял всерьёз его издёвку… — Тебе какое дело? — инстинктивно ощетинился на неведомую и прекрасную опасность. Ночной гость не смотрел в глаза, прятал лицо под холодной сединой волос, и только улыбка лукаво играла на губах. Встав на одно колено, чинно протянул руку. — Я самоуверенный наглец — вот и всё моё дело. Посему разделите со мной минуту вашего наслаждения, заодно скрасьте моё одиночество. «Демон пойдёт на любые уловки, чтобы одурманить молодого жнеца. Будьте осторожней с обаятельными незнакомцами», — красной лампочкой загорелось в голове предостережение начальства. Повинуясь вбитому в голову инстинкту самосохранения, Грелль выставил вперёд дурацкую, похожую на садовый серп косу смерти. Она легко справлялась с человеческой, слабой плотью. А легко ли справится сейчас?.. Не столько испугался, сколько разозлился на свой нелепый вид и столь же нелепую беспомощность, когда в ответ услышал трескучее хихиканье, похожее не то на человеческий плач, не то на псовый визг. Скребнуло холодом по спине. — Ну-ну, не сердитесь. Я вовсе не хотел запятнать вашу честь. Мои намерения исключительно серьёзные. Со свистом вспоровши поток ветра, взметнулось и скрестилось с серпом луны огромное, губительно-изящное лезвие косы. Чёлка разлетелась надвое, и Грелль, хоть сердце и трепетало, как у птенца, не давало опамятоваться, не мог ни с чем спутать фосфорическую зелень глаз, не чуждую одним только жнецам. Но сильнее обескуражило другое. Примёрзнув взглядом к оголившемуся костлявому запястью, Грелль сперва не поверил, а потом… — Нет пеленгатора?!.. — вскрикнул, исполненный недоумения и одновременно чувства несправедливости. Его реакция весьма заняла незнакомца. Удивлённый, повеселевший и страшно заинтересованный, он осторожно шагнул навстречу, протягивая руку, будто видел перед собой не молодого жнеца, обагренного ещё тёплой человеческой кровью, а чумазого, кусачего щенка, которого собирался погладить. — Пеленгатор? Хм… Сдаётся мне, что возможности электронного прибора гораздо слабее желаний твоего сердца, маленький жнец. Неправда ли? Он — олицетворение свободы, которую Грелль познал в первой крови и первом танце. Он — идеальный наставник, друг, негодяй, нарушитель покоя, противник, нацеливший против него оружие. Герой из сна. Протагонист древней сказки, уцелевшей от всесожжения. И он мужчина. Наверное… Единственный, рядом с которым Грелль не выпускал когтей. Нет. Единственный, с которым было приятно их выпускать. Думая о запретных отношениях, Грелль мечтал не о пасторальном семейном счастье в уютном гнёздышке. И в партнёрах видел не одержимого защитника, который будет днями и ночами опекать и оберегать. Грелль мечтал… о нём. Во всех смыслах. Он помог поверить в то, что после смерти жизнь не закончена. Он показал контраст чувств во всей возможной яркости. Ведь в той же степени, в которой очаровал его, он заставил Грелля себя ненавидеть. Ненавидеть за то, что позволял к себе прикоснуться, но не схватить. За то, что манил и удирал, сбивая со следа. За то, что мирно засыпал под боком, а Грелль, проснувшись ночью, с замершим сердцем дотрагивался до смятой, остывшей простыни. И всё это, чёрт подери, нравилось Греллю! И он брезгливо и радостно признавал себя скрытым мазохистом. Отступник. Страшное слово, которое пополнило словарный запас молодого жнеца. Отступниками назывались те, кто сбежал из Департамента. Это не то место, которое можно так легко покинуть. И горе тому отступнику, чей след унюхали «помойные псы». Что ждёт его? Никто не говорил, не знал, но каждого одна мысль об этом приводила в содрогание. Грелль прекрасно понимал, что в таком мире очень жестоко наказывают любое вольнодумство. Среди жнецов про него ходили слухи, однако толком ничего не проясняли. Древний жнец, у которого не было даже имени, весьма преуспевший на службе в своё время и по неизвестной причине покинувший ряды посланников смерти. Захватывало дух, стоило только представить, сколько ему лет. Пятьдесят? Сто? Может, больше? Для Грелля каждый прожитый день-то казался бесконечным… Он держал похоронную конторку здесь, в Лондоне, уже много лет. — Боюсь, если брошу это дело, стану аскетичным затворником и вовсе забуду о смерти как о явлении, — шутил он. — Мм… Только о смерти? — улыбался в ответ Грелль, слыша в себе невольное кокетство. И задевал плечом. А тот намеренно открывал его смущённое лицо, убрав за уши рыжие волосы, отросшие почти до плеч, долго и серьезно глядел в глаза, напрасно пытаясь прочесть в них что-нибудь умное. — Ну знаешь… У этих вещей есть много общего. — Что? — вздрагивал Грелль, безнадежно выбитый из равновесия. — Эй! О чём ты? Хохлился, таращил требовательные глаза на молчаливо-любопытную тайну в улыбке напротив. И злился, потому что улыбка эта оставалась недопустимо далёкой. Они никогда не разговаривали по душам. Вернее сказать, Грелль никогда ему не выплакивался. Иногда хотел. Но потихоньку осмысливал такие понятия, как гордость и мужество. Кому понравится бесконечное нытьё о своей несчастной жизни? В его лице Грелль всё-таки искал кого-то большего, чем психиатра. Ибо психиатры сначала слушают нытьё, а потом причиняют боль. Мужественную красоту увековечивали глубокие шрамы на лице, шее, груди — везде, куда пока хватало смелости посмотреть. Грелль с обожанием гладил их кончиками пальцев, представляя, сколько же боли ему пришлось пережить. Оправился ли он от неё?.. — Что случилось? — бывало, осторожно спрашивал, мысленно обещая сохранить тайну. — Так… Одна нелепая, смешная история, — как всегда, беззаботный ответ. Вот и весь разговор. — Как же тебя всё-таки зовут? — одна попытка из многих. Тихонько. Вдвоём укрывшись с головой одеялом, переплетаясь ногами, чтобы согреть. — Зовут?.. Как же меня зовут?.. Трудно вспомнить... Валял дурака. Ну и пусть себе валяет, только бы оставался рядом, только бы не исчез навсегда. По окончании академии появилось немного больше свободного времени. Может, появилось на самом деле, а может, Грелль просто вкусил дух протеста и научился не всегда соблюдать правила. Вместе не жили. Так, воровали минуты, часы, ночи… Но не в этом ли сладость экстрима? Каждая встреча такая случайная, ценная и как будто последняя. И уж точно нет риска скатиться в мещанскую бытовуху, коей Грелль так боялся. Люди-скептики (в современном Лондоне их было немало), наивно отрицающие всё, что за пределами человеческого взора, смеются над выражением «знак судьбы». Но, по всей видимости, именно это и случилось с Греллем в один день. Близилось долгожданное лето, вкус которого он толком не распробовал. И отпуск. Первый и долгожданный от того, что Грелль был уверен: проведёт его не один. В похоронную конторку он входил без стука: бояться там нечего. Вряд ли кто-то из Департамента сюда сунется, а мертвецы вреда не причинят. Прикрываясь от ливня сумкой и зажав зубами яблоко в карамели, купленное по пути, он надавил на старую, тугую ручку двери. Приятный полумрак — обычное здесь явление, в которое манил запах сказочной старины. Дверь закрылась — тишину залил одинокий, весёленький звон. Задрав голову, парень, как зачарованный дурак, уставился на подкову с крохотным колокольчиком, что висела над дверью. Чужая рука легла на плечо. Взбудораженно дёрнулся, с размаху двинул локтем в пустоту. Ненавидел, когда этот идиот так делал! — Ну, ну, ну… Чего ты? Я только поздороваться хотел, — виноватое удивление, в искренность которого так и хочется поверить. Поначалу. Грелль что-то возмущённо промычал, потому как проклятое яблоко прилипло к зубам. Гробовщик аккуратно вынул из его руки две вещицы, поняв, что принесены они именно ему: ещё одно яблоко в карамели и ровно сложенный лист газеты. Поблагодарил поцелуем в висок. — Понимаю, ты хотел преподнести это более романтично. Ну да ничего. Это на самом деле неважно. И отошёл, якобы издалека его хихиканье не слышно. Гад.       Немного погодя Грелль, капризно сбросив клетчатый плед и отодвинув чашку чая, сидел на стуле, подогнув под себя ноги, лохматил нетерпеливыми руками мокрые волосы и глазел на заветный «знак судьбы». — Родовая община Глин-Айл. Северная территория национального парка Эрири. Отдых на лоне живописной природы. Сказочное уединённое место в самом сердце цветущих холмов и кристально чистых озёр… — вдумчиво перечитывал он объявление, пытаясь как следует разобраться. — Домики сдают. Вроде дачных участков, да? Или как оно называется? И цена… Это за месяц! Почти даром, да? Я видал в газете: сдают дачки в пригороде Лондона и столько же берут за неделю! А Гробовщик, облокотившись на стол, с трудом унимал смех и смотрел с противно-ласковым сочувствием, с которым смотрят на детей. Почему?! Раздражало! — Это же просто уэльская деревня. Я думал, тебе по душе что-то более… — он поводил рукой по воздуху, надумывая слово. — Более экзотичное. Ну, не знаю… Рим? — Ну да. Разбомблённая архитектура, домишки-муравейники, сорок градусов жары и туристы. Экзотичнее некуда. Не знаю, как ты, но в моих планах развеять тоску, а не нагнать её ещё больше, — монотонно сказал Грелль в сторону и вздохнул. — И ты что, издеваешься? Первый год службы. Мне за пределы страны соваться нельзя. Очнись! Вместо того чтоб очнуться, Гробовщик продолжал пребывать в дурацком блаженстве. Хрустнув яблоком (кому он продал душу, чтобы так аккуратно его есть?!), поднял голову парня за подбородок. — Поверил в то, что не видел своими глазами? Не очень похоже на тебя. Или просто повторяешь чужие слова? А нельзя соваться за пределы… Не ты ли говорил, что для тебя нет пределов и нет запрета, который нельзя нарушить? — размеренно произнёс в глаза. — Оо! Началось! — пресёк его праздную философию Грелль. — Давай серьезно? Это мой отпуск, и я очень хочу..! Грелль затих на полуслове, посмотрел в мокрое окно, почти впритык к обветшалой вывеске какой-то заброшенной мастерской. Пригляделся к своему отражению в стекле: карамель так и не желала отлипать от передних зубов, торчащих, как у грызуна. Устало закрыл глаза. Лес, озёра, холмы… Попытался представить картинку. Ведь ему всё это снилось. Сказочное, запретное место, куда может поманить только удача. Поманить их вдвоём, вместе. Нельзя упускать такой шанс! — Кто тебе дал этот листок? — поинтересовался Гробовщик. — Придурковатый парнишка, который торгует яблоками. Наверняка этот владелец общины его нанял. — Вот как. Симпатичный? — Что?! — гневно повернулся Грелль от окна. — Он придурковатый, говорю же! Молчит, улыбается мне, как идиот. У него, похоже, с головой того... Сам иди посмотри. Стыдно признавать, но было в том парнишке какое-то гипнотическое обаяние, присущее далеко не всем людям. — Ну и что? Привлекательности это не помеха, — бесхитростно пожал плечами Гробовщик. Провоцирует? Нельзя поддаваться. Грелль сделал идиотски милое лицо и захлопал ресницами. — Кто-то ревнует? — Ни в коем разе. Просто смею предположить, что тебя хотели… Как бы так выразиться… Втёршись в твоё излишнее, как у всякого романтичного, не очень опытного юноши, доверие, обмануть. Сфера туризма, в отличие от похоронной, в послевоенное время стала довольно хрупка и… Все средства хороши. И на войне, и после. Каламбур. Сам сказал, сам посмеялся. Клоун. — Боже… — всплеснул руками Грелль, нечаянно выпустил яблоко и оно с размаху прилипло к стеклу. — Это всего лишь обычный человек, который сдаёт загородные домики! Ну какого обмана тебе бояться? Гробовщик, прикрыв рот ладонью, зевнул. — Ну не знаю… Определённо найдётся в мире что-то, сильнее меня, — сонно промурлыкал на ухо. — Может, владелец держит у себя дракона, у которого скоро начнётся брачный период? Последняя капля. Ему правда на всё наплевать? Ему вообще что-нибудь нужно?! — Кончай ты заниматься ерундой! — вышел из себя Грелль и оттолкнул его. — Можно, конечно, всё лето проваляться на кровати в обнимку, деградируя и изображая милую, прекрасную семейную жизнь! А можно хоть немного пошевелиться и хотя бы попытаться что-нибудь сделать для... для нас! Вырвалось прямо из сердца. Полыхнуло напалмом. Гробовщик молча и спокойно ждал, пока Грелль прогорит. А прогорал он быстро. Даже сам на себя иногда злился, что не может долго держать обиду. — Дело твоё, — дружелюбно пожал плечами Гробовщик. — Сегодня попробую связаться с хозяином. Но если будет скучно, пеняй на себя. Он не любил спорить. И это было его оружием. Разрушительным. — Свя-связаться с хозяином?.. Ты? — пролепетал Грелль, повергнутый из ярости в смущение. Тот без малейшей обиды, лишь с игривым недоверием скосил на него глаза. — А ты думаешь, я только с мёртвыми умею находить общий язык? А потом — отнюдь не на физическом уровне — заставил к себе податься, уткнуть лицо в грудь. Под свитером — волнующая жуть костей да холода, а ещё секрет быстрого успокоения. Всё это непременно надо познать ощупью, притиснуть к себе, замурлыкать в знак поражения, любя куснуть в шею. Даже захотел извиниться, но вспомнил о гордости, которая у него теперь есть. Немного поглядев на людей в нищем, криминальном районе (к нему его прикрепил Департамент), Грелль узнал, что сейчас в Лондоне довольно враждебно относятся к любви двух мужчин. И, если вспомнить мировую историю, что изучал в академии, не только Лондоне и не только сейчас… И ещё крепче хотелось прижаться к единственно близкому созданию, которое принимало, терпело и просто было рядом. Однако до сих пор Гробовщик оставался для него тайной, в которую страшно хотелось проникнуть, но внезапное благоразумие брало верх. А вдруг от сего познания будет хуже? Это как запретный плод из ветхозаветного сюжета. Разве жнецу не дóлжно быть умнее первого человека?