Охотничий инстинкт

      В день путешествия Грелля изводило невыносимо приятное волнение. Он никогда не перемещался на большие расстояния. Одно дело — прыгать по крышам города… Стараясь успокоиться, вспомнил о сказочных героях, которые, не теряя мужества, с горячим сердцем отправлялись в долгий и опасный путь. Стоя на козырьке балкона, щурился на затуманенный вечерний горизонт. — Будет немного штормить, — предупредил Гробовщик. — Смотри, не отпусти мою руку. Грелль понятливо кивнул и что есть силы стиснул его ладонь. Затрепетал от восторга, представив, как изящно и красиво полетит. — А если случайно отпущу? — внезапно забеспокоился. И зачем только подумал об этом? Улыбка Гробовщика в последнюю секунду перестала вселять доверие. Естественно, ответа не последовало. Не хватило времени, чтобы домыслить. Чтобы передумать. Чтобы напоследок набрать воздуха. Грелля просто рвануло с места. Снесло ударом, по силе равным гигантской волне. Сперва подумал, что переломал все кости. Поток ветра переворачивал, бил, ломал, вертел, пронзал, разрубал на части. И в нём бесследно тонул истошный крик. Охватила паника, что сейчас просто разорвёт на куски и разметает по небу. Впервые собственное тело ощутилось таким хрупким, маленьким и никчёмным против природной мощи с её чудовищными показателями и законами. Скорость, высота, сила — всё было слишком большое для него, несоразмерное, непереносимое. Нет, Грелль не смог насладиться первым полётом, о котором так мечтал. Не знал, держит ли Гробовщика за руку — конечности онемели, их словно отняли, как и слух, как и зрение. Умолял лишь о том, чтобы поскорее всё закончилось. Мольбы скоро были услышаны. Успел представить, с какой силой он сейчас влетит в землю. Ногами? Лицом? Как лучше сгруппироваться (если это возможно), чтобы вторая смерть была несильно долгой и болезненной? Но второй смерти не наступило. В землю он не влетел, а довольно мягко и неуклюже шмякнулся грудью. Соскользнувший рюкзак придавил голову. — По-моему, ты немного перестарался, — умиротворённый голос из тишины донёсся до слуха. Значит, не оглох. — Когда ты напрягаешься и воспринимаешь процесс полёта столь буквально, законы физики могут сработать против твоего тела. И переместившись из одной точки в другую, ты можешь… Ну… Случайно врасти в дерево или в стенку. Присев на корточки, умник помог ему встать. Какого чёрта он всегда такой аккуратный, чистенький и ловкий, в то время как Грелль встречает грязь физиономией?! — Очень смешно. Я, по-твоему, совсем идиот? Я знаю, что жнец никуда врасти не может! — передразнил парень его голос. — Не трогай! Я и сам встать могу. — Ох-ох! Уж ни помочь, ни пошутить нельзя… Что ёжик, что солнце — в руки не возьмёшь. Грелль огляделся, и наконец понял, где они. Лес. Негустой, но огромный. С какой стороны ни глянь, не увидеть конца. А заблудиться — раз плюнуть. Нет, в Лондоне таких лесов не видел. Толстенные дубы высоко уходили кручеными ветками ввысь, почти сплетаясь друг с другом. И вылезшими наружу корнями впивались в неровный скелет земли. Одинаковые, неподвижные, бесконечные — это обострило тревожные мысли. Голова была ещё дурная после полёта, оттого небо дрожало, как дымчато-синее кружево. Ни ветра, ни шелеста, ни единого звука. Абсолютная тишина, словно в вакууме. Но откуда-то, из земли или из воздуха, дрожью, паникой, странным гулом наросла звуковая волна и оглушительно ударила по барабанным перепонкам. Грелль простонал от боли, не услышав своего голоса, закрыл уши ладонями. — Всё хорошо. Всё сейчас пройдёт, — голос и руки, прижавшие к себе, принесли успокоение. Грелль больше не брыкался. — Пойдём. Мы тут совсем недалеко. — Недалеко? Так почему ты не… не… не телепортировал нас прямо ко входу? — растерялся Грелль. — Думал, ты хочешь немного прогуляться… — изобразил тот уязвлённую невинность. Гробовщик приходил сюда на прошлой неделе договариваться с хозяином, потому и дорогу знал. С каждым шагом в мышцах накапливалась подозрительная тяжесть. Ноги поднимались с усилием, ботинки увязали в мокрой после дождя земле. Воздух сделался плотным, как вода. А ещё топать и топать… И дурацкие волосы спутались и торчали кверху, как у тряпичных кукол из лавки оберегов. Парень резко остановился, дёрнув Гробовщика за руку. В нескольких метрах от них стояла бледно-рыжая, линялая клочками лисица, размером с небольшую собаку. Прядая ушами, потянула кверху острую морду, принюхалась, обошла дерево, не сводя страшноватых жёлтых глаз с путников. До сего момента Грелль видел этих тварей только на картинках и читал, что к людям они близко не подходят. Грелль невольно замер, подтянулся всем телом, боясь отвернуться или опустить взгляд. Лиса утробно зарычала и прижала уши. — Она видит движение, но не чувствует от нас живого запаха. И для неё это странно, — объяснил Гробовщик, обнимая за талию. То, что произошло потом, Греллю будет сниться в кошмарах. Раскрыв розовую пасть, лиса пронзила неподготовленный слух визгливым, душераздирающим криком и пустилась наутёк. Грелль несдержанно выругался. — Они так делают, когда сильно волнуются. Привыкай, — засмеялся Гробовщик, сам нисколько не испугавшись, а даже повеселев. Явно сие зрелище для него экзотикой не было. Лес не кончался. А идти становилось всё тяжелее. Воздух уплотнился настолько, что давил на грудь, на уши, на глаза. Душно. Сколько времени они уже тащились? Грелль обмахивался пучком листьев, беспрестанно зевал от нехватки воздуха. До последнего не хотел жаловаться. Сам напросился, а теперь ныть, как капризное дитё? Чёрт, сильнее всего ведь боялся перед ним раскиснуть! Резко подкатила тошнота. — Плохо, — шепнул Грелль на последнем выдохе, перед тем как упасть на колени. Физиологический рефлекс настолько мощный, что пытаться подавить его бесполезно. Думал, что выплюнет все внутренности. Не глядя схватил с земли листьев, сколько поместилось в ладони, хотел вытереть рот. Но заботливая рука протянула платок и фляжку с водой. Гробовщик не задавал глупых вопросов и больше не шутил. Вообще ничего не говорил. Просто поднял на руки и понёс. Грелль этого не любил — сразу чувствовал себя слабым. Но сопротивляться, увы, сейчас не мог физически. Накинул капюшон куртки и стыдливо спрятал в нём лицо, красивее явно не ставшее. — Это на смену погоды. Ничего страшного, — успокоил Гробовщик. — Скоро у меня пройдёт вся эта дрянь? — как можно спокойнее и беззаботнее спросил Грелль, хоть и не хотел казаться параноиком. Гробовщик нашёл в этом вопросе что-то смешное. — Пока жив, не пройдёт. Это ирония?.. Сомнительной весёлости. Грелль вздрогнул, как от внезапного пробуждения. Будто тяжёлый, непреодолимый сон быстро сморил его на несколько минут и так же быстро освободил — подобное было на лекциях в академии. Глаза заболели от яркого света. Не понял, когда закончился лес. Небо, невиданной синевы, ослепляло своей чистотой, утягивало в головокружительную высь. Никогда не видел такого неба… Оно источало тепло, несомненно, живое, которое зыбилось в воздухе, как сверкающая кисея. Неуверенно встав на землю, парень потянулся на носочках в безрассудном любопытстве ощутить кожей это тепло. Ничего более не интересовало в эту минуту. Только так стоять и с наслаждением чувствовать, как небывало яркие краски природы больно слепят глаза, как медленно отступают тошнота и слабость. С глаз будто спала пелена. И воздух здесь другой. Безжалостно холодный, дикий, нагулянный средь горных вершин, синеющих за облаками. Жадный глоток его с непривычки обжёг лёгкие. Наяву ли всё это?.. Придя в себя, Грелль огляделся вокруг: они у самой кромки леса. Хорошо протоптанная тропинка вверх по пологому склону, на вершине которого виднелось поселение. Издалека трава выглядела такой приятной, красочной и мягкой, что в неё хотелось упасть лицом, как мечталось во снах. — Ну что? Дальше сам пойдёшь или понравилось, когда тебя несут? — ехидно спросил Гробовщик. Грелля переполнила такая энергия и задор, что он готов был побежать бегом. И страшно захотелось учудить что-нибудь шкодное. — Ну, если ты так настаиваешь… — он запрыгнул Гробовщику на спину. Крепко обхватив руками и ногами, засмеялся: — Давай, вперёд! И когда поднялись, не спешил слезать с него: интересно было, вытянув голову, заглянуть за каменный забор, от которого так и веяло могучей древностью. Низенькие смешные домики с конусообразными крышами — похоже, лепленные из соломы и глины. Прямо как на картинках в энциклопедии. Такие строили очень давно, лет триста назад, если не больше. Хозяин, очевидно, из креативных. Гробовщику не пришлось долго стучать. В тугом замке калитки повернулся ключ, и вышел старик. Мягко говоря, очень необычный. Высокий и вполне статный для своего возраста. Длинные волосы, выбеленные безупречно ровной, ослепительной сединой, были стянуты в тугой пучок. Эта седина сильно оттеняла бронзовый, горный загар гладко выбритого лица. В отвислой мочке уха торчала серьга. Сухую, обветренную кожу сплошь бороздили глубокие морщины. «Как кора дерева», — подумал Грелль. И, запоздало опомнившись, спрыгнул с Гробовщика на землю. Щёки загорелись от смущения. Как-то нехорошо получилось… Этот человек явно не то подумает. — Здрасте, — быстро сказал, дёрнув губами в улыбке. Старик пошевелил тонким, крючковатым, как у птицы, носом, будто что-то вынюхивал. Потом звучно откашлялся, сплюнул в сторону и выкинул престранную штуку: наискось поднял сомкнутые кулаки и коснулся ими плеча и груди. — Доброго здоровья. Стяни вас узлом — крепко, сквозь и не ранив, — отчётливо промолвил, поглядев на Гробовщика, а затем на Грелля. Удивительный, с неслыханным акцентом голос, ни разу не ударивший на последний слог. Не противно скрипучий, как у всех стариков. Очень объёмный и низкий. Редко услышишь такие голоса. Сметливый Гробовщик, недолго думая, повторил его жест. — И вам мир бескрайнего неба. Вынул из кармана плаща письмо с договором и показал старику. — Мы неделю назад условились снять домик в вашей общине, — вежливо пояснил. — Правда, я переговаривал с… — Да-да! С моим сыном, — закивал старик, поняв его с полуслова. — Он сейчас в городе по некоторым делам… Вернётся завтра. Может, послезавтра. Так что придётся вам принять моё гостеприимство. Не будете возражать? Заулыбавшись, он обратился взглядом к Греллю. Парень нервно помотал головой. Не сказать, чтобы старик пугал его… Но что-то опасно-загадочное обитало в его глазах, ярко-голубых, как вода в ледяном озере из снов. — Дéрвен, — с интересным выговором прорычал старик своё имя. И сразу как-то распрямил плечи и поднял подбородок, словно почувствовал особую гордость. Потом неловко опустил глаза на свои подвёрнутые парусиновые брюки и старые, облепленные грязью солдатские сапоги. — Прошу извинить за мой… Чересчур домашний вид. Наслышан, логрийцы склонны выбирать прислугу по своему утончённому вкусу, — слух кольнула слабо скрытая издёвка. — Боюсь, в нашем цеху не приходится иметь ни прислуги, ни выбора, — ловкой шуткой ответил ему Гробовщик. Старик, заперев калитку, куда-то повёл их. — Теперь, твёрдо зная, что деваться вам некуда, признаюсь, какая неловкая ситуация вышла. Хе-хе… — ехидно захихикал он по пути. — Вы приехали немного рано. В полдень, то есть через час, ваш домик освободят прежние жильцы, и вас тогда спокойно заселят. А пока могу предложить немного погостить у меня. Не будете возражать? Дерзкий старикашка, однако. Не горел Грелль желанием у кого-то гостить, но капризничать и портить отдых не стал. В конце концов, уставшим он себя не чувствовал, да и Гробовщику доверял: если тот пообещал взять всё в свои руки, то непременно возьмёт и в лучшем виде. В воздухе стоял крепкий дух размокшего птичьего помёта и варёных отходов, которыми обычно кормят собак и домашний скот. Сельское безлюдье словно таило в себе следы мрачных древних времён. Отставая, парень вдохновенно и растерянно глазел на лачужки, окружённые аккуратной кладкой из кругленьких, с любовью отшлифованных камушков. Старая, толстая такса, нелепо шлёпая по луже коротенькими лапами, прыгнула в цветник и до смерти напугала двух белых лохматых куриц. Ох, не любил Грелль собак. Примяв толстым брюхом цветы календулы, такса залегла в засаде, отфыркнулась от пыльцы и неприятельски зарычала на парня. — Гоп-гоп! Мадок! Ко мне! Мадок! — подозвал собаку Дервен. — Это всё ваше, да? Вы здесь вроде старосты? — оглядываясь по сторонам, спросил Грелль. Глянув на парня вполоборота, старик плутовато подмигнул. — Для тебя, как погляжу, что мягкое, что тёплое — всё едино, дружок. Одно дело — управлять, а совсем другое — владеть. А если моё название интересно знать, то Зелёный человек я. Кто? Зелёный человек? Грелля разобрал такой смех, что он отвернулся и, зажав рукой рот и нос, затрясся от хохота. — Зелёный человек — это олицетворённая связь между миром людей и миром всей природы, что вокруг нас, точнее, её отеческим началом. Титул такой выдуманный, как по игре. А иногда его даже наследовали, — полушёпотом просветил Гробовщик. Забавный старичок, нечего сказать. Грелль только сейчас заметил у него на груди подвеску в виде клыка какого-то животного. А может, человека? Ха-ха. Было бы интересно. И не знает ведь он, кого к себе домой тащит…       Дом Дервена наполняла мягкая, приятная глазам полутьма, и Грелль сразу вспомнил похоронную конторку — единственное место, где его ждали и принимали с душой. Здесь не воняло тоскливо-кислой старостью, к какой нюх Грелля привык в лондонских домах — отравительный запах жалкого, беспомощного угасания. Если здесь и витал дух близкой смерти, присущий всем старикам, то он пах пьяным мёдом зверобоя, воткнутого по углам. Ноги приятно скользили по скрипучим доскам пола, кропотливо покрытого лаком. На лепленной крупным камнем стене висели луки, копья, редкостной выделки оленьи и козлиные рога, заячьи, лисьи шкуры, а под самым потолком — как страшное чудовище, громадная кабанья голова с острыми клыками, торчащими из разинутой пасти. — Вы охотой занимаетесь? — сразу догадался Грелль. Старик присел за деревянный, простенький (явно выструганный вручную) столик посреди комнаты. Положив руку на грудь, тяжело вздохнул — видать, даже ходьба давалась ему уже с трудом. Услыхав вопрос парня, улыбнулся ему своим морщинистым приоткрытым ртом. — Занимаются любовью, дружок. А охотой живут, — тихо проговорил, норовя проникнуть своим хитрющим взглядом в самую душу. — Ясно, — парень выдавил из себя улыбку и продолжил разглядывать искусные охотничьи поделки. — Вчера слышал: мошники токуют. Поздно в этом году. Перед солнцеворотом прямо — скверный знак, засуху натоковать хотят, поганые, — забормотал сам с собой Дервен какую-то околесицу. — Токуют — и на том ладно. Лес — это вам не чиновный штаб, регламента не имеет, — неожиданно ответил ему Гробовщик, легонько усмехнувшись. Грелль заинтригованно навострил уши. — Ну а ты сам.? Намышковал или до сих пор нажидаешь? — осторожно спросил Дервен. А Гробовщик, помолчав, так же негромко и загадочно ответил: — Нелегко намышковать так сразу… Живая кровь не взъярит, если с рождения мять приучен. — То-то! Да поможет тебе Высокий Дух самому сделаться выше и крепче сердцевиной. Что они задумали? Что за цирк устроили? Любопытство вынуждало Грелля приобщиться к их тайному сговору. — Вы о чём? — подкравшись на цыпочках к столу, полушёпотом спросил он. — Всё хорошо. Просто у кельтов был несколько иной взгляд на любовь между мужчинами, — вальяжно подперев голову рукой и запустив пальцы в волосы, выдал Гробовщик. — В нашей общине исключительно просветлённые, близкие духом к природе с её двуполым началом имели любовников — это считалось… В некотором роде священно. Потому я и сказал твоему другу: «Желаю тебе достичь таких же духовных высот», — пояснил старик и, видя лицо Грелля, крякнул смешком и добавил: — Это норманны принесли из-за моря всю эту христианскую мораль. Садомский грех. И сочли извращением нетрадиционные способы… Ох, ну вы понимаете, о чём я? А добрачную невинность начали считать добродетелью. — Воспитать чистый дух в нечистом теле — задача не из лёгких, — культурно подхватил повеселевший Гробовщик. Плечи старика затряслись от беззвучного смеха, а рот растянулся, оголив редкие железные зубы. Только этого не хватало. Зачем он всё рассказал этому старому психу? По общению с живыми людьми соскучился? Так лучше б не начинал. Грелля переполнила страшная смесь смущения и злости. Чуть не ударил развесёлого болтуна, когда тот потянул за руку, призывая сесть рядом. — Я ничего не говорил. Дервен сам, как видишь, нас раскусил, — на голубом глазу признался он. — У бывалого охотника глаз намётан. Так, Дервен? Парень сидел до того воспалённый, что не мог ровно дышать. Чувствовал себя идиотом. Никогда не доводилось общаться с людьми настолько близко. Удивительно, откуда у Гробовщика такой талант быстро находить общий язык? А всё-таки здорово, если то самое, о чём рассказал Дервен, — правда… — Выпить хотите? Пойду-ка что-нибудь принесу, — Дервен вышел из-за стола и панибратски кивнул Гробовщику. — Поможешь? Тот помог притащить из кладовки здоровенный жбан, в котором бродила мутная пенистая жижа. Гробовщик уже поил Грелля сидром в одном лондонском пабе, и нежный, сладкий, с кислинкой вкус яблок был ему знаком. Но отхлебнув щедрый глоток хозяйского напитка, едва не потерял сознание. Кислота лютого, шипучего пойла шибанула в нос, обожгла. Глаза заслезились, как будто вдохнул уксуса. Уже не говоря, что о вкусном, медовом запахе сидра тут не было и речи. Из жбана воняло так, как будто туда кого-то стошнило. — С ума сойти. Что это? — кашляя, спросил парень. — Вот-вот, — обрадовано кивнул Дервен. — Не знает вкуса городская молодёжь ни молока, ни мёда. Гробовщик тем временем раскурил свою изящную костяную трубку с затейливой резьбой. — Узнает ещё. Куда спешить? Каждый дуб был когда-то жёлудем, — прикрыв глаза, выдохнул он вместе со струйкой дыма. — Лет сто назад трубки курила городская нищета, а теперь… Вон какая роскошь. А ну, дай-ка и мне. В кухню, зевая, вошла девочка лет десяти, босиком и в смятом домашнем платье. Наверное, только проснулась: перламутрово-белые волосы её сильно выбились из косичек. — Эй… Привет, — ласково подался к ней Гробовщик, протягивая руку. Девочка не подходила к нему. Встав напротив незнакомых гостей, пристально смотрела серьёзными, припухшими со сна глазами. — Ни́я, моя внучка. Она не говорит… — стихшим голосом сказал Дервен. — И не слышит, да?.. — Грелль сочувственно покачал головой. — Нет-нет! Слышит прекрасно, но не говорит. С рождения такая… Тут девочка довольно смело подошла к Гробовщику и что-то показала ему жестами. — Говорит, что ей не нравится моя улыбка. Так улыбаются, когда хотят что-то украсть, — безмятежно пояснил тот Греллю. — Ния! Это же наши гости. Чего ты, в самом деле? — не повышая голоса, засмеялся Дервен каким-то нервным смехом. Ну и дела! Парень скользнул взглядом по недоброму лицу девочки, которая своего деда ничуть не боялась. — Но от меня не пахнет злом. И это хорошо, — перевёл Гробовщик очередные её знаки, к нему обращённые. Как бы в доказательство своих слов Ния совершенно без страха и стеснения залезла к нему на колени, перекинула через плечо его волосы, сплетённые в хвост, и уткнулась в них носом. Грелль обежал взглядом комнату, невольно выискивая, куда себя спрятать. Он не любил детей, но эта девочка была очень странная для ребёнка своего возраста. Тёплая, маленькая ладонь легла на его руку. Столь непривычное прикосновение, что парень едва не отскочил. Ещё испугался, что она нащупает пеленгатор, который надеялся спрятать под рукавом. Девочка улыбалась, глубоко заглядывая в глаза. Взмахнув сложенными пальцами свободной руки, дотронулась до виска. — Нет… — растерялся Грелль, внутренне сжимаясь в колючий комок. — Я не понимаю, нет. Она повторила жест, настойчиво потянула его за руку и похлопала по щеке. Чёрт подери, да что она от него хотела? — Говорит, ты быстро научишься её понимать. Это легко. Это так же легко, как танцевать, — подсказал Гробовщик. Легко ему говорить. Временами Грелль чувствовал себя ничтожеством на его фоне, опускал руки, завидовал и злился. — Ния очень красиво рисует, — гордо признался старик. — Да, Ния? Покажи нам свои рисунки. Девчонка с деловитым видом кивнула дедушке, ушла в другую комнату и вернулась с большой папкой листов. Работы неописуемой красоты… Неужели рука ребёнка на такое способна? В причудливом смешении красок оживали на бумаге фантастические существа. Вот обнаженный по пояс человек с пылающей головой протягивал неестественно длинные руки. У чудища на другой картине была оленья голова, ветвистые рога срастались с ветками деревьев, а изо рта торчали два окровавленных клыка. Ещё на одной — козёл, вернее, человек в козлиной шкуре. С подогнутыми в танце ногами он размахнулся наточенным до блеска серпом. Палец Грелля скрупулёзно обвёл этот серп — от черешка до самого острия. — Очень… очень красиво. Просто красота! Ты молодец, Ния, — похвалил её Грелль, растеряв от эмоций все слова. Взял ещё один рисунок. Плетёная клетка, охваченная пламенем. И люди, набитые внутрь, как картошка в мешок; с предсмертным отчаянием на лицах тянули они руки в надежде на спасение. — Это один из летних праздников. В христианстве Бог един — поощряющий и он же карающий. У нас же не так. Один Бог даёт, другой — забирает. Одному отдают в благодарность — добротное, дорогое, от сердца. Другому — хилое, бесплодное, от ненужности. В оконцовке, всем отдано по-честному, — активно жестикулируя дрожащими пальцами, постарался Дервен объяснить. Грелль всё равно мало что понял. Единственно, с чем вызвала ассоциации последняя картина, так это со смертной казнью, к которой в Лондоне нередко приговаривали людей. — Это преступников так сжигали? — уточнил он. — Хм… Зависит от того, какому богу приносили дар в этот день. А что так сразу с лица спал? По-твоему, инквизиция унесла меньше невинных жизней? С меньшей жестокостью? — с вызовом вскинул на него глазами Дервен. — А-а, не задумывайся… Рано тебе ещё такое понимать! Он заулыбался и растрепал рукой и без того лохматые волосы парня. Грелль, одинаково далёкий от христианства и от язычества, молчал и обижался, что не в силах поспорить с простым смертным человеком. Глаза старика заслезились от чада свечи на столе. Добродушные, но посвёркивали они хитрым, разбойным огоньком. И не веяло от него тем злом, кое, как думал Грелль, природно всем мужчинам. — Ну да ладно. Ния показала вам свой талант, а я покажу свой. Раз уж сидр пришёлся вам не по вкусу. Дервен опять вышел из-за стола и принес закупоренную бутылку, в которой грозно колыхалась тёмная, почти что чёрная жидкость. — Ух ты! Это что? Вино? — пытливо потянулся Грелль к бутылке, чтобы скорее рассмотреть и понюхать. — Вино! — передразнил Дервен. — Настоянный секрет моих предков… Я им, считай, сыну моему душу вылечил, когда тот с войны вернулся. Гробовщик, отрешённый и молчаливый, сидел с полузакрытыми глазами и тихонько урчал, позволяя девочке вплетать ему в волосы какую-то нитку из цветных камушков. Но как только старик откупорил бутылку, у него затрепетали ноздри. — Тэ-тэ-тэ! — шлёпнул Дервен Грелля по руке, стоило тому пригубить рюмку. — Это тебе не вино, дружок, это дело так не пьют. Опрокинь разом. Фух! Ну доброго здоровья. Грелль исподтишка проследил, чтоб они оба выпили, затем зажмурился и одним глотком осушил рюмку. Горло обдало терпкой тошнотворной горечью, которая быстро перестала и осталась на языке чем-то пикантным и маслянистым, как семена какого-то редкого растения. Он с минуту сидел неподвижно, боясь дышать. Почесал голову, точно ожидал, что у него от выпитого зелья вырастут рога. Ничего не произошло. Ласковое тепло растеклось по животу, как от глотка всякого крепкого алкоголя. — Что означает «Глин-Айл»? — грея озябшие от волнения ладони над свечой, спросил Грелль. — Лог, возлюбленный Солнцем. По-нашему, Беленусов лог. Беленус — покровитель этой общины, — внятно, почти по слогам произнёс тот, чертя пальцем в воздухе какие-то буквы. — Ух ты. Как это «покровитель»? Дервен немного отодвинул лавку и поудобнее уселся, прислонив голову к стене. Набрал в грудь воздуха, собираясь поведать какую-то долгую историю. — Много-много веков назад здесь были богатейшие угодья, мой дружок. За много раньше, чем он стал называться Северной пятиной королевства Гвиннед. Тогда ещё не было ни королей, ни королев. Лесной край, обильный дичью, рыбой, цветами. С началом дня к нему первому обращало Солнце свой лик. Пришёл сюда дикий народ, разжёг свой очаг и назвался бриттами. Широкое было ему здесь раздолье… Но однажды что-то посеяло рознь среди этого народа. Одни хотели больше владений и двинули глубже на север, покорить в сражении острова Мона и Монау. Другая же часть народа сочла разумным остаться. И тогда… — Дервен широко расставил руки, будто приглашал в свои объятия. — Беленус-врачеватель, Огнеликий Отец, протянул свои руки и объял насколько хватило его любви — от излуки реки Недд до южной стороны Орлиных холмов. «Вы будете моими охотниками! — сказал он оставшимся бриттам. — Вам отсюда уйти не дам, но и к вам не пущу того, кто пришёл без добрых помыслов!» Его глухой распевистый голос поднимался из груди, дребезжа металлическими нотками, вдруг стихал, почти умолкая, как шелест леса, и обволакивал дивной сказкой. Грелль не мог сдержать ни восторженного трепета, ни улыбки. Затаил дыхание, боясь не расслышать какое-нибудь слово, хотя находил смысл далеко не во всём. Пряча в ладонях заалевшие щёки, косил на Дервена игривые глаза. — А вы тоже..? Вы наследник этих… бриттов? — прошептал он, обо всём догадавшись. Дервен приблизился к парню и взял его за руку — очень бережно, словно не хотел поцарапать своей сухой, огрубелой, как дубовая кора, ладонью. — Я охотник, кровно связанный с землей, в которую слишком глубоко врос корнями. Как удача однажды улыбнулась моему предку: он сумел у нормандского герцога, что в рядышнем марче главенствовал, бессрочную выписку из суда заверить и право на завещание. Это вам не хухры-мухры! В ноябре четырнадцатого года (о, как помню!), когда только война началась, последний мой сосед мне свой дом продал. Конечно, заставил я его шибко цену сбавить… Хе… — Глаза старика вновь воровато блеснули. — Вот, считай, втроём мы и остались: сын да Ния моя. Ох, война, любовь — дело молодое… Мчи себе по прямой, пока конца не найдёшь, ноги не сотрёшь… Покачивая головой, он начал что-то бормотать нараспев. Война. Грелль мысленно притронулся к этому слову будто к оголённому проводу. Сосредоточенно припомнил холм, и лес, и небо, силясь представить всё это, исковерканное военными тяготами. — А война здесь тоже..? — робко спросил. Ния, почти задремавшая на груди у Гробовщика, вдруг подняла голову. — Нет. Солнце ведь пообещало, что не пустит сюда незваных гостей. И не пускает, — тихо, но решительно ответил Дервен. — Этот лес ни один чужеземец не прошёл. Всю Британию исходили, но сюда никто не проник. Ни романец, ни норманн, ни сакс, ни немец. Никто не посмел. И саксонский король в своё время автономию дал. Думаешь, почему? Болото. Не миновав его, никак не пройдёшь. Глянь-ка сюда! Наш лог вот здесь, — решив объяснить наглядно, старик поставил стакан в центр стола и обвёл его пальцем. — А болото во-о-от так вот — от восточного поёма реки лес охватывает и вот эту часть холмов. — Я тоже думал, заблудимся, когда приле… приехали, — брякнул Грелль, разомлевший от алкоголя. Чуть не дал себе по губам. Надо ведь себя помнить. Одному парню в Департаменте как-то раз здорово влетело за «нарушение границ, допустимых в общении с людьми»… Но Дервен не расслышал ничего подозрительного. — Только на болото не ходите, — предупредил он, переведя посерьёзневший взгляд на Гробовщика. — За себя ручаюсь, а за него — не уверен, — смиренно признался тот, кивнув в сторону Грелля. — Маленький смутьян, как он есть… Не видно разве? Дервен присвистнул с глубоким пониманием в глазах. — Видно, чего уж там… И тем не менее на болото не пускай его. — вдруг перейдя на шёпот, озорно захихикал: — Мой Мадок растолстел — ошейник старый не налезает. Тебе не надо? — Спасибо. Но свой уже есть, — улыбнулся в ответ Гробовщик. Грелль не понял, о чём они, но, исполнившись гордости и смущения, покраснел и захлопал ресницами. Смутьян. Вот именно! И решил больше не вспоминать про Департамент. По-хозяйски взяв бутылку с настойкой, наполнил рюмки и залпом осушил свою. — А вам, часом, не интересно, как это так: мои домики прямо-таки впритык к национальному парку? Это и в объявлении написано, так? По закону нельзя… — показывая зубы в довольной улыбке, подмигнул старик. Он явно вошёл во вкус и спешил обо всём похвастать. Но Греллю, без притворства, было интересно. Дервен склонился над столом и, заговорщически понизив голос, сказал: — Национальным парком это место стало не так давно. А как стало, так ко мне сразу, как полагается, пришли. Участок, мол, ваш нежилой, деньги за него даём. Такие, что целый замок купите. Я их послал мимо. Потом вижу: опять пришли — четверо, как сейчас помню. Пригласил их в дом — не заходят… Стоят тут, у крыльца, покуривают. Во-о-он тот камень большой у входа, видели? — Старик повернулся к окну и куда-то показал. — И в них молния ка-а-ак разрядит! Долгий-долгий разряд, с целую минуту, наверное. Они сразу окоченели и упали, обугленные полностью, как из пожара. Молния в землю ушла, там на камне след до сих пор. Можете посмотреть. Полицию, конечно, вызвали, забрали их. Но нас решили оставить в покое. Уж надолго ли, не знаю… Но пока никто не заявлялся. А что лес национальным парком стал, так это, наверно, и к лучшему. Туристов с годами не убывает, а среди них немало приезжающих поохотиться, так сказать, без совести. Вот и ни к чему оно. Его истории цепляли за сердце так же, как цепляли старые книги сказок, что Грелль находил в конторке Гробовщика. Пережил две войны, подумать только… Поразительно другое: Дервен всё это рассказывал без злобы, без ненависти и никого не винил, не пытался вызвать к себе жалость. Грелль немного расстроился, что не он приходил в тот день забирать души судебных приставов, померших глупой смертью, и не видел их копчёные физиономии. Но из самого сердца старика прорывалась с чрезвычайной силой эта любовь к своим предкам, к семье, к дому, и к своему богу. И сила этой любви возвысилась над страхом смерти, к которой он так близок. Любовь к тому, чего никогда не имел сам Грелль… Нет, как ни напрягай воображение, не мог он до конца понять эту любовь, но восторженно завидовал чужому чувству. — Взгрустнули? Повеселить немного? — приободрил Дервен. — Ния! Принеси-ка мне музыку, милая. Девчонка потянулась, подошла к нему и что-то робко показала, верно, не хотела, чтоб Гробовщик увидел. — Ну-ну, неси! Пусть играется, пока живо. — Говорит дедушке, что у него опять затрясутся руки и он испортит музыку, — объяснил Гробовщик на ухо. Она принесла необычный музыкальный инструмент, похожий не то на маленькую арфу, не то на гусли. Старик на редкость ловко, как настоящий профессионал, поставил его на колени, похрустел заскорузлыми, однако цепкими пальцами и начал налаживать. Первый звук, низкий и протяжный, почти как голос Дервена, загудел в воздухе. Грелль поднял глаза, машинально пытаясь увидеть этот звук. Музыка струилась из-под пальцев, так легко сплетающих звучания, один на другой не похожие. Чудо, подвластное одной лишь природе, но не человеку… Усевшись ровнее, расслабился и закрыл глаза (зрение отвлекало), чтобы позволить чуду проникнуть в душу. Струны вздрагивали кристальной чистотой, звонче, выше, всхлипывали, словно от боли, и творили образы, неописуемые словами. Это рождение горного ручейка, что пробился тонким, но необоримым потоком из треснувшего камня. Грелль не мог более сидеть на месте. Он встал и начал танцевать, движимый этой волшебной музыкой. Сперва шатко, боязливо касаясь пальцами пола, будто заново учился ходить. Такой же маленький и хрупкий, как новорожденный ручеёк, оживший в музыке. Но с каждым шагом крепнул. И вот струны — задорнее и быстрее, раскалывая камень и оковы души, взращивая ручеёк в бурную реку. Ния подошла и, улыбаясь с девчачьим кокетством, взяла его за руки. Танцевала она невероятно красиво, умело — видно, далеко не в первый раз. Грелль стал повторять её движения, быстро обретая сноровку. Совсем скоро они танцевали и кружились, возбужденно, не зная ни усталости, ни застенчивости, как могут только дети. Нет. Детёныши животных — навсегда далёкие от всего человеческого. Музыка стихла. Грелль опустился на корточки и, переводя дыхание, погладил обеими ладонями вспотевшее лицо девочки. Глаза щипали слёзы самозабвенной радости. И ею же светились пронзительно-синие глаза Нии. Она скрестила руки на груди и резко развела. «Ты не мёртвый», — отчётливо понял Грелль в секундном испуге. И так же рефлекторно сомкнул кулаки и погладил себя по груди: «Это замечательно!» Девочка обняла его крепко-крепко, как, наверное, только могла. Но как?.. Как он смог, никогда раньше не разговаривая с немыми? Не усилиями разума. На инстинкте. Как первый вздох. С Дервеном что-то произошло. Он сидел, застывший в сгорбленной позе, и смотрел в пол, пряча руки за спину. — Вы в порядке? — Грелль беспокойно наклонился к нему. Но старик хрипло застонал и отвернул напряжённое (похоже, от боли) лицо. Гробовщик прижал палец к губам и поманил парня к себе. — Тшш… Ния говорит, что дедушке плохо и ему нужно полежать. Она проводит нас. Девочка бойко взяла Грелля за руку, жестом позвала Гробовщика и повела к их домику. Парень смутно припоминал, но пришли они около полудня. А теперь небо наглухо затягивала сизая поволока. Ещё не стемнело, но дымная тень сумерек сгустила воздух. Пахло гарью, как будто где-то неподалёку жгли сухую траву. Который час? Непонятно. Вроде и вечер, но как-то странно светло. Девочка отперла дверь и отдала новым постояльцам ключи.