Охотничий инстинкт

Вот какова она, моя дорога в рай! Поль Верлен

1068 год.       Я не испытывал особой гордости, не считал свое задание каким-то грандиозным, невыполнимым, не сознавал собственной исключительности. Мать учит детёнышей охотиться, принося им в первый раз слабую, почти что приконченную добычу. Так оно и было. Слабое, новорожденное существо, беспомощный кусок мяса, ещё не познавший великой силы, природно данной ему. Он лежал внизу, под яром, прямо на краю берега, в тростниках, у коварной трясины, поглощающей всё, что в ней увязнет. Не проникает сюда солнце. Ни один человек в уме сюда не сунется, ибо знает, что в этом месте — граница с миром, где живому до срока делать нечего. В тот особый день граница истончилась, и Солнце честно уравновесило силы обоих миров, притязающих на его дитя. А он пока ничего не понимал. Не кричал даже, только на врождённом рефлексе тянул ручонки к небу. Чистый от родильной жижи, не увеченный брюшным рубцом, далёк он был от всего человеческого, ибо ещё не соприкоснулся с ним. Мне оставалось лишь подойти и взять. Украсть. Воровство — не злодеяние, а часть моего естественного поведения, стратегия мелкого хищника. Меня пугал собачий лай и нож, сверкнувший в руках человека. Наверное, природа дикого зверя была во мне слишком сильна. Как он смотрел на меня, этот охотник… Не как на всеядного, бесстыжего ворюгу, коим был для него всякий лис. Но как на серьезного соперника, что хочет отобрать у него заслуженный трофей. До этого дня я не мог поверить, что у толстошкурого мужика, матёрого охотника, тело и сердце которого испещрёно шрамами, как годичными кольцами, может взыграть отцовский инстинкт. До этого дня я не мог поверить, что простому смертному, какие бы чувства им ни двигали, под силу одолеть посланника из чужого мира. В этом и крылась моя роковая ошибка. Сцепившись в драке, мы перестали быть теми, кем были рождены. Мы были охотниками, сведёнными одной целью. И один древний инстинкт — умри сам или убей — коренился в обоих сердцах. Каждый из нас захлёбывался кровью, вырывал зубами куски мяса, слышал, как шкуру вслепую кромсает нож и она лопается по швам. Но страсть выйти победителем отнимала страх, заставляла вопить и рычать. «Я здесь хозяин, а не ты!» — кричало внутри каждого из нас самолюбие альфа-самца. В чём крылся секрет, мною не разгаданный? Чем, помимо ножа и физической силы, обладал этот храбрец, чего недостало мне? Впрочем, теперь это не имеет значения. Мой первый бой. Я проиграл его. Облаянный собакой, обессиленный, пахнущий мокрой лесной псиной, я ушёл ни с чем. Мой дух это не сломило. Пусть и случилось досадное недоразумение, но я не сокрушался из-за поруганной чести и достоинства. Всё ж таки лисы не самые благородные среди зверей. Раны от охотничьего ножа заживут — вопрос времени, а здесь оно течёт быстрее.       Сквозь пелену горячечного бреда я ощутил её присутствие, той, кому изначала принадлежало моё сердце. Не произнеся ни слова, она вошла в комнату. Странно, обычно сюда входил только юноша, приставленный наблюдать за процессом гниения моего тела. Или она только снилась мне? Не мог разомкнуть веки, слипшиеся от гноя и сукровицы. — Моя госпожа… Отзовитесь, не то, почту вас за плод видений. А даже если вы он и есть, это самое прекрасное видение, — отважился я слегка пошутить, только лишь поняв, что владею языком. Веселье всегда хорошо, оно бодрит и не даёт впасть в уныние. Пока ты смеёшься, ты жив. Королева не ответила. Она всегда молчала в ответ на мои шутки. Они её не обижали и не смешили, но это молчание удручало… Что оно значило? Но она дала мне напиться — это стало лучшим, нежели слова, подтверждением: она не сон. — Огорчает, Марвин… Огорчает твоё легкомыслие, — прозвучал её низкий, тяжелый голос. — Ты нисколько не озадачен тем, что сделал. И не поспоришь. Меня волновало недовольство леди, которой от рождения служу, но никак не судьба мальчишки, которого едва знал. Она отлепила присохшую к коже простынь. Почуяв запах, я порадовался, что не могу увидеть того, что под ней. От едкой горечи отвара спёрло дыхание. Смоченная им тряпица прикоснулась к ране — самой скверной и безнадёжной, что гнила на животе. Я не испытывал такой боли даже когда мне вправляли вылезшие из распоротого брюха кишки и наживо сшивали мясо и кожу по лоскутам. Из моей гортани вместо крика вырвался визг, сродный с лающим смехом, — верно, сознание моё до сих пор считало тело лисьим. Королева молча дала мне отдышаться и продолжила целительное мучение. Я боготворил её руки и всё, что она ими делала. — С лицом совсем бедствие, да, госпожа? — спросил я беспечно. — Может, мне не оборачиваться, остаться лисом навсегда? Женщинам ведь нравятся красивые лица. И… не женщинам тоже. — Ты прежде всего охотник. А женщины, для которых шрамы на теле охотника — изъян, не готовы пока… — убеждённо ответила королева, примолкнув на последнем слове. Она, как прежде, считала меня своим охотником. Большего не надо мне для счастья. Всё готов был сделать для неё, всё, что бы ни попросила. Я обязательно искуплю свою вину. — Если я вдруг уже не встану, сделайте мне скромное одолжение, — произнёс, найдя забинтованными пальцами её руку рядом с собой. — Позвольте считать вас единственной женщиной, которая нашла красивым моё лицо. От смеха боль распространялась по всему телу, и, казалось, сейчас разорвёт кропотливо наложенные швы.       Я выкарабкался, так было угодно Луне. И это мой шанс вернуть её расположение. Я начал истово оттачивать мастерство. В сущности, я наблюдал за его взрослением, за личностью, постепенно формируемой, познавал его нрав. С великой осторожностью. Сперва издали, не показываясь, но с каждым годом подходил всё ближе. Выйти к человеческому жилищу, особенно к тому, где живёт охотник, для меня было уже маленьким подвигом. Я смотрел через плетень, как он трудится в отцовском огороде. Срывает сорняки своими тоненькими пальчиками, больно нежными для такой чёрной работы. Рыжие веснушки непроглядно усеивали тонкое лицо и руки. «Им теснее, чем звёздам на небе», — подивился я. Он наклонился к ведру напиться, и волосы — ни одна подвязь их толком не удерживала — всей тяжестью рассыпались по плечам и засверкали всеми сортами золота, будто самим Беленусом переплавленного… Умывшись, поглядел на себя в ведро. Жеманится, глаза закатывает, и так и эдак повернётся, посмотрит искоса и всё никак не увидит своей красоты. Оно и понятно — в деревне её никто в нём не видел, даже названый отец. Хотел вырастить сына крепким, складным мужем, а природа слепила лещеватого мальчишку с большим ртом и болезненно впалой грудью, а тонкая шея и острые черты лица — отголосок девичьего начала. «Не мужик, не баба, а пёс псом». «У-у-у, псина шелудивая! Из лесу тебя принёс, на то же место и положу!» «Мошня вшивая, дерьмо твоей пастью жевать! Когда подохнешь?! Затравлю, как скотину!» — единственные тёплые слова, которые отец позволял себе в его сторону. Солнце подарило своё дитя людям, но те не стоили его щедрости. С детства у него открылся целительный дар, выматывающий силы и здоровье у него самого. Отец быстро смекнул, ведь кроме заядлого охотника в нём жил хваткий пройдоха, умеющий сбыть повыгоднее любой трофей. С тех пор в их дом повадились болезные, детей своих, стариков таскали. Бывало, излечив, сам по нескольку дней лежит ни жив ни мёртв. Кто-то с чёрной завистью на мальчишку смотрел, другие в лицо плевали и шептались, что его к ним ни Солнце, а злой дух послал. А уж если Солнце домертва землю палит, или град побил всходы, или скот разом дохнет, так его одного находят виноватым. Один пьяный скорняк высыпал перед отцом целый мешок меди. — Продай мне его! — сказал, и глаза загорелись, как у сокола, завидевшего добычу. Отец нахмурился, набрал в пригоршню меди, послушал, как звенит, придирчиво рассмотрел пару монет — глаз-то намётан. — Тьфу ты! Саксонская. На кой ляд она теперь? Принеси в другой раз романскую. И сверху дай ещё один такой мешок. А как ты хотел?! Даром своё добро отдавать не намерен! А мальчишка слова поперёк ему не скажет. А если и осмелится что-то пискнуть, то топор в голову полетит. В меня тоже один раз полетел, прямо в первый день нашей встречи, он вышел из-за плетня с ведром — напиться мне хотел дать. Тут отец и выскочил. Только я в лес удрать могу, а ему удирать некуда. Безответно сох он по сыну старосты деревни. Точнее не родному сыну, а, как и он, названому. Душа отъёмыша увидела родную душу среди чужих. Безупречно сложенный, нелюдимый юноша с волосами цвета воронова крыла и свинцовыми, как остывшее море, глазами. Кровный отец его — нормандский воин, вождь варварского племени. Племя его примчало с севера в здешние земли, чтобы огнём и мечом насаждать веру во Христа. Потонули они в болоте… Одного только ребёнка нашли местные среди живых, пожалели, обратили в свою веру, и бездетный староста взял его как родного. Как ни старался мой влюблённый бедняга, не мог поймать и тени улыбки на его тонких губах. Лишь молчаливая гордость — единственно понятное ему чувство — заостряла бледные северные скулы. О, дух! Добыча настолько лёгкая, помани — сама прибежит в мои сети. Но я дал себе зарок действовать необдуманно. Признаться, мне трудно было предстать перед ним в человечьем облике. Я стеснялся… Не шрамов, нет. Просто, будучи человеком, труднее завоевать доверие мальчика, привыкшего, что люди несут зло. А будучи лисом — молча бегай себе вокруг него, ластись, выпрашивай угощение, таскай ему кроликов из леса и тычься в шею мокрым, прохладным носом. — Я не смогу тебя вылечить… Прости, — как-то раз признался он, поглаживая мой шрам на морде. — У моего отца тоже есть шрамы, и я ничего не могу сделать. На него напал Разбойник-из-Холмов, когда он нашёл меня в лесу. Но отец победил его и спас меня, потому что ему помогало Солнце. Помогало своей любовью. Разбойник-из-Холмов… Ёмко сказано. Наивный, не готовый к жизни, он убегал в мир своих грёз — там ему лучше, уютнее и безопаснее. И теперь он был там не одинок. У него появился друг. Куда прекраснее? — Маленький охотник, — назвал я его. — Что? Это мой отец охотник, а не я! — сразу возмутился он. — Но разве ты не хочешь..? — Отец никогда не берёт меня с собой в лес. Говорит, что у меня из рук всё валится. Я даже лук не умею правильно держать, — выпалил он, не дослушав. — И вообще, чтобы стать охотником, нужно притягивать удачу, а это совсем не по моей части… — Как по-моему, это всё дело опыта. Мало, у какого охотника первая стрела летит без промаху. А отец просто беспокоится, что ты заблудишься в лесу. Вдруг тот самый Разбойник-из-Холмов, наученный горьким опытом, придёт за тобой опять? Не думал? Я понимал его и говорил как на духу. И он верил. И тайком убегал в лес — запретное для него, но единственное место, где можно спрятаться от беспощадного зноя, коим Солнце распалилось в это лето. — А знаешь, у меня тоже есть один маленький секрет, — положив ему руку на плечо, тихо сказал я. — Ты умеешь лечить. Я тоже. В некотором роде... — И тебе тоже это причиняет боль?.. Ну а что ещё он мог ответить? Когда мы спустились к болоту, увидели безнадёжно увязшего в трясине оленя. Бедняга отчаянно ревел и мотал головой, ломая тростник потёртыми, старческими рогами. А зловонная топь утягивала его только сильнее. Ему уже не помочь. Я натянул тетиву и пустил стрелу прямо ему в голову. Мой маленький друг возненавидел меня. Но потом сам увидел, как рыжий оленёнок с ещё не выцветшими детскими пятнами бодро выскочил из болота и побежал по склону противоположного берега. Смешной, ни разу даже не поинтересовался, откуда я и что мне нужно. Оно, впрочем, понятно. Боялся разочароваться, разрушить хрупкое чудо, доставшееся ему волей судьбы, услышать правду, от которой устал среди людей. Он так сильно этого боялся… Так зачем бы я стал всё портить? Я лжец? Но кому нужна моя правда? Я всё-таки лис и усвоил один закон: хочешь одурачить, дерзай. Но так, чтоб не поймали. А попался в силки — выпутывайся сам, никого не вини, ни на кого не надейся. — Туда нельзя… — остановил меня маленький охотник, когда я ступил на гать. — Ты же здесь родился! Тебе ли бояться? Потихоньку я подкармливал его мятежный дух, который он боялся выманивать наружу. То и дело подстрекал его нарушить запрет, которого для меня не существовало, и он охотно следовал за мной. Я становился его идеалом, влюблял, но не спешил подпускать к себе и раскрывать интригу, что до сих пор пропастью лежала между нами. Не нахрапом, а аккуратными подсказками. Ох… он терпеть не мог мои загадки, не любил думать. Хотел всего и сразу. — Представляешь, если вдруг там, впереди — прекрасное озеро? Такое большое, чистое, с прохладной водицей… — замысловато спросил я, глядя на запад, сквозь зелёные пролёты холмов, заволоченные туманом. — Что за вздор? Откуда там озеро? — фыркнул мой друг и проворчал в сторону: — Пустомеля… Я никогда не спорил с ним, не настаивал, не горячился — этим отобьёшь весь интерес. — Как скажешь. Ну, раз не веришь, пойдём назад. Вот уж нет. Отступить, повернуть назад — это не про него. И там, на озере, он впервые почувствовал себя желанным. И красивым. Он давно ждал этого. И не требовал от меня громких обещаний. А потом достал свой секач, с которым не расставался, и, зажав меня тощими, но довольно сильными коленями, приставил к горлу. — Только посмей отказаться. Ты меня не полюбишь — я знаю. Так хоть сейчас люби… — сквозь предельно искренние слёзы шептал он, сотрясаясь крупной дрожью. Быть поруганным и обманутым, прожить один день, но бушующий страстью, — лучше для него, чем годы томиться в затхлой рутине, которую отвергал всем сердцем. — В общине скоро праздник. День, когда Солнце особенно благоволит земле. И день расцвета моих сил — стану взрослым. Жаль, никто не узнает, что уже стал, — ехидно мурлыкал он, млея под ленивыми касаниями губ. — И я хочу, чтобы кое-кто пришёл… — Ты станешь взрослым? Не в этой жизни, точно нет, — остудил я его прохладным шёпотом на ухо напополам с поцелуем. — Я бы с радостью пришёл. Но вряд ли меня там ждут. — Эй! — пощёчиной вывел он меня из полудрёмы. — Кто-то говорил: «Для меня нет ничего невозможного!» Что ж, для меня правда не было ничего невозможного. Он простодушно верил, что этот день — его звёздный час. Но даже не задумывался: и мой тоже. Пусть от всего сердца повеселится в последний раз, пусть жаркий танец вскружит ему голову, пусть оставит все сомнения в чаду браги и вина. Пусть друиды, сторонясь веселья, нутром почуяв неладное, пересуживают своё маленькое божество. Шум праздника не по мне. Моё дело — прийти в самый разгар, когда люди меньше всего ждут беды. И забрать то, что обещал моей госпоже. Хоть маска закрывала моё лицо, он узнал меня. Знал, что я не мог пропустить его триумф. И голодная страсть объятий разбудила в нём зверя. Исчезла покорность, и со злобой, возвышенной до небес, взглянул он на людей. И хохоча сквозь слёзы, разгорелся всем своим истерзанным сердцем. Знал, что не вернётся в людской мир, ему чуждый и ненавистный. И нечего терять ему было. И смерть стала милее неволи. Небесный огонь, стремительно сойдя по зову Властителя, сомкнулся с венцом костра и охватил кольцом погибельного ужаса холм и всех людей, на свою беду не успевших скрыться. В единый голос мира, узревшего свой конец, слились стоны, и зубовный скрежет, и неукротимый огонь, пожирающий всё вокруг, всё вокруг, всё вокруг… И понял я, что растревожил древнюю стихию, которая по силе не уступала мне самому. Поравнявшись со мной, он поставил условие: — Догонишь — я твой.       Я мчался за ним через лес и холмы, выбивался из сил. Отроги сыпались под ногами, стремясь бросить меня на острые камни. Лощины размыкали землю в бездонные ущелья, и я, соскальзывая, обдирал грудь и под мясо обламывал когти, но взбирался на крутой утёс и бежал. В зверином теле я бывал выносливеё и ловче, но не тогда. Будто лес всем духом своим хотел мне помешать. Кусты лещины лупили меня, цепляли и опутывали, сбивая с пути, деревья клонились друг к дружке, не давая дороги вперёд, и нещадно палил горло и глаза жар огня, что стлался вокруг. «Ради тебя, моя королева, я одолею этот путь! Я выполню то, что обещал!» — и эти слова становились мне подспорьем. Сбежав под яр, мы остановились друг против друга, дыша, как два до изнеможения загнанных зверя. Я вновь обернулся человеком, чтобы он видел перед собой не дикую тварь, а мужчину, который стал ему роднее всех. — Какой ты резвый, однако… Не угонишься за тобой, — вернул я голосу смешливость, а лицу — улыбку. — Победил, признаю. Но какая твоя награда будет? О моей-то мы условились, а о твоей..? Думал, заболтаю, отвлеку. Он отступил к болоту, чавкнув ногами по хлябистой земле. Ощерился, сжал кулаки, готовый направить против меня всю свою разрушительную природу. — Только попробуй подойди. — И не думал… — доверительно понизив голос, попробовал убедить. — Но что же ты хочешь делать дальше? Нырнуть в болото и сгинуть в небытии, не доставшись ни мне, ни себе самому? Умно ли? Мы можем уйти вместе. В бессмертие, в обитель вечной красоты и молодости. Недосягаемые для людей. Разве не об этом ты мечтал? — А ты думал, так легко всё закончишь, тварь блудливая? Думал, ты меня в дураках оставил. А выходит, я тебя… — скаля острые зубы, презрительно смеялся он. — Я охотник, ты ведь сам это говорил. Сын своего отца. — Мм… — скрывая досадное удивление, покачал я головой. — Того, которого ты только что сжёг там, на холме? — Не он. Мой отец как отпустил меня, так и обратно примет. А здесь не хочу ни с тобой, ни без тебя. Ты один ходи по этой земле и мучайся. Или заодно будем мучиться, да только порознь, — судорожно глотая слёзы, прошептал он. Это не он был. Не мой доверчивый маленький друг. Это противник, во веки веков не уступивший мне. И сердце его внимало зову свыше. Яростно горели гордые, безумные очи. Прыгнув на гать, он вытянул руки и ухнул вниз головой в болото. Я ринулся вслед. Воюя с гиблой води́ной, утягивающей на дно, я хватал его, скользкого и вертлявого, точно рыбу. Не давая сопротивляться, тянул наверх и не мог позволить так просто уйти. Последние силы, что ещё поддерживали моё тело и дух, я оставил в болоте. Оно навсегда поглотило мою бесценную добычу. И нечего мне было принести госпоже… Измотанный до предела, я не мог даже прочувствовать всей утраты, которую сулила та ночь. Только опустив перед королевой глаза, качнул головой. — Я сделал всё, что мог… Если бы только она разозлилась, ударила, велела позвать слуг и, заковав меня в колодки, держать впроголодь. Если бы только душа её оказалась сколько-нибудь живой… Право, это воскресило бы во мне надежду. Встав у зеркала, она привлекла меня за плечи, словно хотела приласкать. — Всего лишь одна душа, чего она стоит… Ведь этим уверением ты сейчас пытаешься обелить свою совесть, Марвин? — безошибочно проникала она в мысли. Так и есть. Ей не солжёшь. До последнего не понимал, неужели она, взирая с вышины своего величия, сочтёт этого жалкого, убогого мальчишку — о да, для меня он остался именно таким — важнее своего лучшего и преданного охотника? Она приоткрыла рот, и протяжный вздох напомнил шипение змеи. — Охотник бережёт каждую душу, Марвин. Тебе не понять этого. Ты не готов… Этот голос, эти слова — разорванная струна, хлестнувшая по оголённым нервам. И увидев ножницы, блеснувшие в зеркале, я окончательно уверовал в свой приговор. Мои серебристо-лунные волосы — редкое богатство, дар и гордость охотника, безжалостно срезанные по уши, падали длинными прядями на пол. И амулет, снятый с шеи возлюбленной рукой. Неморгающим взглядом я смотрел на своё несчастное лицо. Сжимал губы, чтобы не сорваться в припадок отчаяния. — Ты не готов быть охотником. Не готов. Не готов… Повторяла, повторяла… Зачем? По тонким лоскуткам ошкуривала сердце. Лучше бы вырвала. Оно мне более не нужно. Право, не нужно… Любое существо (истинно любое!) можно так или иначе, если задаться целью, убедить. Но не её. У всякого человека есть слабости. У неё их не было. Не притворялась, не запугивала, не утверждалась, не принуждала меня к покаянию, а с неправдоподобным спокойствием отвергала. Бессрочно. Или навеки. Я взглянул в чёрную пустоту её глаз и убедился. Не было смысла падать ниц и умолять дать ещё один шанс. Да и во мне на корню изжита такая позорная слабость. Поэтому боль безвыходно ожгла меня всего изнутри, едва не лишив разума. — Куда я пойду, королева? — только лишь спросил. — Туда, где обретёшь приют. Собьёшься с пути — вернёшься к началу. Кратко. Категорически. Мёртво. Простые слова, и каждое — звено сомкнутой цепи загадок. Но я не мог их разгадать… Где обрести мне приют? Я думал, что давно обрёл его. Как пёс, выброшенный из хозяйского дома, я скитался по лесам, бесцельно раздирал мелкую дичь и, не в силах есть, бросал. Солнце жгло мне глаза, вынуждая днём прятаться в залесённых буераках. Проклинал Солнце за то, что оно лишило меня всего — всей отрады, всего счастья на этой земле. Созданиям моей породы не дано облегчить душу слезами, и я, просыпаясь в сумерках, бродил на четырёх лапах и оглушал окрестности пронзительно тоскливым криком. Подбирался к селениям — меня гнали, ибо мои стенания пророчили людям неминуемую смерть. Я стал той жалкой, обездоленной тварью, коей становится всякий изгнанник из холмов.       Тенью блуждая меж городов и деревень, добрел я до Крепости Ллуда, и нищие бродяги и калеки, не утратившие добро в своём сердце, делили со мной кров, кусок хлеба и кружку кислого пива. Одним днём, когда в тесноте и помойном зловонии улиц, кишащих крысами, я доедал свой нехитрый сворованный обед, они нашли меня. Выжлецы — в моих краях так называли собак, коих охотники натравливали специально на лис. — Кажись, сбился с пути, бедняга, — заключил высокомерно-глумливый голос. — Не сам… Ты принюхайся. По наущению женщины. Я всегда знал, что этим кончается… — пискляво хихикал второй. Запертый в холодной келье, называемой отделом по контролю за безнадзорным жнецами, раздетый донага, я жмурился от режущего света, от которого отвыкли глаза. — На чьё отделение ты работал? — сверлил уши гадостный тенорок начальника. Сухопарый, кривой мужичонка с белобрысыми бровями и вылупленными, рыбьими глазами. Не наводили страх пытки, которые могли бы ко мне применить. Ничто среди всего сущего не могло нанести мне более глубокую рану. К чему сопротивляться? Против чего воевать? Я имел в сердце борьбу, стремление и веру. У меня это отняли. Теперь к чёрту всё… Мои растрескавшиеся губы дрожали и кровили от смеха. — В том отделении, откуда я, слово «работать» вовсе не применялось, господин, — ответил я, не выказывая открытого презрения. — Номер, — потребовал жнец. — Простите, вы сказали «номер»? Какой номер? — искренне смутился я. Но не перестал улыбаться: улыбка для них, по всей видимости, была сродни чему-то кощунственному. — Брось валять дурака! — злобно взвизгнул тот. — Имя! — Имя? Но у меня больше нет имени. Разве в вашем цеху не принято отбирать имя, когда прогоняют? Большим удивлением для меня стало известие, что отсюда не прогоняют. Отсюда просто не дают уйти. Ллаур был для меня обетованной землей, и каждый охотник неистово боролся за каждый день жизни там, дарованный королевой. Охотник должен заслужить и оправдать своё имя. А что заслуживать здесь? За чьё внимание бороться? Этих чопорных английских конторщиков, остывших и телом, и сердцем, работающих на обезличенное «начальство начальств»? Тихий праздник они называли смертью. Посвящённых и достойных служить клеймили сухой фразой «пригодный к ремеслу». И за мерило сей «пригодности» брали количество собранных душ да канцелярскую аккуратность. Носили чулки вместо штанов, занавешивали на ночь окна, стригли волосы и прятали под шапочкой, будто странствующие евангелисты. Сжалились ли надо мною в тот первый день, не подвергли никаким мучениям? О, нет. Мне уготовили особое наказание… Мои воспоминания о прошлом попросту не стёрли, как это полагается. Оставили внутри боль, от которой мечтал избавиться. Будто знали. Однако мне не составило труда приспособиться. Дни и ночи напролёт я отсекал плёнки воспоминаний, не оставляя времени для уныния, изучал души людей, как сомелье изучает винтажи и сорта вин. Весь пыл, всё ревностное усердие, с которым когда-то любил её и своё призвание, я направил на однообразную работу — единственное, что у меня теперь было. Отбытый в Департаменте срок, длинною в человеческую жизнь, а то и боле, — тюремное заключение, которое я заслуженно понёс. Делал успехи, меня ставили в пример, называли гордостью Третьего отдела. Молодые жнецы тайно сохли по мне и соперничали за моё наставничество. Но ничьё признание не даст утешение моему сердцу. Так думал я, пока однажды… не встретил его. Среди людей. Да! Это был он — все бессознательные механизмы, ещё не отжившие, подсказали мне. Чутьём зверя я помнил его запах, ни с чьим не сравнимый. Это он. О, Добрый дух, услышавший мои моления!.. Прозревший, как после летаргического сна, я нежданным гостем предстал перед моей королевой. И, тщательно обдумав, изложил: — Солнце вернуло на землю своё дитя, снова подарило его людям. Это значит, я могу попытаться ещё один раз заманить его в ваши владения. А если удача вновь отвернётся от меня… Душа мальчика вознесётся на небеса, в чертоги Отца, как вознеслась однажды. Но, наделённая новым телом, вернётся. Так ему предначертано. Понимаете, о чём я, моя леди? Затаив дыхание, ждал её ответа. — Понимаю, что ты примерил на себя роль Всевышнего, Марвин, — коснулась она меня равнодушно-усталым взглядом. — На его роль не гожусь: слишком заботна она для меня. Вы ведь знаете. И знаете, что ничего более вышнего, после вас, нет для этой Земли, — не унывая, ответил. — Так какое ваше слово? Дадите позволение? Или запретите? Не запрещала. Не давала позволения. Молчала, взглядом и духом отстранившись от меня. Как научиться мне её понимать?! Она никогда не была нежна со мной. Может, это и к лучшему. Может, поэтому моя шкура так груба и прочна. Но ведь именно мне поручила тогда столь ответственное задание. Тогда верила, а после — разочаровалась? Э, нет… Такими непостоянными бывают люди, живущие мгновением, но никак не она, смотрящая сквозь века. Я примирился с участью, мне уготованной. И его. Нашим, одним на двоих проклятьем. Он имел всё, чтобы ценить эту жизнь: чистую память, свежее тело, недолгий век и свободное сердце. Всё, чего не было у меня. И я ненавидел его за всё это. Службу в Департаменте я, конечно, оставил. Но не сжигал мостов. Я сбежал? О нет, меня отпустили. Невозможно? Ха... Я ведь говорил, что любое существо можно так или иначе убедить. Дабы не выносить сор из избы, меня прославили обезумевшим отступником, поправшим вековечные устои Департамента. Что ж, гордость мою это не особо пошатнуло. Он приходил в этот мир, когда близилась година бедствий. Кто-то считал его вторым мессией, кто-то — антихристом, но безжалостно гнали из своей, человеческой, стаи. Одна мысль питала во мне несгибаемую силу: если удастся наконец поймать его, моя госпожа получит безграничную власть над всей Вселенной. И тьма ночи поглотит мир. О, вот оно — моё великое предназначение!.. Я осознал его. И с терпением хищника выждав час его отчаяния, приходил за ним. Его друг. Его спасение. Его смерть. 1346 год.       ...Входил в сырое подземелье в красном плаще палача. Чуя мучительную погибель, он вздрагивал на соломенной лежанке, жался чахлым, изъязвленным телом к камню стены, к которой был прикован. Сил не оставалось в нём даже закричать. Но не снимая капюшона, я прижимал палец к губам. — Занятное дело... Ты излечил столько людей, а себе так и не помог. По их же милости ты здесь. Всё ещё доверяешь людям? — помолчав, садился на пол, к нему поближе, и молвил чуть слышно: — А мне доверил бы, скажи я, что могу помочь тебе? Хорошенько подумай — выбор не из лёгких... 1451 год.       ...И выплясывал на шатком, липком от пива столе в душной харчевне, под хмельной гогот рыцарей-бродяг, утративших честь и славу. Как золото бурбонских лилий утратило свой блеск на их обтрёпанных плащах. — Королева выгнала меня, своего верного, непутёвого шута! Я годы мотался по миру, потом пришёл к ней и говорю: «Возьми меня назад, госпожа. В мире с каждым днём чудеснее, а в твоём замке по-прежнему уныло!» — хохотал я, расплёскивая пиво из кружки. — Эй, ребята! Я что, не заслуживаю счастья? Дайте мне коня, меч и леди! — А рожа не треснет?! — Ну ладно, обойдусь и без коня… — с деланой печалью понурил я голову. — Вот тебе меч! Подброшенный кем-то меч завертелся в воздухе. Я поймал его на лету. — А вот тебе леди! Измученный дорогой и лишениями, потерявший всё, окромя гордости, подобранный по пути «про запас», он косился на меня с недоверием кусачего лисёнка. 1812 год.       ...Иногда я появлялся помпезно, не обделённый людским вниманием. В цилиндре и бархатном плаще с алым подкладом. Из-за поднятого занавеса представал вожделеющей толпе. — Леди и джентльмены, для следующего фокуса мне не хватает… не хватает кое-кого из зала… — таинственно понизил я голос и взглядом из-под чёлки обвёл ложи. Совсем молодой дворецкий рядом с блистательной госпожой, что ежедневно срывает на нём гнев, благородно сдержанный при посторонних. 1918 год.       ...А иногда скромно сидел, пригревшись у буржуйки в гарнизонной бытовке, провонявшей табаком, засыпая под пьяное бормотание комбрига. Дюжий красноармеец с намерзшим на бровях и щетине льдом, постучавшись в дверь сапогом, свалил с плеча на пол что-то лёгкое и недвижное. С той же гордостью, с какой охотники, вернувшись домой, сваливают добычу. — Подарок от австрийцев, товарищ комбриг! — отрапортовал он. — Погиб при исполнении… — с издёвкой протянул комбриг. — Нет! Брошен при отступлении! — радостно гаркнул солдат и загоготал. — Живой что ли?.. Комбриг с ленивым любопытством потрогал носком сапога лицо обмёрзшего юноши. — Ну тогда это по вашей части, дорогой доктор, — зевая, равнодушно махнул он мне рукой. — Приятно было поболтать. Я пройдусь, душновато здесь. Бывайте!       Я вникал людям в души и неустанно совершенствовал сие искусство. Не бросался правдой в лицо, но избегал очевидной, низкосортной лжи. Никого не делил на достойных своего общества и недостойных — о, служба в Департаменте меня этому научила… Давал себе отдых, учился экономить силы, дабы спокойно, ловко забрать то, что надо мне. А отдаться разом без остатка, сгореть до горстки пепла имеет ли смысл? Встречались ли мне за все эти годы другие охотники? Конечно встречались, и они узнавали меня. Порой мы ограничивались парой дежурных приветственных фраз: — Марвин? Я думала, ты давно издох. — Я и сам так думал…       Коротая как-то вечер в трактире за кружечкой эля, я не сразу заметил подсевшего ко мне паренька с мягкими, кукольными чертами лица и роскошной копной пшеничных волос. — Рад встречи, Марвин. Жизнь тебя знатно потрепала. Где же твоя былая красота и величие? Не столько внешность обращала на себя внимание, сколько звучный, манерно-заносчивый голос, как у актера театра. Как же его звали?.. Чёрт, не помнил. Мою улыбку он расценил как желание вступить в диалог. — Всё ищешь милости королевы? Ха-ха-ха. Неестественный смех звенел на весь трактир. — Может, ты стал слишком стар и непотребен для неё? Однако моё молчаливое безучастие его удручало. — Ну да ладно, не бери в голову, угрюмый лис, я шучу. Ты славно держишься. На твоём месте я бы давно плюнул на всё. Слушай… Если здраво посмотреть на вещи, она просто женщина, одна из многих. С твоими-то способностями… ха, если им ещё не подошёл срок, ты обольстишь любую. Что дало тебе это донкихотство? В одиночку тешишь самолюбие, а она не вспоминает о тебе. Но это правда, с её новыми фаворитами тебе не соперничать. Ах, я на себя не намекаю, ну что ты! Ты выглядишь посмешищем, Марвин. Найди другое предназначение, создай семью, заведи детей и живи в своё удовольствие! Я поднял глаза. Медленно наклоняя голову вбок, наблюдал, как заманчиво кожа прелестного лица сморщивается и тускнеет. Рот раскрылся в брезгливом страхе перед собственной гибелью, но даже это чувство у него вышло не вполне натуральным. Хрипло втянув воздух на последнем издыхании, мумифицированное тело свалилось лицом на стол. Я не желал ему зла. Просто от голоса его шибко голова разболелась. Девчонка, что подавала выпивку, подошла к нашему столу и в ужасе зажала рот ладонями, готовая закричать. — Ещё кружечку, будь так любезна, — приветливо улыбнулся я ей, подвинув к краю стола мешочек с монетами.       Найти другое предназначение? Чем бы я ни пытался увлечь себя, всегда и всюду невольно следовал зову, слышному лишь охотнику. И ни одна женщина, ни один мужчина, с которыми я пытался развеять тоску (что кривить душой? Мою любовь многие меняли на деньги), не вызывали во мне чувство того неутолённого голода, что мучил меня, с нею разлучённого. Любовь к ней я носил в своём сердце, как паломник носит веру в своего Бога. В рьяном поиске ответов на вопросы, ведомых лишь ей да вечности, я открывал многие двери тайных лож и орденов, издревле ищущих секреты мироздания. Но неудовлетворённой оставалась моя цель… Я полюбил моё одиночество и терзание. В некоторых вероучениях писано, что пройдя через долгие тяготы и муки, в конце этого пути обретёшь счастье и тем желанней оно будет. И я лелеял мечту о том дне, последнем для этого мира, когда не останется никого, кроме моей Триединой Богини и меня, перетерпевшего всех и всё. И погладит она своей рукой мою облезлую лисью спину и скажет: «Ты мой охотник, Марвин, самый любимый и единственный. Исстрадалась душа твоя. Я исцелю её от всех болей и недугов. Будем с тобою вместе, на равных властвовать над вечностью, над тьмою во тьме — ты достоин этого». И ответил бы я: «Не нужно мне это, госпожа. Я рождён, чтобы служить вам. Я не король, а ваш охотник, верный зверь у ваших ног. Этого мне достаточно для счастья». Двум богам не служат, но если моё Божество самолично освободило меня от службы… И я воздевал глаза к небу и всей душой обращался к какому-то из богов или чему-то сродному, что властвует и слышит. «Узри страсть моих стремлений. Направь меня по нужному пути. Дай мне знак. Один только знак!» И я получил его. Кажется, это было так недавно… Я только начал осваивать похоронное ремесло — Англия в те времена культивировала смерть как особо тонкое мастерство, коим способен овладеть человек. Этого мужчину я встретил в одном из лондонских пабов — далеко не первого сорта, скажем прямо. Странно было увидеть джентльмена его статуса в таком месте. Возможно, дело в том, что тут его никто не знал. Странно было его увидеть ещё и потому, что неделю назад у него родились двое сыновей. А он здесь, совсем один, опьянённый тоской… Виной ли тому недавно проваленное поручение королевы Англии? И поручение весьма серьёзное. Цепной пёс королевы. Любопытное совпадение... «Выпить так много виски и совсем не опьянеть — настоящее Господне наказание. Как мне это знакомо…» — первое, что пришло мне на ум. И первое же, что я произнёс, присев с ним рядом. — Полагаю, моя персона вам не настолько знакома, а мне — ваша, — с изысканным недружелюбием ответил он, едва поглядев на меня. — Немногим. Пожалуй, тем, что мы с вами виновники одного и того же злоключения. Мы не соперники и не можем навредить друг другу. Но — парадокс — вполне могли бы рассчитывать на взаимопомощь. Или взаимовыгоду. Что для вас благозвучнее? Не утруждайте усталый разум, не пытайтесь зараз понять меня. Всякого рода понимание и доверие приходит во время разговора. Можем поболтать. Признаться, я давно не разговаривал по душам с живым человеком. А вы? С минуту-другую помолчав, он поймал мой взгляд боковым зрением. — О чём нам с вами болтать? — спросил он всё так же холодно, но уже без намерения меня прогнать. Не спешил доверять, но загорелся любопытством. О, этот человек так легко своего не упустит!.. — О том да о сём, не применительно ни к чему серьёзному. Важно проникнуться беседой. В своё время, признаюсь, я именно так оттачивал навыки красноречия, — беспечно усмехнулся я. — Вы сказали что-то про Господне наказание? Бог — утешение слабых, — вскоре подхватил он. Право, он чертовски увлёк меня! Ловкий охотник и блестящий игрок. И я, положа руку на сердце, с большой опаской взял бы его в соперники. Хладнокровный скептик, почти что не уступающий мне в нелепой самоуверенности. На мой вопрос, что же управляет человеком, если Бога не существует, он, не колеблясь, ответил: «Теория вероятности». Ох, чудак… Мы довольно легко сошлись. Ни один из нас не ждал тёплых чувств от другого, но это не мешало коротать вечера за трубкой опиума и от случая к случаю услаждать неутолённую похоть плоти. Он с осторожностью шулера открывал мне душу. А я, искусно дразня, исподволь поведывал ему свою тайну, которую он вскоре унесёт с собой в могилу. Я не приближал и не подстраивал ничью смерть, просто все карты поразительно удачно для меня складывались. Не стыдно признавать, что я многому учился у него. Учился просчитывать очередной свой шаг, планировать его на много ходов вперёд, концентрировать внимание на каждой неприметной детали. До встречи с ним я полагал, что давно освоил всё это сам. Не-е-ет… Встреча с ним перевернула мою жизнь. И ценнейшей находкой, ради которой имело смысл проделать столь долгий путь, были его дети. Близнецы, как по мне, сами по себе чудо природы. Этот феномен интересовал ученых во все времена. И я все силы бросил на его изучение. Конечно, не один, у меня были помощники, и в Департаменте в том числе, да-да. Найти себе удобных сторонников не так уж трудно, было бы желание. Совершенно случайно обнаружил это изумительное открытие. И понял, каким глупцом был до сего дня. Два тела. И три души. Я видел многое, но такое… Душа одного из мальчиков, до рождения поделённая на две фракции. Будь я проклят! — Позор моей бороде, о королева, если я снова не прав! — принёс я моей госпоже великую весть. — Таанги — редкостное вместилище двух душ, такие люди рождаются раз в несколько веков. Они гармонично сосуществовали в нём, но не как добрая и злая сторона, нет, всё не так примитивно… Одна из частей её как бы ведущая, а вторая лишь добавочная, своего рода источник совершенствования, катализатор. Я назвал её C4H6O5. Глупо, понимаю… Как формула яблочной кислоты. Не спрашивайте почему — это долгая история. Так вот сама по себе она не живёт, а, погружённая в состояние глубокого угнетения, ждёт, когда доминанта даст ей импульс. Обидно то, что тело, обладая лишь C4H6O5, отделённой от доминанты, абсолютно не защищено от процессов посмертного разложения… Ну да ладно, это не столь важно. Как думаете, где сейчас C4H6O5 нашего мальчика? Я перевёл дух и выждал загадочную паузу. — В болоте. Истинно так. Наше болото — это ловушка. В ту ночь после солнцестояния она застряла там и бессознательно ждёт, когда её примагнитит обратно. Примагнитит… Как нелепо я выразился. Но из сказки слова не выкинешь. Но это ещё не всё, госпожа. Такая, казалось бы, мелочь, но как меняет дело… — Я вертикально поднял ладонь, демонстрируя границу между мирами. — Всё это время я упорно пытался вывести его с этого берега — со стороны человеческого мира. Но если вдруг попробовать, наоборот, с другой стороны..? Может статься, C4H6O5 острее почувствует магнетизм доминанты. Не подумайте, я отдаю себе отчёт, что живой человек перейти границу в ночь после солнцестояния может лишь единожды и надо действовать крайне осторожно. Но отчего не попробовать? К счастью или к сожалению, однако я зашёл слишком далеко — отступать некуда… Королева сидела у зеркала, с терпением слушала, медленно прикрывая сонные глаза. И я почувствовал себя незваным наглецом, ибо перед новолунием ей нужно больше отдыхать. — Далеко зашёл… и всё идёшь, идёшь, идёшь… — чуть шевеля губами, прошептала она куда-то в глубь себя. — А зачем всё это, Марвин? Разве тебя кто-то просил? Зачем?.. Сердце моё упало, как птица, взвившаяся высоко к небесам в своём первом полёте и подбитая шальной стрелой. Нет, меня никто не ни о чём не просил. Я сам. Всё сам. Весело играл с самим собой. «А и правда, надо ли всё это?..» — ненароком отзывалось во мне страшное чудовище — остылый голос разума. Слабея телом, я пошатнулся и упал на колени. На грани сна и беспамятства ощутил, как её ладони обхватили моё лицо. Я смеялся. Почему?.. Наверное, потому, что малостью своей души я всё ещё оставался жив. — Осталось недолго, моя госпожа... — прошептал, вздрагивая от смеха. — Скоро он будет наш. И всё мироздание будет под вашей властью. Как вы и хотели. Лишь вздохнула с усталым удивлением. — Я этого хотела? Ох, о чём ты, Марвин?       ...Мне не к кому обратиться за помощью. Я больше ничего не понимаю. Совершенно запутался, где ложь, а где истина. Все попытки закончить начатое вновь и вновь оказывались тщетны, а все вопросы — безответны. То, что я считал верой в себя, по итогу оказалось тупым, бессмысленным упрямством. Не очень похоже на меня. Но это уже не я. Но кто я есть?.. Ущербная часть меня, которая до сих пор бродит по земле. Пора признать, что я потерпел бесславное фиаско — не прошёл испытание вечностью. Тоска снедает меня от этого признания. Мне больше нечего дать моей королеве, последнее время я приходил к ней в сладостной надежде, что она поможет мне… поможет закончить моё существование. Всему рано или поздно приходит конец, чтобы открыть новое начало. Когда наступит мой конец? От тяжёлой болезни обычно либо избавляются, либо умирают. Забавно. «Собьёшься с пути — вернёшься к началу»... Ах, я помню, помню!.. Где же начало? Не вижу. Ничего не вижу. Ни в чём боле не нахожу удовлетворения ни на минуту. Страх и ненависть порой становятся стимулом к движению. Я не могу испытать ни одного, ни другого. Не помню, не чувствую вкусов всего, что когда-то вкусил. Разнообразные знания и мудрости человечества разрывают мне голову. Но теперь я не знаю, что с ними делать. Я устал. ...страшно устал. ...устал. ...устал. 1944 год.       Маленькая девочка осторожно прошла боком в приоткрытую дверь. Не заметила, как из рук, сложенных за спиной, выпал измятый белый цветочек. Доски пола тихонько поскрипывали под детскими босыми ножками. Сдвинув брови, сознательно смотрела взрослыми глазами. Звук выстрела её не испугал. Юный солдат, недавно нашедший приют в их доме, зябко сутуля острые плечи, стоял у кровати на коленях. Он в нескончаемой истерике перебирал судорожными пальцами по одеялу, будто это его успокаивало. Подойдя, девочка окинула спокойным, наблюдательным взглядом край одеяла, испачканный пронзительно-яркой кровью. Изувеченное пулей лицо друга парень с трогательной заботой прикрыл своим серым кителем, из-под которого выбилась огненно-рыжая прядь. Немыслимо далёкий от игр плохих взрослых людей, он теперь ясно понимал, каково это потерять единственно близкого и любимого человека, который защищал и не давал в обиду, а главное — слышал. Теперь его нет. Совсем нет. Это не вылечить. Другие умирают, но его друг самый сильный и смелый, он не мог умереть! Ведь он пообещал, что никогда не бросит... — «Не плачь», — погладив парня по белокурым волосам, сказала девочка на языке жестов. — «Твоему другу теперь не больно. Давай отнесём его на большой холм и сожжём? Ему будет легче освободиться». Парень вытаращил заплаканные глаза, полные детского, невинного испуга, и потряс указательным пальцем. — «Нет. Огонь — плохо. Огонь сжигает дома. Деревья. Людей. Огонь — война. Огня много. Повсюду. А тут нет огня. Тут его не надо. Нельзя», — скаля зубы, показывал он резкими, яростными движениями рук. Девочка присела рядом с ним на пол. — «Нет. Огонь — это Солнце. Оно защищает меня и тебя. Любит». Она взяла робкую руку парня, погладила в своих маленьких ладошках и прижала к щеке. — «Мы с тобой не такие, как все», — продолжала девочка. — «Люди говорят по-разному и не понимают друг друга. А нам понимать легко. Если ты захочешь, ты можешь услышать много всего. Вода говорит. И деревья говорят. И животные говорят. Надо слышать сердцем». Парень перестал плакать и, заулыбавшись, прижал руку к груди, повторяя жест девочки. Встрепенулся, услышав тихое, тоскливое звучание чужестранной песни за окном и взволнованно хлопнул девочку по плечу. — «Твой дедушка поёт». — «Да. Это знаменитая песня нашей деревни. Про охотника, у которого не было детей. Солнце подарило ему сына. Мальчик рос добрым и послушным. Но однажды он встретил человека с лисьими глазами, который позвал его за собой. Мальчик поверил ему и забыл охотника, который любил его. Когда Солнце поднялось высоко-высоко, он разозлился на людей и устроил большой-большой пожар. И человек с лисьими глазами забрал его и навсегда увёл на другую сторону болота». Парень зажмурился и жадно вчувствовался в красивый старческий голос, плавно скользящий от звука к звуку. О чем-то догадавшись, лукаво повёл глазами. Потом коснулся уха и сердца. — «Ты не услышала. Перед праздником мальчик сидел один, о чём-то думал и плакал. А потом усыпил своего отца-охотника. Не позволил ему выйти из дома в тот день. Понимаешь?»

***

      Я стоял с закрытыми глазами, запрокинув голову, и наслаждался прохладой дождя, стекающего по лицу. Пьянел от этого благодатного чувства, не ведая, который минул час, год, столетие... Стоял на земле, всей душою возносясь в высоту родных гор. В высоту, откуда, будто в первый день Создания, брезжил свет. Как тихо и легко сделалось сердцу, свободному от обид. Разум мой не тяготила ни жажда познания, ни сплетённые в змеиное кодло вопросы-ответы. И я не сдерживал смех лучезарного счастья. Ума ли меня лишил Высокий Дух иль ниспослал мне утешительную смерть? — Ну? Чего шкуру свою трёшь? — услышал привычно жёсткий, но беззлобный голос поблизости. — Жрать хочешь небось? Сейчас, обожди… Старый Дервен подкармливал посланников смерти, забредших на его землю, так же как подкармливал лисиц из леса. Недолго ему на хозяйстве быть осталось, так резонно ли в дорогу помнить, кто друг, кто враг? Он вынес мне из дома знатный обед, завёрнутый в холстину: кусок хлеба, сыр, вяленое мясо да пару лепёшек из жмыха. — А я знал, что ты мощи свои сюда приволочишь, — он оскалил в улыбке щербатый рот и дёрнул носом. — Нюх-то уже на вас... пуще, чем у моего Мадока. Мы присели под крыльцо, спрятавшись от дождя. Единственный, среди людей, кому доверяло моё сердце. — Вона как, гляди! — показал он шишковатым пальцем на солнце, проблеснувшее из-за грязно-сизой тучи над горой. — Солнце уже с тобой заодно. А твоя что… Фу-ты! Баба, как есть баба, что в короне, что без. Чего хотят, кто их разберёт? Пусть себе покочевряжится, нос поворотит, пока не поймёт, что лучше тебя не найдёт. Дождавшись, когда я наемся и, по всей видимости, посмирнею, он сказал: — Я тебе как раз подарочек приготовил. Логрийцы (вот сучье мотало!), ни страха, ни совести нет сюда такого щенка посылать!.. — тихо выругался он. — Мадок во дворе растявкался. Я сразу смекнул, что к чему. Решил позабавиться. «Покажись, — говорю, — у меня двери и окна особым способом заперты. Чёрта с два ты сюда тайком войдёшь». Показался, хороший мальчик. Ещё бумажку мне трясущейся ручонкой показывает. С перепугу мне всё и о своём начальстве, и о дислокации выдал. Тьфу, поздний помёт совсем дрянь, никуда не годный… Подвёл я его к бане. «Там твоя работа. Туда мы его положили. Иди». Он зашёл, а я его запер. «Жди, — говорю, — сейчас придёт местное начальство уши тебе драть. А будешь своей мотыгой махать и баню мне разнесешь, то совсем отрежут, и губы заодно, и всё прочее». Сидит, горемыка, поверил. Сейчас приведу его тебе на утеху. Меня такой смех пробрал, что я уронил голову старику на плечо. — О Англия… В голодный год работников не хватает, а работа не ждёт. «Устали? — пусть о воле вам только снятся сны. Старайтесь иль бросайте работу всю к чертям — всё будет безразлично упрямым дикарям». Скоро передо мной стоял худощавый паренёк. Чёрные волосы, приглаженные до смешной безупречности, как и форма, быстро намокали под дождём, и мне до боли захотелось его чем-нибудь прикрыть. С выражением прилежного ужаса на лице он поздоровался. Смотрел на меня как на кровожадного дракона. Дыхнуть огнём, что ли? Ну нет. Огонь — это не по моей части. Ха-ха… — Приветствую, сэр, — сняв капюшон плаща, церемонно поклонился я. — Вас послали в чужие владения, чтобы спасти прекрасную леди? Опасное испытание выпало на вашу долю, должен признать… Мои ресницы сонно слипались, и глаза различали одни лишь тени сквозь мерцающую муть дождя. Я только хотел подойти ближе. Юнец умилительно неумелым движением выхватил из-за спины свою ученическую косу. Я чувствовал, как заколотилось его сердце. Забавные англичане. Всегда идут куда послали, даже если на край света, даже если по ошибке. Убить бы не убил (хотя кто знает?), но в два счёта мог бы прямо сейчас его обезвредить и забрать то, за чем гонялся без малого тысячу лет. Мог бы. Но, свободный сердцем от былого рвения и жажды, большее, что я сейчас испытывал, — сладостную истому, какую испытывает всякий хищник после еды. Я не думал, не терзал себя мыслями — они будто сами проделывали в моей голове усердную, кропотливую работу. Что-то ещё, помимо мыслей, жило во мне, особенно сильное, неотчуждаемое, чему не отдавал отчёта… — Вижу, твоё сердце не ведает трусости и ты готов драться насмерть за свою милую даму, рыцарь! Что ж, я принимаю твой вызов… — я вычурно вскинул голову и, развернувшись, в полуразмахе занёс косу. Молодой жнец отставил ногу, но на месте устоял. Острый кадык его заходил ходуном, а лоб покрыло тонкими юношескими морщинками. — Ну так неинтересно… — обиженно вздохнул я и обнял косу. — Пропало всякое желание драться с тобой. Ладно, забирай свою даму просто так. — У меня нет времени наслаждаться вашими шутками, сэр… — несмело процедил жнец, обращаясь взглядом к моей косе и находя её для себя пока безобидной. — Да я и не шучу, — сквозь распирающий смех выдавил из себя я. — Бери то, за чем пришёл, и иди домой. Пока я добрый… Хотя подожди-ка. Один скро-о-омненький уговор, если позволишь. Ты читал сказку про дровосека Румпельштильцхена? Нет?.. Эх, ладно, забудь об уговоре.

***

      Пшеница. Вперемешку с дикими флоксами, что ночью особенно душисты. Едва проросшие всходы, и только местами торчали зелёные, младенчески нежные колосья с ещё не вызревшим зерном. Светает нынче рано. Предрассветная хмарь на многие ярды вокруг заволакивала поле, что не видать его конца. В земле, увлажнённой дождем, увязала лапа. Скоро солнце всё здесь прогреет и вызолотит в цвет неизбывного плодоносия земли. — Снова мучает бессонница? — голос овеял спину прохладной тяжестью тумана. Не ожидал. А может, и ожидал... Я вернулся в человечье обличие. — Да… На растущую луну мне немного нездоровится, — улыбнулся в ответ. Она стояла рядом, в пшенице. Всеобъемлющая, прекрасная, неизменная. Это она, да… Мы как будто и не покидали друг друга. Чёрное платье скрывало тело от шеи до кистей рук и туго обтягивало каждую кость. Лицо полностью очистилось от отжившей кожи, и его покрыла новая — полупрозрачная, как молоко тумана. — А ты ведь никогда не искал его по другую сторону… — с оттенком любопытства произнесла она. — Что искать? Там его не было, — без сомнений и угрызений совести ответил я. — Выходит, теперь он там по ошибке? Я интригующе повёл по ней взглядом. — Зачем по ошибке? Не было ошибки… Понимал её с полуслова. По одному только взгляду. Кожей. Сердцем, биение которого растворилось во времени, мною теперь не ощутимом. Понимал, как прикосновение вешней росы, как рост цветочного стебелька. Соприкасался с чёрным бездоньем её глаз, и оно несло мне не тревожный восторг, а одно успокоение, столь любимое душе. Сколько людей-нелюдей прошло за целую вечность мимо меня? Кто они все? Вспомнил бы, да память ни к чёрту... Никого яснее не помню, кроме неё да моего маленького мучителя. Уж любили они меня или нет, но были всё время рядом — этого достаточно, чтобы успокоить сердце. Королева сорвала колосок, поднесла к лицу, внимательно рассмотрела вприщур. — Не пойму, откуда такая уверенность, что Солнце отдало человеку самое дорогое? А если с точностью до наоборот? Не дорогое, а совершенно ненужное небу... В каждой сеялке найдётся семечко, которое не пустит корня. — А я-то всё думал, почему в день засева с берега всегда бросают пригоршню семян, — с иронией усмехнулся я. Она помолчала и боком посмотрела на меня. — Но если прорастёт?.. Что будешь делать? — спросила несколько испытующе. Мне не пришлось долго ломать голову. — Если прорастёт… — я тоже сорвал колосок, аккуратно вышелушил несколько зёрен, ещё настолько зелёных, нежных, что они размазывались по пальцам, и съел, смакуя языком солёную терпкость, напоминающую мужское семя. — Стало быть, не настолько земля оскудела и выстыла. Да вы вряд ли от меня что-то дельное услышите: я не жнец и не особо в этом смыслю… — Ты не жнец, Марвин. Точно нет… Недоговорённость, продолжение которой я так ясно услышал. Она погладила меня по подбородку, как в былые времена, когда я, в лисьей шкуре, ложился у её ног. Я взял её за руки. Не отвергла. Чуть привлекла к себе и прильнула щекою к щеке.

***

      Сухой треск поленьев в камине, как напев колыбельной, отвлекал от шума ливня за окном, что хлестал мерным, непрерывным потоком. Грелль смотрел на огонь, покачиваясь взад-вперёд в блаженном отупении. Глаза жнеца вновь не различали яркости огня, но сердце хорошо её помнило... Исподволь бросал взгляды на Гробовщика, который переодевался у старинного напольного зеркала в резной раме из чёрного дерева. Изумительное тело, донельзя желанное, недолго оставалось обнажённым. Скоро его прикрыл длинный, бесформенный балахон, сильно пахнущий уходовыми средствами для мертвецов. Снова стал живым воплощением прекрасной смерти. — Прибраться бы немного, — хозяйственно оглядев свои небогатые, но дорогие сердцу владения, заключил он. — Не скучай тут. Вернусь, покажу тебе кое-что, достойное твоего внимания… Десять минут назад показывал. Вот ведь ненасытный. Обняв сзади за плечи, прижался к темени долгим поцелуем. По-собачьи пощекотал шею носом, вечно холодным. — Ай! Холодно! Иди ты уже, куда хотел! Парень проводил его из комнаты взглядом довольного воришки. Тихо пикнул оживший пеленгатор на руке, но Грелль даже не обратил внимание. Снял с пледа прилипший волос — серебристый, точно нить паутины. Выдернул несколько травинок из вазочки с сухоцветами. ...шёпотом, необдуманно, откуда-то из глубин сердца, где бережно хранились запретные сказки: — Тлей, соломенный моток, Вяжи крепче узелок, Дымом землю устилай, Сизым пеплом удобряй. Ночью и при светлом дне Сохни от любви по мне…