Тропа центауреи

Заводская работа была легкой, а от того и малооплачиваемой. Человек двадцать размещались перед конвейерной лентой, которую каждое утро приводили в движение. Несколько маленьких деталей за пару секунд следовало собрать в полноценный механизм, лента двигалась, и все начиналось по новому кругу. Однообразные отточенные годами действия, которые мы повторяли на протяжении шести часов. Перерыв на небольшой обед, и вновь потекли вязкие часы работы. К концу дня руки болели, слегка подрагивая, спину ломило, ноги отказывались держать тело, насколько бы легким оно ни было. Как никогда чувствовалась приближающаяся старость. Из соседнего помещения я услышала отборную брань, и сразу поняла, кому принадлежат изощренные фразы, записанные мною в личный цитатник. Криспин по профессии был механиком, и очень даже способным на мой дилетантский взгляд. Ему удавалось за десять минут собирать огромные тяжелые двигатели, в то время как большинство его коллег тратили на ту же работу около часа. Мне всегда казалось, что наш завод с каждым годом убивает его все больше и больше. Как ни посмотри, он был человеком искусства. Это тот самый случай, когда не стоит судить о внутреннем мире исходя исключительно из внешних данных. Криспин поразительно талантлив, у него прекрасный слух, и удивительная способность превращать свои несуразные мысли в глубокие чувственные текста песен. Я готова слушать часами, как он играет на гитаре, перебирая грубыми пальцами металлические струны. Музыка жила в его сердце, она действовала на него гипнотически, одновременно даруя покой и силы существовать дальше. О его любви не только к музыке, но и к леди Лу, знаю лишь я, и не потому, что у него нет друзей. Криспин часто умудрялся находить сомнительные знакомства, правда, обычно такое общение долго не длилось. Наша же дружба была проверена годами, взлетами и падениями, редкими моментами счастья и бездной непрекращающегося горя. Криспин не был мне братом по крови, но в душе я была благодарна Великому Солнцу за то, что он подарил мне прекрасного друга, без которого моя жизнь уже давно потеряла бы смысл. Когда солнце начало садиться конвейерная лента остановилась. Я собрала последнюю деталь, чувствуя привычную усталость. Говорят, человек ко всему привыкает. Нелепость. К усталости и ноющим мышцам никогда не привыкнуть, как и не привыкнуть к тому, что на вечерней службе в храме меня будет клонить в сон, и только бормотание Криспина рядом, не даст провалиться в уютную негу. Я зевнула и поплелась вслед за остальными в сторону выхода. Повсюду слышались разговоры коллег. Самое обычное обсуждение семьи и работы. У кого-то родился ребенок, а кто-то случайно прищемил себе палец, работая с гаечным ключом. Кого-то поздравляют, кому-то сочувствуют, и при этом в каждом слове слышится фальшь. Может это от того, что мы неспособны на полноту эмоций? Люди шли толпой, особо не заботясь о том, что дорожка, выложенная из круглых скользких булыжников, была совсем узкой. До переправы оставалось всего ничего, когда я уловила сладкий сливочный аромат дыма. Не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто шагает позади. — Я узнал, — сказал Криспин силясь поравняться со мной. Сделать это у него не получилось, поэтому пришлось смириться и отставать ровно на один шаг. Он был настолько доволен собой, что даже не видя его лица, я знала – оно светится. Утром около переправы мы потеряли друг друга из виду. Или же я потеряла Криспина, когда он внезапно исчез, нырнув в поток людей. Все привело к тому, что я так ничего и не узнала про внезапное появление автомобиля на наших дорогах. Интерес к этой истории во мне так и не пробудился, но чтобы не расстраивать друга, пришлось сказать: — И что же? — кажется, в моем голосе сквозила еще большая усталость чем обычно. — Я узнал ровным счетом ничего, — хмыкнул он, обдавая меня облаком дыма. Я закашлялась, и Криспин заботливо похлопал меня несколько раз по спине. Раздраженно убрала его руку и, забрав тлеющую сигарету, выбросила в ближайшую канаву. Тот, впрочем, на мое самоуправство не обиделся, все так же излучая жизнерадостность. Насколько это было возможно. — Что тебя так обрадовало? — спросила, не заразившись его оптимизмом. — Фирт вернул мне долг. Я усмехнулась. Криспин только выглядел раздолбаем, хотя на самом деле был трудоголиком каких поискать. У него всегда водилась в кармане лишняя монетка, а добрейший характер не позволял отказывать людям в просьбах. У старика Криспина часто занимали деньги, а вот возвращали обратно их очень редко. И то что Фирт вернул долг (который копился с позапрошлого года, между прочим) событие века. — Уже вычеркнул его из списка? — Обижаешь! Да, Криспин скрупулезно вел список должников, так как не отличался хорошей памятью. И не сосчитать, сколько имен он умудрился записать за все эти годы! Мы подошли к переправе, и выстроились в импровизированную очередь. Заводской городок располагался глубоко в лесу и наш путь обратно на территорию D лежал через широкую реку Иллу. Количество лодок было ограничено, поэтому мы с Криспином смирено ждали пока хотя бы одна из них освободится. Всем хотелось поскорее попасть домой. Я прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму воды и уханью филина где-то вдалеке. До меня донеслось жужжание жуков, кваканье лягушек в камышах и запах сырости. Но был еще один аромат. Далекий, знакомый, безумно сладкий и пугающий. — Гести, — похлопал меня по плечу Криспин. Лодка освободилась, и мы уселись, не забыв поздороваться с Райеном, старым седым лодочником. На какое-то время я выпала из реальности. Сидела, подтянув ноги к груди, и смотрела в никуда. Скука, тянущаяся изо дня в день. Мерзко. Как люди живут с этим годы? Как живу с этим я? Почему опять начинаю чувствовать это угнетающее чувство? Мой тяжелый вздох потонул в шуме течения реки, все началось по новой. Я могу месяцами жить как все, делать то, что от меня требуется, но потом наступает опустошение. Мысли наперебой заползают в голову, делая ее еще тяжелее, чем она есть. Годы проходят, летят как стаи птиц на юг, но ничего не происходит. Ничего не приносит радости, еда кажется безвкусной, запахи ощущаются процентов на десять, даже любовь.… Способны ли мы полюбить? А я, способна? Я знаю точно, что всем своим сердцем люблю отца, так же как и любила матушку, когда она еще жила, и знаю, что они тоже друг друга любили. Но эта любовь для меня ненастоящая, будто бы подделка. В детстве все ощущалось иначе, и я бы все отдала за маленький кусочек жизни без браслетов. Каждый бы отдал. Не найдется в Ипокризе человек, который не хотел бы жить полноценно, но меня от них отличало одно. Смирение. Они смирились с тем, что иначе невозможно, а я, не знаю… даже в свои тридцать с лишним, верю, что когда-нибудь все изменится. Так глупо, наивно и совершенно по-детски.… А может и нет, может все эти мысли ложь, и ее нет во мне ни на грамм. Или же я просто хочу верить? Знаю, что иначе не будет, бесы не исчезнут полностью, пока существуют люди, а кому нужен мир без людей? «Всем кроме самих людей», — шептал внутренний голос. Лодка остановилась, сев на мель. Криспин, как и всегда помог мне выбраться на хорошопротоптанную тропу. Не спеша мы отправились к храму, беседуя о чем-то неважном. Храм Великого Солнца был старой, но искусной постройкой. Он нашел себе пристанище на небольшом живописном пригорке на границе территорий D и E. Если бы я не видела его сотни раз, то сказала, что он больше похож на замок с высокими острыми шпилями и двумя темными башнями, которые так и норовят проткнуть небо. Их соединяло огромное ажурное окно. Каждый раз, когда мой взгляд останавливался на нем, по спине пробегали мурашки. Казалось, что там кто-то есть. Фигура, наблюдающая с высоты за сборищем неотесанных дуралеев. За нами, то есть. Мы с Криспином бредем к западной башне, потому что вечерние службы проводятся именно там. По пути встречаем несколько знакомых охранников. Они плетутся, еле перебирая ногами, с мутными взглядами и полным отрешением на лицах. Мне становиться их жаль, они обязаны посещать не только вечерние службы, но и утренние. Помещение, в котором мы оказываемся сложно описать человеческими словами, ведь именно здесь нашел свое пристанище Великое Солнце. По легенде, даже несмотря на высокие крестовые своды, Великий все равно задевал головой нервюры , и однажды размахом своей руки чуть не сбил один из столбов аркады. На том самом столбе до сих пор зияет трещина, тянущаяся вдоль его длины. Застекленные узкие окна украшались потрясающими витражами, они изображали историю Ипокриза, его становление во времена появления Великого Солнца. Но и самого Великого не обошло стороной появление на витражах. Пока с двух сторон около аркад тянулись ряды каменных скамеек, впереди возвышался помост, с которого посланник каждый день вещает одну и ту же занудную, заученную каждым в этом зале, речь. За его спиной, сложенный из цветных стекол, пристально следил за службой Великий, изображенный в свой полный рост. Людей становилось все больше, поэтому мы поспешили занять одну их холодных скамеек. Минут через семь на помосте появился посланник и зал потонул в неприятной тишине. Этого низенького старичка с дрожащими руками и голосом, знал на нашей территории каждый, поскольку вынужден был видеть его ежедневно. Белое мешковатое одеяние посланника было расшито золотыми нитями. На голове покоился венец, уже давно ставший для него слишком тяжелым. Но, несмотря на возраст, посланник старался излучать то же величие, что и наш покровитель. Правда, получалось плохо. — Безграничное пространство – безграничный поиск ответов, — начал он, — Миром правит Сила! Сотни веков прошло с тех пор, как на нас снизошло явление Великого Солнца. Посланник возвел руки к небу для пущего драматизма. — Когда шестнадцать планет выстроились по его оси и даровали частичку своей энергии. Великое Солнце обрел облик далекий от человеческого, ведь не может Великий сравнится с надоедливыми насекомыми. Эта часть моя любимая. Я, как и все в Ипокризе безмерно уважаю Великого, и благодарна ему за предоставленную защиту. Но когда тебя сравнивают с каким-нибудь комаром, которого легко прихлопнуть.… Хотя что-то в этом определенно есть. — Он взмахнул своими острыми крыльями и расправил освещенные светом руки. Лицо его было скрыто под шлемом кованым из семнадцати золотых лезвий. В детстве отец объяснял мне, что Великое Солнце никогда не снимал свой шлем, потому что один его взгляд был способен выжечь не только плоть, но и душу. — И появился Великий в мире Ипокриз и поклялся стать защитником простого люда! Но даже его время было невечным, — сделал старик паузу, — и чтобы защитить детей своих, Великое Солнце даровал часть Силы простым смертным. Стали их звать Ловчие… — …ловцами на бесов. Не многие смогли принять дар, но те, в чьих жилах течет сила, стали новым солнцем Ипокриза, — заворожено пробормотала я последние слова посланника. — Так окажем почтение Великому Солнцу и Ловчим за мирное небо над головой, — закончил он свою речь. Люди поднялись со своих мест и в один голос произнесли: — Безграничное пространство – безграничный поиск ответов. По капюшону, опущенному настолько низко, насколько это было возможно, барабанил дождь. Ткань была водоотталкивающей, капли скользили по капюшону, перемещаясь к плечам и стекая с рукавов и подола. К вечеру стало сыро и очень холодно, стемнело рано и приходилось идти за Криспином, чтобы не поскользнуться на лужах. Руки грелись в карманах, и я им завидовала. Сама отдала бы сейчас многое, чтобы свернуться и залезть в один большой и теплый карман. Такой карман был, но до него нужно было идти минут десять. Над головой пронеслась яркая молния, а через пару секунд нас оглушил гром. Я вздрогнула от неожиданности. Никогда не любила такую погоду. Дождь прекрасен только когда ты слушаешь его размеренный стук по стеклу около теплого камина, завернувшись в вязаный платок и делая глоток травяного чая из глубокой глиняной чашки. В иных случаях, дождь – это просто вода решившая, что ей нужно полить наши головы именно сейчас. — Ты расстроена, — вздохнул Криспин. Как только дождь начал моросить он снял свой плащ, так что его футболка и штаны насквозь промокли. Мой вопрос: «Что ты творишь?», он проигнорировал, предпочитая отмахнуться и дальше шагать по лужам. Его и без того непрезентабельная обувь совсем размокла. — Нет, — машинально ответила, забыв, что разговариваю именно с Криспином. — Расстроена, — повторил он с нотками осуждения в голосе. — Не надо думать об этом, Гести, — сказал, будто точно знал о чем мои мысли, — оно того не стоит. — Мне все надоело, — сказала и сильно удивилась. Я думала об этом, но вслух никогда не произносила, предпочитая делать вид, что меня все устраивает. — Придет время… — Да-да, помню, — перебила его, пока он снова не завел свою шарманку, — придет время, мир изменится. Знаешь, время может и придет, но вряд ли оно будет нашим. — А это имеет значение? Пока мы шли, дождь почти закончился, тучи начали рассеиваться, и из их объятий на небо выплыла мерцающая белая луна. В ее сиянии глаза Криспина показались мне необычайно мудрыми, будто он прожил сотни веков и точно знал, о чем говорит. Иногда в них проскальзывало что-то странное, еще более безумное, чем обычно. Такие моменты завораживали, невозможно было оторвать взгляд. — Думаю, да, — ответила, и силой воли заставила себя отвернуться. Не хочу говорить другу, что разговоры с ним меня расстраивают гораздо больше чем собственные мысли. — Ты так буквально все воспринимаешь, — вздохнул он и полез в карман за пачкой сигарет. Но его рука замерла, так и не вытащив измятую пачку наружу. Мы как по команде застыли на месте, и уставились на дорогу. Вернее на порог моего дома, до которого оставался всего десяток шагов. Этот дом принадлежал отцу, в этих не слишком прочных стенах я провела все детство, юность, и взрослую жизнь. В память прочно врезалась каждая трещинка, каждый скол. Однажды я споткнулась о ступени на пороге и разбила себе коленку. Нога сильно не пострадала, а вот на пороге осталась небольшая щель. Я очень долго пыталась исправить свою оплошность, но сделала лишь хуже и размазывая слезы по щекам, рассказала все маме. Она не разозлилась и даже не отругала меня, как многие родители бранят своих детей, за каждую провинность. Матушка звонко рассмеялась и взяв черный маркер, пририсовала к щели ножки и голову, чтобы получилась ящерка. Мы назвали ее Фини. Сейчас около Фини, зажавшись в самый угол, дрожало пушистое создание с белым мехом. Большие глаза чистейших горных озер, длинные белоснежные усы, будто бы покрытые инеем, опущенные вниз уши. Первой моей реакцией, было крикнуть: «Какого беса?!». — Какого беса… — очень тихо и насторожено произнес Криспин. — Ты тоже его видишь? — спросила, страшась пошевелиться. — Определенно, — кивнул он, отмирая. В отличие от меня он не испытывал проблем с движением. — Это кот. — Нет, — прошипела я, наблюдая, как Криспин двинулся к неведомому созданию. Оглянулась по сторонам. На улице не было ни души, в соседних окнах еще не загорелся свет, а значит, хозяева либо спали, либо вскоре должны вернуться домой. Я в панике смотрела, как друг медленно приближается к существу. — Остановись, — скатилась до мольбы. Жутко, но не настолько сильно, чтобы браслеты среагировали. Когда мне было лет шесть, я могла дневать и ночевать в библиотеке. Чтение давалось с трудом, но рассматривать красивые книжные иллюстрации мне никто не запрещал. Одну из книг я помню до сих пор, ведь на ее страницах художник изобразил неведомое существо – кота. Он был большой, черный, с янтарными глазами, вертикальным зрачком и острыми ушами. Я впервые стащила книгу, чтобы отец почитал мне про этих чудесных созданий. Мой детский восторг сложно описать. Хотелось если не обнять, то хотя бы один раз увидеть этих грациозных животных. Я попросила отца достать мне его, на что тот мягко улыбнулся, и, усадив к себе на колени, сказал: — Тия, детка, как думаешь, почему ты еще ни разу не видела котов и кошек? — Они хорошо прячутся? — предположила. Папа рассмеялся и отрицательно качнул головой. — Мне жаль тебя расстраивать, милая, но коты и кошки, вымершие животные. Помню, как долго плакала, очень уж было жаль их. Но все это было в далеком прошлом, сейчас же я смотрю на живое подтверждение того, что коты не такие уж и вымершие. Вон, даже шевелится. Криспин присел около него на корточки и протянул руку. Животное обнюхало ее своим розовым носом и стало тереться о шершавую человеческую ладонь. Я сглотнула ком в горле и сделала неосторожный шаг. Криспин продолжал гладить кота, когда мне удалось подойти к ним. — Надо сообщить охранникам, — произнесла быстро и решительно. — Ни в коем случае, — так же решительно ответили мне. — Ты в своем уме? Хотя зачем я опять спрашиваю… Мы только что нашли сотни веков назад сгинувшее животное. В охране лучше знают, что с ним делать. Криспин тем временем взял кота на руки и почесал за ушком. Коту настолько понравилось, что он начал издавать звуки похожие на заведенный автомобильный мотор. — Что с ним? — спросила настороженно. — Давай придумаем ему имя, — игнорировал он мои вопросы, чем неимоверно злил. Бес бы тебя побрал, Криспин! — Зачем? — А как он будет отзываться? — вытаращился он на меня. — Не нести чушь. Никак не будет отзываться, бери его за шкирку и пошли в Охранное Подразделение. — Я же сказал не пойду, — нахмурился Криспин и прижал к себе кота, как ценную игрушку, с которой так трудно расстаться. — Хватит вести себя как ребенок! Тебе тридцать шесть лет, ты здоровый взрослый мужик, воспользуйся хотя бы раз в жизни мозгами! — Не кипятись, — сказал он мягко, заставив меня разжать кулаки. И когда только успела? На ладонях остались красноватые следы от ногтей. — Давай в доме поговорим. Стоило мне оказаться на пороге родной прихожей, как тут же накатила слабость. Я привалилась спиной к двери, наблюдая как Криспин разувается, не выпуская кота из рук. Как маленький, в самом деле. Сняла с себя плащ, закинула его на высокую вешалку, и прошла в гостиную. Отец читал, но уже не газету, а книгу. Старый сборник повестей, зачитанный им до дыр. Он мог пересказать его наизусть, если бы захотел. На наше появление папа не обратил никакого внимания, так что я уселась в одно из кресел рядом с небольшим деревцем можжевельника. Криспин опустился на диван. Кот не нашел себе удобного положения на его коленях, и спрыгнул на мягкий ковер. — И что ты хотел сказа… Фраза застряла в горле, ведь именно в этот момент животное решило опробовать и мои колени тоже. Он запрыгнул и выпрямился, пристально вглядываясь в мои глаза. — Чего тебе? — сказала не слишком дружелюбно, вжимаясь спиной в кресло. Кот фыркнул и свернулся калачиком, не собираясь покидать нагретое место. Криспин тихо рассмеялся. — Вот видишь, — он растянул губы в довольной усмешке. — Ты ему уже нравишься. — А он мне нет, — я потыкала кота пальцем. Мягкий и теплый. Провела рукой по шерсти, кот мяукнул. — Что он забыл около моего порога? — Я читал, что коты способны чувствовать хороших людей. Поэтому не удивительно, что среди всех домов он выбрал этот. Сомнительное утверждение. Криспин основывался только на своем суждении, лично я не видела отличий нашего дома от других. — Так как ты его назовешь? — допытывался он. В этот момент кот выпустил когти и впился ими мне в бедро. Я резко втянула воздух и почти прошипела: — Ник. — Красивое имя, — провел рукой по щетине Криспин, — благородное. — Да нет, — сказала, взглянув на белоснежный комок шерсти. — Надоедливый истеричный кот. Ник. Нику кличка явно не понравилась, он стал возмущенно орать. — Точно истеричка, — убедилась я в своих подозрениях. — Ты к нему слишком строга. — К коту? — моему возмущению не было предела. — Животные обладают силой чувствовать эмоции. Ник ощущает твою враждебность. — Потому что я в шаге от того, чтобы выгнать его обратно. — Но не сделаешь этого. — Непременно сделаю, — разрушила ожидания Криспина. — Сам подумай, одно дело, если бы мы нашли птицу или лесное животное, но мы нашли его. — Не вижу ничего странного. А ведь Криспин и правда, так считал. Для него не было странности в том, что внезапно появилось существо, которое люди уже в течение долгого времени не видели живьем. Но я видела, и от этого становилось не по себе. — Пусть он пока у тебя поживет, а там уже будем решать, что с ним делать. — Если Ник так тебе нравится, забери его себе, — произнесла с долей сарказма в голосе. — Не могу. — От чего же? — Я слишком безответственный. — И чокнутый. — Уникальный. — Не соглашусь, — улыбнулась я и спросила, — Чай будешь? — Только если с шиповником.