Тропа центауреи

У каждого есть тайны, о которых мы молчим. Когда я закрываю глаза, то могу ненадолго забыть о той серости и самобытности, в которой приходиться жить. Могу чувствовать эмоции ярче, и не вспоминать о том, что все вокруг иллюзия и всего лишь жестокая игра подсознания. Хотелось, чтобы все мои видения воплотились в жизнь, но в чудеса я не верю уже давно. Мне было семь, когда отец держал меня за руку и вел по усыпанной желтыми листьями тропе ко Двору Ловчих. Как и все дети в этом возрасте я должна была пройти проверку на наличие силы Великого Солнца. После спасения в лесу, я почему-то решила, что это знак. Сила клубится внутри, стоит лишь немного подтолкнуть и она выйдет наружу. Ребенок, преисполненный веры, что может быть печальнее? Мечта разбилась как стеклянная ваза с цветами, с тем же оглушительным звоном. Обычная, такая же, как все. Оковы обвили мои руки, и на протяжении долгих лет врастали в кожу. Все ради безопасности, ради защиты Ипокриза. Жизнь, которую я себе представляла перед сном, оказалась миражом, и холодный металл браслетов служил тому наглядным подтверждением. День тянулся за днем, и только ночь была ярче звезд. Только сон даровал мне спасение. Шум ручейка заливисто ворвался в голову, стоило мне оказаться на знакомом зеленом холме под цветущим деревом. Чистейшее небо, без единой тучки приветливо улыбнулось. Лучи солнца обрисовали линию подбородка, пробежались по золотистым волосам и заглянули в глаза. Казалось, они спрашивали: «Все ли в порядке у нашего друга?» Я кивнула, приветливо улыбнувшись. Только здесь я могла улыбаться столь широко и не бояться этого. В сновидении мне не суждено стать бесом и превратиться в чудовище людских кошмаров. Поэтому мгновения моего забытья всегда чарующе приятны. Стрекоза пролетела мимо, резво шевеля пластинками тонких крыльев. Поморщившись, от резкого появления насекомого прямо перед носом, я взглянула перед собой. Ждала. Однажды в глубине души поселилась надежда, что жизнь может быть иной. Эта надежда была убита, но ее отголосок остался, и потому я здесь. Темный вихрь пыли закружился в траве, и когда он рассеялся, на том месте высилась фигура. Человек, замотанный с ног до головы в серый плащ. В тени капюшона скрывалось его лицо. Видны лишь руки... вернее кости. Живой скелет. — Где я нахожусь? — спросила фигура. Ее голос был бесцветным, только он не имел здесь окраса, выделяясь на фоне ярко-зеленой травы и голубого неба. — Во сне. — Правда? — она запрокинула голову, разглядывая пролетающий мимо косяк птиц. Капюшон не сдвинулся, будто прилип к голове, — Как странно... А ты кто? — Гестия. Известно ли тебе собственное имя? — Не помню, — равнодушно сказала фигура. Никто не помнил. Они не знали собственных имен, им была не известна их жизнь. И именно утраченные воспоминания я могла им вернуть. — Присаживайся, — указала на мягкую траву подле себя, — Нам предстоит разговор. Фигура не сдвинулась с места, продолжила стоять, сомневаясь во мне, в себе, и даже в этом мире. Я знаю, о чем она думала, о чем хотела спросить, знаю абсолютно все. Мои сновидения даровали ощущение всепоглощающей власти, которой я могла располагать по собственному усмотрению. — Последнее воспоминание, — сказала, привалившись спиной к дереву. Сразу же ощутила, как даже через тонкую светлую футболку, впивается в кожу острая кора, — Поведай мне его. — Я не помню, — сказала она, — ничего не помню, слышишь? — Слышу, — кивнула в подтверждение своих слов, — тогда может запах? Фигура тяжело вздохнула и все же присела на траву. Ее костлявые руки потянулись к скрытому в тени лицу. — Гарь. Большего мне и не требовалось. Я встала, потянувшись, размяла слегка затекшие мышцы, и подошла к несчастному человеку. Да, они были людьми, у каждого своя история одна ужасней другой. Знать наверняка, что не в силах ничем помочь, пытка, если бы они были реальными людьми. Но они не были. Существовали только в сновидениях. Моя рука легла ей на плечо, и фигура вздрогнула. — Дом, объятый пламенем. Ты сгорел заживо. — Малышка выжила, я успела вытолкнуть ее до того, как обрушилась крыша, — голос фигуры стал мелодичнее и глубже. Он принадлежал женщине. — Ты спасла свою дочь, — уверенно произнесла я, — Какой она была? — Чудесной, — теперь в голосе слышались слезы, — в ее глазах я видела смысл жить дальше. — Помнишь ее имя? Я взяла женщину за костлявую руку, чувствуя, как она обрастает кожей. Каждое всплывающее воспоминание делало ее живой. — Миранда, моя маленькая чудесная девочка. Мое сердце сжалось от жалости. Иногда я забывала, что она просто образ, который исчезнет, стоит мне проснуться. Крепко сжала ее холодную руку ставшую нормальной, человеческой. Через несколько секунд пальцы женщины разжались, и на ее ладони лежала маленькая куколка, одетая в белое платье, подвязанное голубой лентой. — А теперь, назови свое имя, — тихо сказала я, убирая с головы фигуры капюшон. — Робби. На меня пристально смотрели глаза цвета кофейных зерен. Волосы Робби были короткими, пряди челки завивались в красивые кудри, впалые щеки розовели. Женщина была прекрасна, и сожаление к ней возросло, задевая вершины скалистых гор. — Отпусти боль, Робби. Живи дальше. Она тепло мне улыбнулась и растворилась в том же вихре, в котором появилась. Еще одна душа, еще один образ. В Ипокризе я чувствовала себя бесполезной, одной из многих, человек-призрак, сливающийся с однообразной толпой. На таких как мы не обращали внимания, потому что все до единого были на одно лицо. Обычные, ничем особо не выделяющиеся. Если бы я пожелала уволиться с завода, мне быстро нашли бы замену. Не существовало бы меня, существовал кто-нибудь другой, похожий. В сновидениях все было иначе. Ипокриз оставался где-то очень далеко, а здесь царил мой мир, созданный моими руками и желаниями. Этот зеленый холм специально расположен настолько удачно, чтобы освещаться солнцем полностью, купаться в ласковом дожде его лучей. Дерево вишни имело очень толстый ствол, чтобы я могла откинуться назад, и насладиться его вечным цветением. Трели маленьких птичек на дереве успокаивали, когда это было нужно, а журчание ручейка дарило свежесть. Эгоистичный мир, но такой прекрасный… Вот только он был не единственным. В моей голове нашлось пристанище еще для одного, абсолютно противоположного. Темного, мрачного, но не менее уютного. Порыв ветра растрепал волосы, которые вечно норовили залезть в глаза. Я стояла в теплом море, приливы которого щекотали щиколотки. В пальцах застревал мелкий песок, иногда чувствовались колючие ракушки под ступнями. Сделала шаг и вскрикнула от боли. Кажется, я наступила на коралл. Они здесь были повсюду. Луна выделялась светлым пятном на черном, похожим на бездну, небе. Ее мерцание мне напомнило искры в глазах Криспина. Да уж, пора завязывать с философскими разговорами, а не то часть безумного характера друга оставит свой отпечаток и на мне. — Аль? — позвала я. Знала, что он здесь, но не хотела оборачиваться. Ничего нового позади не появилось, а здесь теплая вода и родная улыбка луны. Решив, что сегодня буду сидеть не просто на песке, а на мокром песке, опустилась прямо в воду. Вытянула ноги, позволяя им скрыться от недружелюбного ветра. До чего же приятно! В такие моменты понимаешь, что сон – это жизнь, которая могла бы у тебя быть, если бы ты не существовал в иной реальности. Раздался плеск воды. Слева от меня появился Аль. Высокая фигура с костлявыми руками и слабым спокойным голосом. Он опустился рядом. Мимо проплыла маленькая серебристая рыбка, задевая его руку своим плавничком. — Щекотно, — сказал Аль. — Ничего? — спросила, повернувшись к нему. — Ничего. Наша небольшая традиция. Я знаю его гораздо дольше кого бы то ни было, дольше Криспина и даже родителей. Как такое возможно? Без понятия, если честно. Просто я помню его с самого рождения. Мне было несколько месяцев, когда я появилась около моря. Аль подошел бесшумно, его невысокая детская фигурка склонилась очень низко. Из-за капюшона невозможно было разглядеть лицо, я до сих пор не знаю, как он выглядит. — Ты поможешь мне? — спросил Аль дрожащим голосом. Он был напуган, не понимал, что перед ним малое дитя. Но он и сам был ребенком. Можно ли сказать, что мы росли вместе? Думаю, да. Он был моим самым первым другом, и единственным кому я не смогла помочь. А еще Аль знал свое имя. — У меня дома живет кот, — сказала, силясь улыбнуться. — Странно, да? — Разве? — Я их видела только на картинках. Не думала, что сохранились экземпляры. — Говоришь как так, будто коты – это вещи. Я удивленно взглянула на него. — Нет. Просто они вымерли. — Правда? — он не удивился, скорее, спросил из любопытства. — И что думаешь делать? — Отдам его в подразделение. У меня нет сил с ним возиться. — Легче не станет. — Станет, — возразила не ради спора, а потому что действительно так считала. Но и Аль не спешил соглашаться со мной. — Хватит бояться, — сказал он в конце концов, — брать ответственность за чью-то жизнь всегда страшно, но лучше так, чем мучиться потом угрызениями совести. — Со мной такое не происходит. Аль рассмеялся, а я нахмурилась. И что смешного? Чистейшая правда с малой примесью лжи. — Ты так забавно пытаешь врать, у тебя никогда не получалось. — Я не вру, — выпрямилась, грозно вглядываясь во тьму под капюшоном. — Мне все равно, что будет с животным. — Да, — внезапно кивнул Аль, — ты и не вспомнишь о нем, пока не случится что-нибудь ужасное. А потом начнешь винить себя. Попробуй бороться со своими фобиями. — Не хочу, — ответила, уткнувшись лбом в собственные колени, — в моей голове живут страхи и пока они существуют, я чувствую себя живой.