Черти бегали по школе

Юноша и девушка сидели, обнявшись, на берегу реки. Уставшие от скорости, дышащие покоем. Мотоцикл исчез, но стоило им захотеть – и из тумана мог соткаться новый. Сейчас они не хотели. Девушка сказала: – Марк, мне приснилось, что у нас был сын. – Странно, – проговорил Марк. – А мне никогда не снятся сны. – Я звала его Олень. Знаешь, почему? В два года он знал все буквы по кубикам. Помнишь, у нас были кубики с буквами, ещё те, в которые я маленькая играла. Не помнишь? Ах, да, это сон… Ну, вот, я думала, что малыш механически заучил буквы. А он в свои два года взял со стола книгу и прочитал написанное на обложке. Он прочитал: «Олень». Хотя мягкого знака я ему не показывала, но он сам понял, как с ним надо обходиться. Забавно, правда? – Неправда. – Что? – Неправда. У нас никогда не было сына. Я его не помню. – Но это же сон! Я рассказываю тебе свой сон. Ой, смотри, смотри – вон там, у воды. Олень… Лёшка подумал, что мать узнала его. Назвала по имени. Он обрадовался. И радовался секунд десять. До того момента, как Марк сказал: – И впрямь олень. Рога какие роскошные! Лёшка опустил голову и увидел в тихой воде отражение красавца-оленя с похожими на яблоню рогами. И с грустью понял, что, как бы ни старался, он не сумеет ничего объяснить этим молодым людям. Только испугает их. Всё же он пошёл к ним, наклоняя рогатую голову и пытаясь на ходу проговорить: – Мама, папа, я ваш сын. Если не верите, попробуйте поднять меня, я вешу меньше, чем кажется, – не как олень, а как человеческий мальчик двенадцати лет. Это закон сохранения массы. Ну, пожалуйста! Мама! Мамочка! Хоть ты узнай меня! Голосовые связки животного плохо слушались его, ведь они совсем не приспособлены для человеческой речи. Байкер и его подруга смеялись, гладили нежно-мягкую, словно замшевую, оленью шею, ласково щекотали за ухом, украшали венками ветки рогов. Давали с ладони вкусный круто посолённый хлеб – и он брал кусочки тёплыми влажными губами. Но всё это было не то, чего ему хотелось. Они забавлялись с ним как с живой игрушкой, как с домашним питомцем, и это было обидно. Мать и отец не узнали в олене сына. Впрочем, они вряд ли узнали бы его и в мальчишке-подростке. Похоже, мама помнила его только малышом, а остальное время, вплоть до прошлогодней гибельной поездки, стёрлось из её памяти. Да и кроха-сын, научившийся читать в два года, был теперь только сном. А для Марка Лёшка не существовал вовсе. Он не помнил ничего, ему не снились сны о прошлом. Наверное, потому что он здесь уже двенадцать лет, а мама – только год. Пройдёт ещё немного времени – и она его забудет. И он сам забудет свое прошлое, привыкнув к оленьему облику. Но он же не собирается остаться здесь навсегда! Он не умер, этот бородатый врёт. Врёт… Увидеть бы Синекота, расспросить его обо всём. Уж он-то знает правду.